Блуждающий огонь

      Жемчужная нить обвивалась вокруг шеи и плеч, перекрещивалась на груди, свободно оборачивалась вокруг запястий, струилась по шёлковому гостиничному покрывалу и всё не кончалась. N, зажав между пальцев пахитоску в тонком мундштуке, небрежно расправлял её, укладывая покрасивее, отходил на полшага. Потом взял второй её конец и, надавив Эверту на подбородок, заставил взять её в рот как удила. Происходящее забавляло, а особенно — то сосредоточенное выражение, что было на лице N. Мелкий, неровный речной жемчуг таинственно и холодно блестел лучах заходящего осеннего солнца. N забрался за спину, потянул за концы, и Эверт лениво запрокинул голову, открывая шею.       — Я хочу подарить её тебе, — сказал N. — Она тебе очень к лицу.       Говорить было неудобно, и Эверт мотнул головой.       — Что «нет»? Для тебя я её и купил. В конце концов, можешь продать её, если захочешь.       — А меня ты хотел бы купить? — насмешливо спросил всё же Эверт, ослабив «удила» и откидываясь на спину, на колени к N.       — Да, — серьёзно ответил N, гладя его под подбородком.       — Я не продаюсь, — тихо рассмеялся Эверт. — Поэтому оставь его себе.       — Да… Но мне в тебе это чертовски нравится, — N ткнулся губами в его гладкий пробор. — Меня привлекает твоя недоступность и загадочность. Почему я не могу сделать тебе подарок?       — Я не могу ответить тебе равноценным. Если угодно, у меня нет денег на это.       — Мне достаточно тебя, — N пощекотал под подбородком окольцованным мизинцем, скользнул по губам и затянулся. — К слову, по твоему внешнему виду не скажешь, что у тебя нет денег.       — Статус обязывает, — ухмыльнулся Эверт. — Дай мне прикурить. Между прочим, я терпеть не могу эти несуразные европейские костюмы. В этом есть какое-то лицемерие. Я бы предпочёл монгольский дээл. Или подрясник.       N фыркнул от смеха и поднёс пахитоску Эверту к губам.       — Тебе бы пошёл тёмный шёлк. Пена кружев. И перья.       — Помилуй, какое-то парижское кабаре.       Разговор этот вылетел у Эверта из головы, а N запомнил, и в следующий раз, когда Эверт приехал к нему на Спиридоновку, сразу же бросил перед ним на постель ворох чего-то блестящего, лёгкого, в чёрных и бархатно-синих тонах. Оказалось — шёлковый, в китайском стиле халат с широким красным поясом и оторочкой.       По голому телу шёлк струился приятно и прохладно. Пока завязывал пояс перед большим зеркалом, N стоял рядом и оглаживал расшитый приглушённо-зелёными деревьями и карминовыми цветами бок. Эверт рассматривал в зеркале свои подведённые глаза, тёмные прилизанные волосы и искрящийся от свечей шёлк халата, гипнотизируя самого себя серьёзным взглядом расширенных чёрных зрачков и отмечая, что всё это ему действительно чертовски идёт и придаёт облик холодный и затаённо, притягательно развратный. Сам бы такого захотел, если б встретил.       N зашёл за спину, и на шею, не прикрытую шёлком, опустилось блеснувшее жёлтым широкое литое колье с зелёным камнем, плотно прилегающее к горлу.       — А это ты позволишь тебе подарить?       — Нет, мон шер. Оно совсем со мной не сочетается. И потом, к чему это?.. Ты уже как-то подарил мне Герленовские духи, этого вполне достаточно.       — Я действительно хотел бы купить тебя, — заговорщически шепнул N, приобнял за плечо, не вынимая изо рта пахитоски, привставая на цыпочки и отражаясь рядом. — Присвоить, как роскошную вещь, которой нет больше ни у кого.       Эверт прищурил глаза и улыбнулся краем губ.       — Но это невозможно, — продолжал N. — Этим ты меня и привлекаешь. В том числе этим. С другими всё проще. Ты первый, кто не только ничего не просит, но и не берёт.       — Это невозможно, — Эверт посмотрел в зеркало, в глаза N. — Но можешь попробовать меня выиграть.       — Каким образом?       — В карты, мон шер, в карты. В дурака, так проще и интереснее. Не навсегда, но, скажем, на неделю я буду в полном твоём распоряжении.       — А если проиграю?       — Тогда ты будешь моим.       За окном выл ветер, шумел ветвями старого сада, дождь неровно барабанил в окно. Карта шла хорошая. Покуривая трубку, Эверт лениво разглядывал их из-под ресниц, индифферентный к исходу игры, а вот N был не на шутку увлечён, нервно покачивался, грыз мундштук, медленно пил кофе, барабанил по картам кончиками пальцев, подкручивал тонкие светлые усы, которые в последнее время отращивал, принимался что-то напевать себе под нос. К концу у Эверта остался козырной король и король пик, а у N — козырной туз и ещё одна неизвестная карта. Можно было дать ему двух королей, и он бы взял или сделал ничью, дело элементарное, но Эверт подумал и, усмехнувшись, мягко выложил на медвежью шкуру одного козырного. N покрыл тузом и пошёл с бубнового валета. Эверт тихо засмеялся и откинулся на спину, небрежно перевернув и выложив короля пик.       — Ты специально поддался мне? — лукаво улыбнулся N. — Зачем?       — Кто знает… Это скучно — всегда выигрывать.       N подобрался поближе и потрепал по груди сквозь шёлк, а потом упал сверху, разметав полы халата.       — Я хочу накрасить тебе губы, — сказал он. — И теперь я могу у тебя не спрашивать разрешения.       — Не буду спрашивать, откуда у тебя помада. Изволь.       Закончив, N поднёс Эверту маленькое зеркальце. Бледный, с тонкими, накрашенными в тёмно-алый цвет губами и в восточном халате он был порочно красив и похож на гейшу, на актёра кабуки или на дорогую куртизанку. Не удержался от улыбки, глянув на себя, и перевёл игривый взгляд на N.       — Что предлагаешь теперь?       N, не ответив, встал и принялся раздеваться, скидывая с себя одежду прямо на пол, а после набросил Эверту на шею свой галстук и повлёк за собой, упал на кровать и раскинулся на покрывале.       — Иди ко мне, — томно позвал он.       Контраст холодного покрывала и его горячего тела распалял и самого. Целуя его лицо, оставляя на нём кроваво-рдеющие отпечатки, слушая его тихие стоны и щекоча его полами халата, Эверт думал, что проигрывать и впрямь иногда бывает сладко. Впрочем, и в меру отвратительно. Сам не знал, зачем устроил это, но что-то больное, застарелое и мешающее, ещё более отвратительное, но прежде имеющее над Эвертом куда больше власти, отступало, не выдерживая. Будто шёл на это приступом, и оно рассыпалось, как стеклянная стена.       — Сегодня ты наконец-то останешься со мной, — сказал N, когда Эверт отпустил его и лежал рядом, сонно прикрыв глаза.       — Конечно, нет, — усмехнулся он. — Я пойду к себе.       — Нарушаешь правила собственной игры.       — Почему бы нет?       — В чём же тогда её смысл?       — Чёрт его знает, — легкомысленно улыбнулся Эверт.       Всю неделю N ежедневно присылал записки и звал к себе, и Эверт приходил, но остаться на ночь так и не соизволил. По-прежнему мысль о пробуждении с кем-то рядом вселяла тоску. Прочее же происходило ровно так, как хотел N. Были и кружева, и шёлк, и даже невообразимое чёрное боа из перьев, которое он невесть где откопал, и от всего этого безумия сладко кружилась голова.       На исходе недели, когда лежали с ним на шкуре перед тихо потрескивающей голландской печкой, он вдруг протянул руку к вороху одежды, порылся в своём кармане и достал оттуда что-то маленькое.       — Что это? — без особенного интереса спросил Эверт из блаженного бесчувственного состояния.       — Попалась одна вещица, — небрежно произнёс N. — Напомнила мне тебя.       Он протянул Эверту небольшой серебряный перстень с чёрным камнем, неожиданно сверкнувшим всеми цветами радуги. Эверт поднёс его к камину. Внутри чёрного затаённо и немного зловеще искрились отблески жёлтого, зелёного, красного, но больше всего было синего.       — Чёрный опал, — сказал он. — Редкая вещь.       — Это тебе. И я не позволю тебе отказаться, пока ещё могу.       — Без последней реплики ты вполне мог обойтись, — усмехнулся Эверт. — Впервые мне не хочется отказываться.