Блуждающий огонь

      Шёл по Спиридоновке, сонной, белой, слегка пахнущей самоварным дымом, растворяющейся в пасмурном январском дне, расцвеченной разве что полозьями от саней и жёлтыми вкраплениями опилок. На крыльце долго сбивал с ботинок снег. В жарко натопленной передней навалилась сонливость, редкие снежники в волосах тут же превратились в капли. Тяжёлое, с меховым воротником, пальто сбросил на руки к камердинеру, стянул перчатки, подошёл к зеркалу глянуть — не потекло ли от глаз по щекам чёрное, — нет, в порядке были и глаза, и лицо, бледно припудренное, и идеально гладкий пробор, и букет освобождённых от бумаги роз, зеленовато-белых, морозных.       В делах в университете, в каких-то бесконечных встречах, театрах, в философски-безумных попойках с Алонсо и компанией устал до того, что на очередной зов не явился бы, но в последний момент решил всё же прийти. Хватило на то, чтобы дойти до N, отдать цветы и упасть в кресло, которым N недавно соизволил разнообразить скудное убранство своего будуара.       — Зачем звал? — спросил, глянув из-под полуопущенных ресниц.       — Скучно. Никто не ходит, — театрально-жалостливым голосом посетовал N. — Захотел тебя увидеть.       Он, видимо, и сам был не в лучшей форме. Последний раз виделись с ним ещё до Рождества и он, верно, отходил теперь от продолжительного загула. Скучно, значит… Но сейчас и то, что бывало с ним прежде, казалось временно поднадоевшим и не внушало особенного энтузиазма. Да и сил на то не было. Подумалось даже — как долго продержится ещё их связь, и как прекратится? N ли надоест Эверту, или Эверт ему?.. Впрочем, всё равно. Пока что прекращать её не хотелось.       — Я смотрю, ты сегодня в печали, — усмехнулся N, подходя к креслу. — Даже не приласкаешь меня.       — Устал, — вздохнул Эверт, не открывая глаз. От тепла хотелось спать. — Встречи, дела. А ещё случайно закрутил небольшой роман, до пошлого пустой. Хотя какой там «роман», одно свидание, о котором хочется забыть.       — Что ж, тогда я тебя приласкаю, — сказал N и поцеловал в висок. — Раз у тебя нет сил.       Он поднял с кресла и отвёл на постель. Представить сейчас близость, пусть даже так, было сложно, и Эверт почти жалел, что явился. N вышел, и пока его не было, лежал прямо в костюме, проваливаясь в сон. N вернулся с длинным и толстым шёлковым шнурком.       — Собрался придушить меня? — хмыкнул Эверт.       — Почти.       — Не препятствую.       Стал расстёгивать пуговицы и запонки, чувствуя всё же лёгкое любопытство по поводу того, что именно N собирается делать. Пока он со скучающим видом ходил по комнате и, видно, ждал. Потом подошёл, нетерпеливо избавил от одежды, поцеловал в плечо.       — Сашка, — мягко сказал он.       — Я тебя уже просил не называть меня так, — предупредил Эверт, вздрогнув от неожиданности. — Ещё один раз, и я уйду.       — Прости, panthère. Я буду осторожен, — на самодовольном лице N не читалось ни сожаления, ни раскаяния, но он так приятно нажал на плечи, что Эверт предпочёл об этом забыть.       Уложив обратно на подушки, N набросил верёвку на шею, не слишком туго, но и не свободно, завязал где-то на спине пару узлов, потом взял Эверта за руки, завёл их за спину и медленно, долго и аккуратно обматывал их верёвочными концами, так, что согнуться не получилось бы даже при желании. Ощущение было странным, непривычным. Позволять это было ещё более странно. Что-то не до конца задавленное и зажившее, чужое, но не оставляющее в покое уже два года и то и дело напоминающее о своей ядовитой, медленно убивающей власти, как нарочно растревоженное только что, требовало съязвить или вовсе рвануться и всё развязать — труда бы не составило. Но что-то другое, гораздо более подлинное, говорило — пусть всё идёт, как идёт, развязаться всегда можно. Требовало признать, что Эверту — нет, не нравится — ему восхитительно всё равно, но, впрочем, и хорошо тоже. И что не припечатав теперь N насмешливой фразой и не освободившись, он не проиграет, не провалится обратно в то страшное, мешающее жить, а напротив, избавится от него, быть может, навсегда. Заглушив хор мыслей, Эверт прислушался к ощущениям и поступил так, как велели они: перекатился на спину, чуть подогнув колени, поднял на N игривый взгляд:       — Я совершенно не доверяю тебе, но то, что ты делаешь, мне нравится. Принеси мне выпить.       Когда говорил, верёвка несильно, но ощутимо касалась горла, и, вопреки ожиданию, это возбуждало глухой, древней и хищной страстью и невыполнимым желанием немедленно до N добраться. И чтобы он касался — осторожно, ласково, но всё же смело. Странно, никогда не был любителем подобных игр, но теперь, именно потому, что за этим не стояло чувств, это показалось почти лекарством. N вернулся в комнату с бутылкой хереса и остановился на пороге, любуясь открывшейся картиной.       — Подойди ко мне, — велел Эверт глухим от внезапного волнения голосом. — Быстрее.       Попробовал забраться на подушки и сесть выше, но впившаяся в шею верёвка не позволила, и с губ сорвался низкий, развратный стон. При всей усталости и желании спать, таким живым, таким привлекательным и — неожиданно — таким восхитительно сильным не чувствовал себя уже очень давно. N подошёл и мельком коснулся ладонью груди, провёл по шее. Прежде это было бы безразлично, но теперь оказалось щекотно и сладко.       — Наклонись.       Будь руки свободными, вцепился бы ему в загривок и пригнул к себе сильнее, впился бы в губы до крови. Следующей мыслью было — будь руки свободными, этого сейчас не захотелось бы. Целовал его мягко, не совсем так, как хотелось, а когда N отстранился, упал обратно на подушку и был усажен повыше с такой комичной заботой, что не удержался и фыркнул от смеха. Поставив бокалы прямо на пол, N наполнил их и, приобняв за спину, дал выпить. Потом, не отпуская, спустился поцелуями от подбородка до ключиц, и только после этого выпил сам. Эверт закрыл глаза и чувствовал, как мягко кружится голова. N опустил руки на плечи и делал массаж. От прикосновений его горячих рук всплывали, но сами собой тут же таяли, как залежавшийся в тени снег, ненужные воспоминания, лишь едва успев царапнуть по сердцу. Улыбка появилась на губах без спросу. Приоткрыл глаза.       — Налей мне ещё.       От сладкого вина, которого обычно не любил, на душе становилось тепло, и массаж N делал великолепно, заставляя кошачьи улыбаться и шумно вздыхать. Усталости больше не было, осталась только томная сонная нега, изредка сменяемая вспышками огня, когда N гладил по лицу. Когда он устроился между ног, рука сама дёрнулась было вцепиться ему в волосы, но лопатку и запястье пронзило болью, а на шее ощутимее стал шёлк шнурка, и Эверт поморщился.       — Задушишь меня, сладкий, — откликнулся N, отрываясь.       — Продолжай, — процедил Эверт. — Не задушу.       Хватило ненадолго: всё, происходящее до этого, и так довело до предела. N, отдышавшись, забрался сверху и принялся бесстыдно, с удовольствием рассматривать, самыми кончиками пальцев щекотно касаясь шеи и груди.       — Красивый? — спросил Эверт, поворачиваясь вполоборота.       — Да. Ты похож на сфинкса.       Эверт замер и внимательно посмотрел на него. Уголок губ тронула улыбка. Снова что-то нерастерянное, незабытое, а жаль. Или не жаль?       — Дай мне выпить.       Пил, морщась от сладости. Чужие руки наклоняли бокал слишком сильно, но капли N успевал слизнуть прежде, чем они стекали на шею. Внутри было тепло и пьяно, и ничего не жаль. Стемнело. N встал, чтобы зажечь свечи, потом вернулся и сел рядом. Он смотрел как обычно, на всего сразу, будто на картину, и казался погружённым в себя, но всё равно был мил.       — Я хочу тебя, — сказал Эверт, тяжело дыша.       N подхватил под колени и почти прижал их к плечам. Верёвка снова врезалась в шею, но было уже всё равно. N лез целоваться, но поцелуев сейчас не хотелось, Эверт отворачивался, и жадные прикосновения чужих губ приходились в шею и под подбородок. Не открывая глаз, сдавливал N коленями, и, казалось, умирал, но умирал хорошо и сладко, разрешая себе глухо стонать. N был медлителен, мучил и выводил из себя.       — Сильнее, — жёстко велел Эверт, не выдерживая, тут же был вдавлен в подушки и чуть не задохнулся.       N приблизился и неосторожно позволил укусить себя в плечо.       — Зачем ты всегда делаешь мне так больно? — по-детски обиженно спросил он, снова, кажется, решив поиграть в дурачка, но Эверт не ответил, всхлипнул и затих, и N снова стал неприятен.       — Ну всё, всё, — нетерпеливо попросил Эверт, когда поплывшее сознание слегка прояснилось. — Отпусти меня.       N не послушал. Показалось, что это даже доставило ему удовольствие, и больше просить Эверт не стал. N нарочно не торопился, тянул, прерывался, чтобы глотнуть хереса, потом возвращался и шумно сопел в плечо, мял за бок и похабно постанывал, но Эверт молчал и только сдавленно дышал сквозь зубы. «Чёрт с тобой» — решил он, и в какой-то момент это стало даже смешно, пьяное сознание плыло, и сильно сердиться не получилось. Дольше, чем на пять минут, N всё равно не хватило.       — Теперь развяжи меня, — сказал Эверт.       N потянулся и взял с пола колокольчик на длинной ручке, требовательно позвонил. Прикрыв глаза, Эверт обессиленно засмеялся. Вошёл камердинер и флегматично остановился у двери, не выказывая ни малейшего удивления или смущения.       — Принеси розового масла, — приказал N. — И что-нибудь пожрать.       И только когда он вышел, перевернул Эверта и стал медленно, осторожно развязывать. Руки совершенно онемели, и от верёвки на них остались отпечатки, похожие на змеиную чешую. Идти никуда не хотелось, приятно было лежать с закрытыми глазами, раскинувшись на мягком покрывале, накинув его угол на себя. N взял одну руку и стал мягко, осторожно массировать ладонь. Вошедшего с подносом камердинера он подозвал к себе, взял пузырёк с маслом и капнул немного на руку. От присутствия постороннего, вопреки ожиданию, не возникло никакого стеснения. Приоткрыв глаза, Эверт мягко наблюдал за ним из-под ресниц.       — Разомни ему руку, — велел N камердинеру. — Только осторожно.       Весело, испытующе глянув на опустившегося на кровать с другой стороны слугу, Эверт после секундного промедления подал ему вторую руку, и тот принял её в горячие, грубоватые ладони, совсем не такие, как у N. Пальцы слегка покалывало, и осторожные чужие прикосновения были приятны. Приторно и порочно, по-восточному, пахло масло. Эверт снова закрыл глаза. Обе руки находились в чужих ладонях, разных, но одинаково бережных, а у камердинера, пожалуй, даже более осторожных. Всё это, и особенно их ласковые прикосновения, неожиданно возбуждало, и Эверт тихо и томно застонал, потягиваясь.       — Хочешь его? — тихо шепнул N, склонившись к уху.       — Нет. А вот на вас бы я посмотрел, — в тон ему ответил Эверт.       — А я — на вас, — осклабился N, массируя кончики пальцев.       Когда камердинер ушёл, Эверт, отказавшись от холодной телятины, забрался под одеяло. Ужасно хотелось спать, но усталость и тяжесть, преследовавшие уже не один день, отступили бесследно.       — Останешься сегодня? — небрежно спросил N.       — Пожалуй, останусь.       N довольно засмеялся и ничего не сказал. Через некоторое время он загасил свечи и лёг рядом, подобравшись поближе, попытался обнять. Это вызвало лёгкое напряжение, как и сам факт, что лежал с ним в одной постели, но всё же о том, что остался, Эверт не жалел, и предпочёл молча отодвинуться, благо, размер кровати позволял. N всё понял и попыток дотронуться больше не предпринимал. Воцарилась тишина и непроглядная темнота, в комнате слегка пахло дымом от голландской печки, а от рук — розовым маслом, приятно ныло всё тело, и лежать было мягко и тепло. Как заснул — не заметил, а утром, проснувшись, привычного раздражения и досады на то, что остался, не ощутил, было, скорее, всё равно. За окном шёл сильный снег. N уже встал, и сидел в кресле с чашкой кофе и «Русским словом».       — Ты очень красиво спишь, — сообщил он.       — А когда не сплю, я разве некрасивый? — усмехнулся Эверт.       — Ты всегда красивый, — N взял колокольчик и позвонил. — Не уходи, я велю принести тебе кофе.