Блуждающий огонь

      Гнездом разврата оказался старинный одноэтажный особняк на тихой Спиридоновке. Как-то неожиданно по-южному шумели деревья в тёмном саду, пахло мокрой землёй. В передней, едва войдя и отпустив немолодого слугу, N замер, и возникла короткая пауза, прерывать которую Эверт не стал. Всегда, и особенно теперь, любопытно было самое начало, первый шаг, первый поцелуй. Они многое говорили о человеке, иногда даже больше, чем всё, следующее после. Сам опьянён не был, этого и не ждал — теперь не умел этого достигать при всём желании; редкие, короткие проблески, на которые потом досадовал, не стоило учитывать. Ничего фальшивее и пошлее нельзя придумать, чем изображать желание, но всё же зачем-то ведь поехал с ним? И N трогал слишком медленно, слишком легко, чтобы можно было на мгновение этому не поддаться. Только хотел коснуться его в ответ, как N отстранился, даже не поцеловав, и отступил.       — Иди за мной, мой хороший, — прошептал он, маня за собой.       — Мы не переходили с вами на «ты», — усмехнулся Эверт.       И пошёл за ним, бесшумно и мягко ступая по ковру.       В неожиданно по-аскетичному обставленной комнате, будто не до конца обжитой, — только и убранства, что кровать да медвежья шкура у голландской печки, неровно горели свечи. Эверт ладонью провёл ему по слегка припудренному лицу, но N отстранился и сделал несколько плавных шагов назад.       Это его дразнящее отступление снова взволновало. Безо всякой прелюдии N скинул с себя сюртук и растянулся на шкуре, глядя выжидательно и почти не пьяно, и вся цепочка его мыслей, довольно легко прослеживающаяся, стала неважной. На его провокации хотелось поддаваться. Эверт опустился на колени рядом с ним, почувствовал ласковую мягкость меха под ладонями. Не далее, как пару часов назад, хотел уйти в загул с Алонсо и никогда из него не возвращаться. Представляющийся теперь вариант был не хуже, хоть и совсем другим, из другой жизни, и совмещать их не получилось бы, даже будь у Эверта действительно не одна жизнь, а две.       — А ведь я вам совсем не доверяю, — весело сказал он и аккуратно потянул зубами кончик галстука-бабочки.       Нежный, чуть сладковатый пудровый аромат, французский, надо думать, был подобран со вкусом. Эверт с любопытством приник к чужой разгорячённой шее. Всё равно игра, но игра приятная. N тоже, казалось, наблюдал, и наблюдал с ответным любопытством, не торопясь действовать, но добраться до жёсткого воротничка всё же не дал, потянулся навстречу и наконец-то поцеловал. Целовать доводилось многих, было по большому счёту всё равно, кого. Но все были столь разными, что можно было писать книгу. Иные были как мрамор, другие — как пучок сухой травы, третьи — как персик, четвёртые — как расплавленный воск. Одних целовать было всё равно, что целовать пустоту, а от кого-то в памяти оставалось ощущение безжизненной, заживо тлеющей плоти. Больше всего нравились лёгкие, летние, как букет полевых цветов или глоток хорошего шампанского. А каков сам — знать было не дано, и об этом даже слегка жалел. Может, холоден, как змей?.. N оказался мягким и на удивление живым, похожим на тёплый пунш, а от его неторопливых прикосновений к шее даже сквозь привычное «ничего не чувствую» всё же нет-нет и накатывали ласковые волны. Даже не столько от них, сколько от самого отсутствия спешки, от наслаждения мелочами и деталями, которое читалось в его слегка поплывшем взгляде. Поймав его, Эверт отстранился. На лоб упала прядь, но убирать её не стал. Даже слегка больно было оттого, насколько эта встреча ничего не изменит, больно, но и спокойно. Оставалось взять от неё хотя бы то немногое, что она способна была дать.       — Только не вздумайте в меня влюбляться, — полушутя сказал Эверт.       — Я уже влюблён. Но это вас ни к чему не обязывает. Я влюблён во всех своих мальчиков.       — Спасибо, мон шер.       Ожидал от него чего угодно. Неосторожных и глупых слов, громких фраз, грубых и резких жестов, неловкости, или, ещё хуже, — попыток эту неловкость скрыть. Ничего этого не последовало. N ласково провёл за ухом, обхватил за плечи, и Эверту отчего-то казалось, что всё это происходит с ним будто в первый раз. Ладонь N плотно скользнула по внутренней стороне бедра.       — Вы так и будете одетым?       Не дожидаясь ответа, он одной рукой небрежно принялся расстёгивать пуговицы жилета и рубашки, и Эверт позволил это, замерев над ним. Прикосновения рук N были приятны и пускали по спине холодок. Когда он медленно развязал галстук, и, не снимая, притянул за его концы к себе, Эверт вздохнул. Поцелуй вышел медленным и лёгким, как раз таким, как нравилось. А когда N перестал сжимать концы галстука, отпустил и томно откинулся обратно на шкуру, прикрыв глаза — расслабленный, мягкий, окончательно растерявший или, скорее, отодвинувший свою суетливость, Эверт не жалел уже ни о чём. Сначала под его жадным взглядом неторопливо разделся сам, потом бережно, как обёртку, развернул его расстёгнутое платье, спустив с плеч подтяжки и рубашку, погладил мягкие предплечья и провёл языком от живота, покрытого золотистым пушком, к ямке между ключиц. Привычное и приевшееся казалось с ним неожиданно новым и притягательным. N положил руку на спину и тихо постанывал, и его — наигранное ли, искреннее ли, — волнение передавалось и Эверту. Расстёгивать брючные застёжки зубами было неудобно, но иначе не хотелось. N был возбуждён, и прикладывать к этому усилий не потребовалось. Рывком избавив его от остатков одежды, Эверт укусил его за бок, N вздрогнул и открыл глаза, но не прервал, а вместо этого впутал пальцы в волосы и сильно сжал. На фоне тёмного меха черты его светлого лица казались даже отчасти утончёнными. Эверт поцеловал его в скулу, и пальцы разжались, мягко погладили по голове — забытое, ласковое ощущение, почти неуместное теперь. Осознание, что N подцепил его, как уличного мальчика, пусть и не заплатив денег, дразнило и волновало, и, вопреки логике, не вызывало омерзения. Эверт слегка развёл его ноги, оказавшись между, и ладонью провёл по горячему животу. Грудь N часто вздымалась. Мелькнула мысль — сколько таких, как он, случайных, где-то подобранных «мальчиков», у него было? Нет, это было неважно, и перспектива быть одним из них ничуть не задевала самолюбия. В происходящем виделось лишь что-то в меру отвратительное, но оттого только более распаляющее. N, почти не имея определённого лица, не имея даже имени, виделся тенью, такой же, какой был и сам, но тенью весьма симпатичной, молниеносно преображающейся из мягкости в жёсткость, от простоты к утончённости. Да и нужно было сейчас более всего именно такое.       — У тебя очень нежная кожа, — сказал N, вновь без позволения срываясь на «ты», и Эверт довольно осклабился в ответ, сжал пальцы у него на плече, склонился и снова поцеловал его, почувствовав бархатную мягкость губ, только внезапно не его, а своих собственных.       Неожиданное это ощущение поразило, и Эверт замер, не разрывая поцелуя. Ладонь N плотно проскользила по спине, и будто впервые стало очевидно, насколько кожа действительно нежная, как её, должно быть, приятно гладить, и как же он, в самом деле, чертовски красив… Под ладонью рождались мурашки, тонкими иголочками щекотно покалывало спину там, где касались чужие пальцы. Было совершенно всё равно, кто рядом, но было приятно, как не было ещё никогда, или, может быть, когда-то совсем давно. В упоении от собственного тела и собственной красоты, в сладком приступе игривой щедрости хотелось доставить N удовольствие, посмотреть, как он теряет голову.       — Нравлюсь? — спросил бархатно, осознавая, что прекрасен, и пьянея от этого осознания.       — Да. Нравишься, — N изогнулся и за шею притянул к себе.       — Вот как, — мурлыкнул Эверт и почувствовал, как уголки губ сами собой дёрнулись вверх в хищной улыбке. — У вас есть кисть?       N оказался умнее, чем представлялось вначале. Не спрашивая ни о чём, он поднялся, отпер дверь и вышел, не удосужившись даже накинуть на себя что-нибудь. Вернулся с тонкой небольшой кисточкой — мягкой, то, что нужно, — вручил и сел обратно, глядя с любопытством и ожиданием. Эверт молча надавил на его плечо, заставляя лечь, подцепил шёлковую полоску своего галстука и завязал N глаза. Тот не сопротивлялся, но перед тем, как был уложен на шкуру, успел жадно огладить Эверта по плечам и груди горячей ладонью. Своего тяжёлого дыхания он уже не сдерживал, и предпочитал его словам, но Эверт всё же ласково предупредил:       — Лежите тихо.       С умывального столика Эверт взял кувшин с водой и, обмакнув кисть, легонько провёл её кончиком N по шее. Тот напрягся и замер, а потом шумно вдохнул сквозь зубы и запрокинул голову. Рука его сделала неясное движение, будто он хотел схватить, но упала обратно на шкуру, вцепилась в мех. Эверт беззвучно засмеялся и скользнул кисточкой ниже, спускаясь к груди, выписал на ней несколько узоров и легко подул на оставленные влажные дорожки. N вздрогнул, что-то невнятно проскулил и снова сделал попытку схватить Эверта за руку, но Эверт поймал его запястье, поцеловал и мягко прижал к полу. Чуть изогнувшийся, растрёпанный, с завязанными глазами N определённо был интересен, а прикосновения кисти, Эверт, казалось, ощущал на себе, пока покрывал его невидимой вязью, неторопливо спускаясь ниже и изредка заменяя кисть языком. На то, что творилось с N, можно было смотреть бесконечно. Изнемогая, он цеплялся за мех, загнанно дышал, но прерывать и не думал. Не давая ему разрядки, всё больше любуясь изгибами его тела и чувствуя, что дыхание сбивается уже и у самого, Эверт дразнил его, погружённый в медитативное состояние, и длилось это целую сладкую вечность, пока N, прекратив метаться по шкуре, не рванулся вперёд, срывая повязку. Налетев, он обхватил Эверта и крепко вжался в него, глухо простонал в плечо.       — Да вы как мальчишка, — с усмешкой проговорил Эверт, в глубине души не имея ничего против. — Я ведь вас даже не трогал. Потрудитесь меня вытереть.       Горячее дыхание в плечо постепенно замедлилось, хватка ослабла. N нашарил в кармане сброшенного сюртука тонкий белый платок, и, обмакнув его в кувшин, вытер Эверту живот, влажно и мягко коснулся губами шеи, скользнул ладонью по спине. Глаза его были подёрнуты сладкой, пьяной поволокой.       — Я в тебе не ошибся, — шепнул он на ухо и провёл большим пальцем по губам.       — Мы не переходили на «ты», — напомнил Эверт.       — Безумие, — прошептал N, восхищённо его разглядывая.       Под его взглядом хотелось улыбаться пьяно и развратно, любоваться собой, смотрясь в его глаза, как в зеркало, без необходимости видеть себя, чувствовать бархат собственной кожи под его пальцами и мягкую силу собственных рук. И не случалось такого, дай бог памяти, последние полтора года точно. Вновь опрокинутый на пол, N утянул за собой. N был мягкий и податливый, хоть и чувствовалась в каждом его движении умение быть и совершенно иным, и какой он настоящий, нельзя было и не хотелось понять. Пока достаточно было того, что он цеплялся за шею и очаровательно, чуть театрально прикрывал глаза. Фальшиво ли? Возможно, но это ничуть его не портило. Эверт склонился к нему и, сильнее вдавив его в мех, укусил в шею, удержал дёрнувшегося было N и приник уже к губам, не давая отстраниться. Эта игра, начинавшаяся как почти заурядная интрижка от нечего делать, теперь нравилась и самому. Получилось откинуть все мысли и просто быть, как зверь, даром ли N упоминал его. Горячо целовал его в шею и прикусывал, и не старался специально сделать приятно, но это получалось само, судя по тому, как ломано и порывисто N изгибался на полу. Нравились всегда другие и хотелось других. Тоже старшие, — эти поумнее и поспокойнее, — только не такие наглые и более утончённые, но что с того? Теперь было хорошо, и глупо было бы это отрицать. При всей наглости и скользкости у N была восхитительно горячая кожа, отточенные жесты, подёрнутое дымкой лицо, становившееся время от времени весьма красивым. Недостаточно во вкусе Эверта, чтобы забыться, но такой роскоши давно уже не знал. Достаточно, чтобы ни о чём не жалеть и вполне искренне целовать его и вбивать в шкуру, то резко и яростно, то медленно и нежно, но без изысков. Голос его отдавался в ушах и пьянил, и сам он теперь казался подобным мышонку в когтях у коршуна, и ему это, чёрт возьми, нравилось. Так почему бы не дать ему этого? Почему бы не целовать горячую шею, не сжимать до алых отпечатков мягкие плечи, не прикусывать тонкую солоноватую кожу там, над ключицами, не доводить его второй уже раз до финала, чувствуя в первую очередь, насколько прекрасен и роскошен сам. От голоса N, развратного и вольно гуляющего от щенячьего поскуливания до неожиданно бархатных ноток, кружилась голова и хотелось вцепиться в него крепче, вгрызться, исцеловать его лицо, потасканное и всё же милое, запутать пальцы в растрёпанных волосах и дёрнуть посильнее, почти влюбляясь, но всё же не перешагивая грани.       Потом лёг рядом с ним, меланхолично прикрыв глаза. Сердце стучало глухо и уверенно, томная слабость растекалась по телу. Нравился N, нравился, но не настолько, чтобы теперь чувствовать к нему какую-то привязанность, и это было славно. И всё же ощутил с ним то, давно забытое, пьянящее. Свою силу и гладкость своей кожи, красоту глаз и манящее очарование, таящееся в уголках губ. N заворочался и сел, положил горячую руку на грудь, плотно скользнул вниз. Чуть выгнувшись, Эверт довольно мурлыкнул.       — Не хочу оставаться у тебя в долгу, — сказал N. — Позволишь мне поиграть с тобой?       — Я не испытываю к тебе чувств, и поэтому мне до известной степени всё равно, что между нами происходит и как, — откликнулся Эверт, приоткрыв глаза. — Лишь бы это было не скучно и со вкусом.       — Так-таки и всё равно?       — Всё может быть ядом или лекарством, зависит от дозировки.       Продолжить N захотел уже в постели. Снова стал немного нервозен, ушёл в себя, задышал взволнованно и шумно. Вполне походил теперь на состоятельного сладострастника, таскающегося по бульварам, баням и публичным домам, но не растерявшего остатки вкуса. До того отвратительно всё это было, что пленяло. Тёплыми ладонями он, не встречая возражений, обхаживающе огладил грудь, плечи и спину. Эверт сидел к нему спиной, подогнув под себя ноги, и по губам сама собой ползла лёгкая улыбка. Основания шеи коснулся горячий язык, скользнул за ухо. N провёл по щеке, задев холодом перстенька, переложил руку на затылок и сильно потянул за волосы, заставив запрокинуть голову. От того, насколько медленно и неторопливо он предпринимал каждый следующий шаг, становилось пьяно и хорошо. Не отпуская волос и снова заводя, N обнял со спины, прижался к шее, поцеловал, обдав горячим дыханием.       — Ты ведь не хочешь, чтобы я вмешивался, да? — усмехнулся Эверт.       — Нет, не хочу, — прошептал N и отпустил, но лишь затем, чтобы толкнуть на спину.       Шею холодили следы чужих поцелуев, спускавшихся ниже. N был похож на слепого, постигающего окружающий мир исключительно на ощупь. Ладони его, сначала гладко и плотно скользящие, теперь сжимали, должно быть, до синяков. Потом он снова вернулся к лицу и провёл кончиками пальцев по щеке.       — Ты всегда остаёшься таким невозмутимым? — спросил он, тяжело дыша.       — Хочешь проверить? — лукаво прищурился Эверт. — Я и сам не знаю, получится ли у тебя.       — Почему ты сказал, что можешь позволить мне всё оттого, что ничего ко мне не чувствуешь?       — Я сказал не так. Впрочем, неважно. Лучше заранее испытывать лёгкое безразличие к тому, с кем делишь постель, нежели разочаровываться в том, кого любишь.       N замолчал, осмысливая сказанное, а потом рассмеялся, уткнувшись лбом Эверту в плечо.       — Боишься разочарований?       Эверт мягко и тяжело ударил его по щеке, за волосы поднял его голову и весело вгляделся в глаза.       — Я, кажется, говорил тебе не лезть мне в душу. Это не страх, мон шер. И потом, мне давно уже не в чем разочаровываться.       — В таком случае, я принимаю вызов, — мурлыкнул N.       Оказываться снизу не любил и не привык, но на сей раз и впрямь было всё равно, а почему — так сразу и не разберёшь. Может быть, слишком приятно было снова чувствовать, насколько красив, отражаясь в чужих глазах и зная, что всё это совсем не всерьёз. Настолько не всерьёз, что это освобождало и от собственных предпочтений, и от ограничений, что сам себе выстроил, и от прошлых воспоминаний. В разбавленной неровным светом свечей полутьме всё казалось эстетичнее. N, с бисеринками пота на лбу и с затуманенным взглядом, собственная рука, вцепившаяся ему в волосы, и, надо думать, и сам, бледный и томный, с повёрнутым чуть вбок лицом и слегка прикрытыми глазами, на сбитом покрывале. N снова потянул за волосы и, открыв шею, стал вгрызаться в неё поцелуями. Не сказать, что происходящее не нравилось, хоть и предпочитал другое. Теперь было действительно всё равно, и даже удалось забыться и впасть в транс от его медленных глубоких движений, и удерживать собственное дыхание не считал нужным.       — Хочешь, позову лакея? — спросил вдруг N, не останавливаясь.       — Зачем? — выныривая из забытья, Эверт с весёлым удивлением приоткрыл глаза.       — Подержать свечку, конечно… Иногда это приятно волнует.       — Пока мне хватает тебя одного. А ты не боишься, что он, надержавшись свечек, случайно расскажет кому-то? Медленнее, чёрт бы тебя…       — Он не расскажет, — засмеялся N. — Он немой.       — Остроумно, — фыркнул Эверт. — Но жить с немым, должно быть, не всегда удобно.       — Я тут не живу. Это специальный особняк… Для свиданий, — взволнованно и отрывисто шептал N. — Ох, что мы тут устраивали… Впрочем, вскорости я намерен его… Снести и построить здесь что-то более… Современное. Доходный дом, скажем.       Эверт уже не слушал. Потянув N на себя и вцепившись ему в загривок, он глухо застонал и укусил его в шею, а потом обессиленно упал обратно на подушки. Хотел было отстранить от себя N, но тот не заставил себя долго ждать и вскоре опустился рядом. Некоторое время лежали в молчании. Блаженная пустота, царившая в голове, всё не отступала.       — Чего ты хочешь сейчас? — спросил наконец N.       — Спать, — откликнулся Эверт. — А потом выпить кофе.       — Хорошо, завтра я велю подать тебе кофе.       — Ни в коем случае. Я не останусь на ночь, — Эверт лениво завозился, поднимаясь, и слез с постели. Всё ещё слегка пошатывало.       — Почему? Уже совсем поздно. Я буду рад, если ты останешься.       — Нет, мне недалеко, — сказал Эверт, одевая рубашку и припоминая, что такое уже было с ним когда-то давно, и вот теперь N конечно начнёт удерживать, а этого не хотелось. — Я не люблю оставаться.       N тоже встал с постели и подошёл ближе, тяжело, почти хозяйски положил руку на плечи.       — Тогда дай мне свой адрес.       Эверт хотел было промолчать, но лисьи улыбнулся и зачем-то всё-таки назвал. Всё равно это ничего не изменит, так почему бы не дать? N, надо полагать, забудет его прежде, чем Эверт уйдёт. Перед тем, как вышел, N прижал его к стене и, смешно привставая на цыпочки, крепко, медленно поцеловал, почему-то в щёку, провёл большим пальцем по шее.