Блуждающий огонь

      Собираясь в университет, Эверт быстро пробежал глазами поданную горничной записку, усмехнулся. N в своих привычках был постоянен, и временами это почти раздражало. Взять хотя бы эту манеру не предлагать время и место встречи, а уведомлять в последний момент, как о деле решённом. «Panthère, приезжай сегодня в семь к «Яру».» — ни вопроса о том, удобно ли, ни времени на размышления. Совершенно очаровательная наглость, и вполне в его духе. В иные разы Эверт подобные цидулки оставлял без внимания, не думая, разумеется, менять ради них своих планов. Сегодня, впрочем, было удобно, и настроение не препятствовало.       Пока ехал в пролётке, приятно шуршащей по сырой и блестящей от дождя брусчатке Петербургского шоссе, на четверть часа позже, тая в губах улыбку, вспоминал события последних двух месяцев. Определённо, связь с N, который так и не пожелал раскрыть своего имени, оказала благоприятное влияние. Больше не хотелось ни умирать, ни уходить в монастырь, и к самой жизни и событиям её, к её буйствующему и цветущему естеству вновь появился вкус. N вызывал смешанные чувства от раздражения и брезгливости, порой через безразличие, до страсти, вязкой и терпкой, как чёрное южное вино. N не скрывал, что Эверт у него не единственный, и не преследовал вниманием, но регулярно давал о себе знать, и почти каждая встреча с ним наполняла пьянящей и дикой силой. Тем не менее было в нём и нечто отталкивающее, но это только сильнее распаляло и парадоксальным образом наоборот, притягивало к нему.       В «Яре», неизменно шумном и до отказа набитом подгулявшим купечеством, студентами и богемой, с порога проводили в отдельный кабинет, откуда узнали — бог весть. N был уже там, развалился на диванчике за столом, заставленным яствами, и курил пахитоску в длинном мундштуке. Очевидно, он либо был уверен, что Эверт придёт, либо не слишком переживал бы в случае иного исхода. Оторвавшись от мундштука, он хитро улыбнулся и протянул руку. Сладко пахли левкои.       — Иди ко мне, — сказал N после того, как Эверт поцеловал ему запястье. — Как твои дела? Где был?       Вместо ответа Эверт забрался к нему и, притянув к себе за шею, поцеловал его в мягкие, пахнущие фиалковым вежеталем волосы.       — Прямо из анатомички к тебе, — мурлыкнул он всё-таки. — А ты как поживаешь?       N засмеялся, очаровательно запрокинув голову.       — Скоро поставка новейшего немецкого оборудования, такого и в самой Германии раз два и обчёлся. Куда там Морозову с Хлудовым, а тем более остальным. Так что неплохо, неплохо. Настроение немного покутить. Хорошо, что ты пришёл. Я без тебя и не начинал.       Он взял со стола обёрнутую в полотенце бутылку красного вина, разлил по бокалам, пригубил, и, опрокинув Эверта на диван, под звуки долетающего снаружи цыганского хора долго и медленно целовал его, будто забыв обо всём остальном. От поцелуев его с привкусом вина тянуло внизу живота и в крови бродил бешеный огонь, давать которому воли пока не хотелось.       Рябчиков ели руками, отрывая от пахнущего можжевельником тельца тонкие, как спички, лапки. N, не убирая руки с плеча, неторопливо и изящно пьянел, рассказывал что-то о перипетиях с конкурентами и время от времени подносил Эверту лучшие кусочки, и брать у него из рук было приятно, даже обыкновенное и давно ставшее привычным безразличие к еде отступило под его натиском. Взяв одну из лежащих на подтаявшем льду кривобоких устриц, N предложил её Эверту.       — В них есть что-то неприятно женственное, — фыркнул Эверт. — Я предпочитаю полусырое мясо с кровью. С другой стороны, от них сильнее хочется любить, поэтому давай.       — На это я и рассчитывал, — засмеялся N. — Есть ещё омары.       Он был изрядно пьян. Дёрнув за шнурок, он подозвал официанта и попросил полусырой бифштекс, хотя тот был уже откровенно лишним. Впрочем, когда он собственноручно его порезал и, держа в пальцах сочащийся кровью кусок, поднёс Эверту к губам, так уже не казалось.       — Я хочу позвать цыган, — сказал он. — Обычно я считаю это пошлой прихотью наших Тит Титычей, но только до тех пор, пока не выпью. Видно, кровь берёт своё, никакой Сорбонной не перебьёшь.       Цыганский хор, звуки которого доносились издалека, из общего зала, частично перекочевал в кабинет, а может, то был и другой. Под ломаные, подкашивающиеся интонации пёстрой разбитной толпы допивали вторую бутылку вина, поили цыган и N сделался совершенно сентиментален. На колени к Эверту пришла цветущая и пышногрудая цыганка с гитарой и, бездумно лаская её бюст и целуя в надушенную шею, он слегка завидовал их на первый взгляд вольной, раз и навсегда заведённой жизни. Сам бы петь по кабакам никогда не смог, и этого было даже немного жаль. N подпер голову и о чём-то задумался, глядя на цыган помутневшим взглядом, потом дёрнул за шнурок и подошедшего молоденького официанта с приятными нежно-розовыми губами притянул к себе и силой уронил к себе на колени, с ходу устроив ладонь ему между ног.       — Нам не положено, — сопротивлялся тот, впрочем, не особенно яростно.       — Послушай, я по вашим расценкам за каких-то сто рублей могу тебе морду горчицей вымазать, так что же, посидеть со мной дороже выйдет? Я ж тебя не бью, — хмыкнул N и тут же мягко прильнул к его губам.       Эверт, с интересом наблюдавший за разворачивающимся меж ними действом, никакой ревности не испытывал, напротив, всё это было в высшей степени волнующим, и захотелось и самому нежнее обнять свою цыганку за полную талию, но не больше. От завываний хора голова шла кругом. Свободной рукой N наполнял бокалы, свободной рукой Эверт чокался с ним, но сильнее уже не пьянел. В какой-то момент, — прошло, быть может, полчаса, — N несколько раз хлопнул в ладоши, прервал пение и мягко сместил с колен разомлевшего официанта, прекратив его поглаживать и сунув ему несколько ассигнаций. Ещё пачку ассигнаций он раздал цыганам, и в минуту кабинет опустел. N тут же устроил ладонь Эверту на колене и посмотрел жадно горящим взглядом.       — Хочешь ещё чего-то?       Вместо ответа Эверт сполз с дивана и сел на пол, устроив голову у его колен. На душе было непривычно спокойно и тепло, и хотелось сыто и довольно мурлыкать, выпуская когти. Рукой нашёл ногу N, мягко сжал лодыжку и проскользил выше, аккуратно надавил под коленом. Сонливость и желание мешались в невообразимо приятный коктейль.       — А ты?       — Тебя, — ожидаемо ответил N, откупоривая очередную бутылку.       Подбородка коснулись чужие пальцы, слегка нажали, и по шее щекотно потекло вино, Эверт едва успел поймать его губами.       — За рубашку не беспокойся, — сказал N. — Я куплю тебе ещё дюжину таких.       Хотелось сказать «не стоит», но возможности такой не имел. Жалости к испорченной рубашке не было, радовался только, что успел снять сюртук. Непослушными пальцами расстёгивал верхние пуговицы. Когда N перестал наклонять бутылку, Эверт на слегка подкашивающихся ногах взобрался обратно, залез к нему на колени и придавил к спинке дивана, тяжело сминая его губы, но N снова дёрнул за шнурок.       — Сливки, мараскиновый крем и бутылку «Родерера», — приказал он подошедшему официанту, всё ещё слегка осоловелому и с припухшими от поцелуев губами.       — Ты уверен в своих силах, сладкий? — насмешливо протянул Эверт.       — Уверен. И в твоих тоже, — N переложил руку ему на шею и забрался в полурасстёгнутый ворот, коснулся груди.       Цыганский хор в общем зале неистовствовал. Оттуда слышался звон стекла и взрывы пьяного смеха. Когда официант, принеся ведро с шампанским и вазочки со сливками и кремом, вышел, Эверт снял мокрую, липнущую к телу рубашку, залитую вином, что кровью. Оставленный прямо на голое тело галстук-бабочка взволновал N, и он зачарованно, с серьёзным и напряжённым взглядом провёл по нему рукой, а потом принялся расстёгивать собственную рубашку. Он был совершенно пьян. Не закончив, вернулся к Эверту, сонно развалившемуся в углу дивана и поцеловал, глядя в глаза. Мутные глаза его, как ни пошло, цветом своим были что незабудки, а от ощущения его взволнованного, жаждущего тела в опасной близости от себя голова снова начинала кружиться. Эверт горячо провёл ладонью ему по шее и хотел было податься ему навстречу, как N отстранился и вынул из ведра со льдом бутылку шампанского, встряхнул. Хлопнула пробка, и ледяная струя ударила в грудь и в шею, заставив на секунду задохнуться, а потом засмеяться от безумия происходящего и от неожиданно приятного ощущения лопающихся на коже пузырьков. Шампанским теперь было залито всё: и диван, и пол, и то, что оставалось на столе. N хлебнул шампанского прямо из горла, снова приник к Эверту и стал облизывать плечи и грудь.       — Интересный у тебя способ пить. Или ты таким образом хочешь смыть красное? Но должен тебе сказать, что это только смотрится красиво, а на самом деле это мокро и липко.       — Значит, поедем в бани к Хлудову. Прямо отсюда, — говорил N, влажно выцеловывая узоры у него на груди.       Разделавшись всё-таки со своей рубашкой, кончиками пальцев он зачерпнул взбитых сливок и поднёс Эверту к губам. Слизнув их и не отводя взгляда, Эверт задержал его пальцы во рту и легко провёл по ним языком. N отстранился и зачерпнул ещё, откинулся на диванный валик и поманил за собой. Сливок не хотелось, но то, что он делал, было весьма забавным. В третий раз он размазал их себе по шее, и Эверт слизывал их, быстро тающие, с горячей кожи, прикусывая её и вырисовывая языком узоры. Удивительно было, как N удавалось освободить ото всех условностей и границ, ото всего, что болело и мешало. Шурша тканью и поминутно прикладываясь к «Родереру», N неловко возился с брючной застёжкой. Эверта он прочно и крепко, но бессмысленно держал за шкирку. Думалось о том, что играть по его правилам неожиданно интересно порочным и сладким интересом. Да и заплатить ему за заботу хотелось, но не деньгами же, в самом деле. Но главное — хотелось его, непонятного, испорченного и изящного, и не держи он и не направляй — сам прекраснейшим образом придумал бы, что с ним делать. N зачерпнул мараскинового крема и размазал по члену.       — Это было совсем не обязательно, — заметил Эверт, зачёрпывая мизинцем и пробуя. — Я не люблю сладкое.       — А солёное? — ухмыльнулся N, нагло и нетерпеливо блестя глазами.       — Я бы советовал тебе следить за языком.       — Именно этим я и собираюсь заняться.       — Иногда ты бываешь отвратителен, — Эверт взял его в пальцы и крепко сжал, наблюдая быстро сменившуюся гамму эмоций на чужом лице. — Но мне это даже нравится.       Рука N мешалась и давила на затылок, сбивая и заставляя задыхаться. Торопиться не хотелось. Эверт перехватил его за запястья и вдавил их в кожаную, залитую шампанским обивку дивана. Растеряв вальяжность и ироничность, N беззвучно метался и страдальчески жмурил глаза, рефлекторно пытаясь высвободить руки, и в таком виде он нравился более всего. Желание накатывало, зверело и кипело под кожей. Как всегда, сначала почти неприятный, N казался теперь почти идеальным, особенно морщинка его между судорожно сведённый бровей, и изгиб губ, капризный и своевольный. Совсем немного не доведя его до разрядки, Эверт отстранился, но не отпустил, а вдавил его в подлокотник и закинул его ноги к себе на спину.       — Зря, — выдавил N, болезненно морщась и не дыша.       — Что «зря»?       — Зря цыган отпустили.       — Так что же, позвать их обратно? — рассмеялся Эверт.       — Да уж не стоит.       N гладил по плечам и хватал за шею, завывая не хуже цыган, и вновь чувствовалось, насколько бархатна и мягка собственная кожа, как плавны и пленительны изгибы тела и как сильны мышцы, мягко ходящие под этой бархатной кожей, как волшебны глаза, холодно-серые, лисьи. Что это было — кто его знает, да не стоило и думать. Нежность к себе плавно перетекала в нежность и щедрость к нему. Чем глубже тонул в этом ощущении, тем меньше хотелось выплывать на поверхность. И пусть лицо N в какой-то момент неизменно размывалось и становилось неважным, быть с ним и позволять ему то, что не позволил бы другим — даже кормить себя и ухаживать за собой, — вот что влекло, и осознания, что совсем не за этим с ним, и тем более не за деньги, и тем более не из-за любви, которой не было, а именно из-за её отсутствия, позволяло принимать всё, что случалось, и с каждым разом оживать всё сильнее, принимая и саму жизнь, и себя в ней.       Часто колотящееся сердце выскакивало из груди. Был пьян, чертовски пьян, и поток мыслей и ощущений нёсся сквозь сознание безумной и сверкающей лавиной. Такое прежде бывало лишь в юности. Обнаружил себя лежащим у N на груди, и тут же — мягко поднятым под руки и переложенным на стол, где-то между мараскиновым кремом и блюдом с осетром. Всё это безобразие звенело похабным образом и грозило вот-вот слететь на пол, но пока держалось. На ощупь найдя в ведре бутылку слегка выдохшегося шампанского, сделал глоток, рискуя захлебнуться. Часть вылилась на шею и лицо, но было уже всё равно — сознание блаженно и неумолимо плыло, сквозь собственные загнанные стоны оставляя лишь проблески, в которых угрожающе маячило предчувствие завтрашнего утра.       — Прекрасен, — в забытьи шептал N, сжимая бёдра до синяков. — Прекрасен.       Эверт с силой, до крови, царапнул его шею и притянул его к себе для поцелуя. Не выдержав перевеса, стол всхлипнул и с печальным звоном опрокинулся набок, погребая любовников под грудой тарелок, бутылок и колотого льда.       — Полагаю, теперь определённо стоит ехать в Хлудовские. — подал голос N. — Ты ведь не торопишься?