Блуждающий огонь

      Встретил его неожиданно, в Камергерском, когда под вечер шёл в неприятной, одуревшей от летней московской духоты толпе в сторону Тверской. На остановившуюся рядом пролётку внимания не обратил, но по плечу постучали кончиком трости. Порывисто обернулся, надменно глянул на того, кто выкинул подобную наглость.       — Поедем ко мне, мой сладкий, — развязно сказал N, наивно хлопая ресницами. При чрезмерно простодушной мине взгляд его, как всегда, был внимателен и напряжён, будто прощупывал.       Приподняв бровь, Эверт молча изучал его в ответ.       — Смотри-ка, не хочет, — фыркнул N, обращаясь то ли к извозчику, то ли в пространство.       Чувствуя, как опасно бегут по загривку мурашки, Эверт сунул извозчику двугривенный, после чего взял N за грудки и стащил с пролётки. Народ начал скапливаться вокруг с омерзительным, провинциально-непосредственным любопытством. Эверт крепко взял N под локоть и увлёк в сторону, нырнул в какую-то арку, где никого не было, и тяжело, с удовольствием ударил его по лицу, а потом крепко ухватил за шкирку. На лице N отразилась смесь удивления и детского упрямства.       — Не слишком ли много ты себе позволяешь? — поинтересовался Эверт, насмешливо разглядывая его.       — Что тебе не нравится? Скажи, — невинно ответил N.       Вместо ответа Эверт выпустил когти ему в загривок и крепко, до крови, поцеловал, чувствуя божественную смесь ярости и отвращения, а закончив, оттолкнул N от себя. Подобные чувства он время от времени вызывал, и подобное, хоть и не столь вопиющее, время от времени происходило, но раздражало от этого не меньше.       — Мне иногда кажется, что ты не прикидываешься, а на самом деле дурак, — сообщил он, масляно щурясь, и развернулся, чтобы уйти.       — Не уходи, — взмолился N, хватая за руку, и когда Эверт обернулся, приподняв бровь, попросил с болезненной страстью во взгляде и со скользяще-манерными нотками в голосе: — Ударь меня ещё.       Оглядевшись на всякий случай, Эверт ударил его сильнее, и N отлетел к стене.       — Тебе не надоело? — мягко спросил Эверт, подходя и хищно прижимая его.       — О чём ты? — N посмотрел удивлённо, но на дне глаз плескалась всё та же тягучая, липкая страсть.       Эверт медленно склонился и поцеловал его, вдавливая в стену и коленом упираясь в живот. Всё это самому казалось отвратительным, но затягивало и в глубине души нравилось. Губы у N были мягкие и податливые. Ладонями N не преминул хозяйски скользнуть под пиджак, и Эверт надавил коленом сильнее.       — Ох, ну зачем ты так… — пробормотал N, отрываясь и довольно, сосредоточенно разглядывая Эверта. — Поедем ко мне.       — Тебя вообще не беспокоит, что до встречи с тобой я куда-то шёл? — широко улыбнулся Эверт и ослабил хватку.       — Как твои дела? — игнорируя вопрос, беззаботно спросил N, тут же отрываясь от стены и увлекая за собой.       — Ты хитрая скользкая тварь, — ласково прошептал Эверт ему на ухо, крепко сжимая руку у него на боку, но пошёл следом: отпускать его так просто не хотелось теперь уже и самому. — Впрочем, я всегда это знал.       — На пролётке или пешком? — невозмутимо поинтересовался N.       — Сначала в Газетный, к Циммерману.       В шорном магазине, приятно и сладко пахнущем выделанной кожей, среди сёдел, подпруг и ремней, долго выбирал между тяжёлой нагайкой с плетёной рукоятью и выездковым хлыстом. Остановился на последнем. N где-то в стороне, нахально навалившись на прилавок, приставал к молоденькому приказчику с разговорами про «лошадок». Расплатившись и сунув аккуратно упакованный в обёрточную бумагу хлыст под мышку, Эверт кивнул ему и вышел, едва удержавшись, чтобы не врезать ему здесь же.       На Спиридоновке, не дав N поцеловать себя, прошёл к креслу, срывая обёрточную бумагу, и сел, закинув ногу на ногу. Эверт и сам не знал, чего в душе больше — отвращения к N или желания. Должно быть, поровну. N хотел подойти, и на лице его не читалось ничего кроме простодушного вожделения.       — Стоять, — скучающим голосом велел Эверт.       N остановился в паре шагов. Эверт выждал с полминуты, разглядывая свои отполированные ногти, потом чуть исподлобья глянул на N.       — Теперь иди ко мне, — позвал он, и N с готовностью подошёл, с размаху сел на колени, тут же тяжело приобнял за шею. — Какого чёрта ты полез ко мне на улице? Да ещё так. Ты что-нибудь соображаешь, мон шер?       Кончик хлыста упёрся ему в подбородок, но N не обратил на него внимания.       — Соскучился, — с небрежной улыбкой проговорил он, напряжённо рассматривая Эверта.       — Теперь доволен? — поинтересовался Эверт.       — Да.       Эверт ухватил его за волосы и притянул к себе, яростно поцеловал, но когда N попытался перехватить инициативу, вдруг резко поднялся с кресла, так, что N кубарем скатился с колен на пол.       — Прости, пожалуйста, я случайно, — усмехнулся Эверт. — Сам не знаю, как так вышло.       Коротко, почти не замахиваясь, он ударил, и N преувеличенно драматично изогнулся, сладко, протяжно застонал. Прежде, ещё пару лет назад, ударить кого-то не в драке Эверт счёл бы ниже своего достоинства, но, во многом благодаря N, от вредной своей иллюзии избавился, в порывах своих себе не отказывал и о том не жалел.       — Раздевайся, — мурлыкнул Эверт.       Лёжа на полу и глядя безумно и влюблённо, N торопливо расстёгивал пуговицы пиджака. Когда он скинул рубашку и потянулся к брюкам, Эверт ногой мягко придержал его руку.       — Достаточно.       — Царь, — шептал N, перехватывая ногу и жадно оглаживая её обеими руками. — Красавец! Аполлон!       — Довольно, — жёстче сказал Эверт и прервал его пламенную тираду ударом хлыста.       Ногой перевернул его лицом вниз и легонько придавил. Больше, чем возбудить его, хотелось всё же выместить раздражение. Раздражало и то, что N всё происходящее откровенно нравится, и только. N, конечно, провоцировал зачастую нарочно, но поддаваться на его провокации Эверту нравилось и казалось правильнее, чем игнорировать их. Бил его холодно и не слишком сильно, чтобы не оставить рубцов и самому не потерять голову. Следы всё же оставались, тонкие и ровные, сплошным узором покрывали спину. N вздрагивал, но стонал столь сладострастно, что сомнений в его чувствах не оставалось. Эверт сильнее наступил ему на загривок и ударил, уже не сдерживаясь, а потом отбросил хлыст, опустился рядом и, крепко ухватив притихшего N за бока, слизал выступившую кровь, провёл языком по исполосованной спине снизу доверху, и N выгнулся и зашипел.       — Ну что, ты всё ещё хочешь меня? — ласково поинтересовался Эверт, прикусив его за краешек уха.       — Хочу, — с тупым упрямством в голосе откликнулся N, — Сладкий мой.       Всё-таки теряя голову и пьянея пополам от ярости и от страсти, Эверт развернул его лицом к себе. Оказавшись на спине, N заскулил, но Эверт не без удовольствия навалился на него сверху и, глухо зарычав, крепко поцеловал, прижимая его руки, попытавшиеся было схватить, к полу. N, отвечая на поцелуй, что-то сладко мурлыкал.       — Больной, — прошипел Эверт, на секунду отрываясь и не зная, вполне ли адресует сказанное N, или, может, кому-то ещё. — Ты совершенно больной.       Впрочем, и сам оказывался болен, и не отрицал этого. Отчаянно укусив N за шею до темноты в глазах и до его болезненного вскрика, пожалуй, первого полностью искреннего, идущего от сердца, а не от изворотливого ума, с тихим стоном обессиленно уронил голову ему на грудь. Руки N, которые теперь только отпустил, тут же алчно вцепились в бока и принялись лихорадочно их наминать. Отдышавшись, Эверт дёрнулся и освободился, тяжело ударил N по щеке. N иногда хотелось придушить. А иногда — заласкать до умопомрачения.       Поцеловал его нежно, между ключиц, провёл языком по шее и слез. N потянулся следом.       — Я не разрешал меня трогать, — сказал Эверт и, взяв N за плечи, перевернул его лицом обратно в пол, а подумав, волоком перетащил на шкуру.       Раздевать его было не с руки, пока N изгибался и всё норовил развернуться, но в конце концов с его одеждой справился, а утруждаться со своей счёл лишним.       — Обними меня, малыш, — попросил вдруг N.       Эверт обхватил его крепче и прикусил за шкирку. Дорогой запах французского парфюма коснулся обоняния, и внутри стало пьяно и горячо. Не понять стало ни одного собственного чувства, ни раздражения почти не осталось, ни ярости — замучен, как загнанный конь, почти сдался, и что-то нежное и блаженно-неосознаваемое всё плыло и плыло перед глазами, и всё догонял и никак не мог догнать собственное освобождение, но то, что оно будет, знал точно, а в погоне за ним чуть не придушил N, навалившись к нему на спину и подхватив рукой под горло. Впрочем, если бы N попросил руку убрать, Эверт бы это сделал. Сам не заметил, как перестал кусать его в загривок, только обнаружил себя уже целующим, и шептал что-то глупое и ласковое, и глухо стонал.       Потом N по обыкновению всё обнимал, тискал и лез в лицо, и Эверт вяло уворачивался, лёжа на шкуре. N больше не раздражал, но этой его суеты не хотелось.       — Приласкай меня, — мягким, горячим и чуть театральным шёпотом клянчил он. — Залечи мои раны.       — Я ведь уже приласкал тебя, — сонно откликнулся Эверт, но всё же обернулся, притянул его к себе, поцеловал.       N сел рядом и стал водить кончиками пальцев по телу, забрался под рубашку, щекотно елозил по животу и груди, но Эверт только отфыркивался. На душе было спокойно.       — Не серчаешь на меня? — усмехнулся он наконец.       — Нет, сладкий. А ты?       — Вот и хорошо, — потянулся Эверт и поднялся. — Я — тоже нет.       Оправил костюм и, вытащив зеркальце, приглаживал причёску. Чувствовал лёгкую опустошённость, но она не была неприятна, скорее даже наоборот, будто ушло что-то гнетущее и ядовитое.       — Я тебя сегодня не отпущу, — кокетливо сказал вдруг N и в пару шагов оказался у двери, провернул ключ. — Я ещё не наигрался с тобой.       Умилившись такому нахальству, Эверт недоверчиво глянул на него и засмеялся.       — У тебя не получится меня удержать, — сказал он, обнимая N и целуя в растрёпанные волосы.       — Почему?       Вместо ответа Эверт небрежным жестом подхватил с пола брошеный хлыст, подлетел к чуть приоткрытому окну, толкнул створку и изящно перевалился через подоконник в сад.       — Мерзавец, — с улыбкой щурясь, протянул N и подошёл к окну. — Я бы послал Фёдора тебя изловить, а лучше пошёл бы сам, но я не одет. Поцелуй хоть меня на прощание, мой panthère.       Эверт перегнулся через подоконник и ожидаемо был крепко ухвачен под руки, но дёрнулся, осадил N хлыстом, отошёл на пару шагов, нарочито неторопливо смахнул с пиджака пылинки, едва сдерживая смех, и невозмутимо, похлопывая себя хлыстом по ноге, вышел за ворота под бессильную брань N.