Блуждающий огонь

      — Не хочешь поехать со мной в Монте Карло? — спросил вдруг N. — Я еду туда в августе.       Эверт сидел на подоконнике распахнутого настежь окна на Спиридоновке и курил трубку. Сладковатый, немного пахнущий хлебом дым полз лениво, сразу смешивался с горячим, нагретым за день воздухом.       — В Монте Карло? Зачем?       — Подумываю просадить своё состояние в казино, — легкомысленно ответил N. — А не получится — так просто приятно провести время. Заехать в Ниццу…       — Я не поеду, — откликнулся Эверт, прикрыв глаза. — Дела. И средств у меня нет.       — Поедешь на мои.       — Полагаю, ты знаешь, что я тебе на это отвечу, — лисьи улыбнулся Эверт. — Надолго уезжаешь?       — Не знаю, мой милый. Может быть, на полгода. А может, больше. Раз ты отказываешься, позову кого-нибудь ещё. Ты ведь не возражаешь?       — Ну разумеется, нет.       N тепло и тяжело потрепал его ладонью по животу.       — Мне было хорошо с тобой. И, надеюсь, ещё будет.       Эверт тихо усмехнулся, вспоминая минувшие встречи. Казалось, всё это началось целую жизнь назад. Того, что изменилось за это время, и не в последнюю очередь, пусть и косвенно, благодаря N, так сразу всего было и не упомнить. Пусть теперь и встречались гораздо реже, чем в начале. Это не мешало.       — Почему ты подошёл ко мне тогда? — спросил Эверт, задумавшись о своём.       — Ты мне понравился, — моментально ответил N, будто думал о том же. — Красивый. И вкусы твои я считал. Ты ведь не думаешь, что твои подведённые глаза незаметны, правда? Но дело не в этом. Ты был похож на человека, который сейчас допьёт вино, дойдёт до ближайшего моста и кинется в Москва-реку.       — И что же? Решил меня спасти таким образом? — довольно хмыкнул Эверт, зная, что это не так.       — Не совсем. Ты был похож на человека, которому нечего терять. И выглядел на редкость заманчиво. Не так-то прост. Тебя хотелось раскусить.       — А я принял тебя за дурачка. Или намеренно притворяющегося дурачком передо мной, что хуже. Может быть, убийцу. Я бы не удивился, получив ножом в спину.       — Зачем же пошёл со мной?       — Ты прав, мне действительно тогда нечего было терять, — усмехнулся Эверт, и, помолчав, добавил: — Я кое-чем обязан тебе. Спасибо.       Поймал его мягкую прохладную руку, легко прижал к губам, закрыв глаза.       — Я тоже тебе благодарен за всё, что между нами было. Не будешь скучать без меня? — светски поинтересовался N, кладя руку на плечо.       — Не думаю. К тому же я, возможно, влюблён.       — В кого же?       — В женщину, мон шер.       Помолчали. Эверт лениво дымил трубкой. Над Москвой плыл огненный, ярко-розовый июльский закат.       — А чем ты обязан мне? — спросил наконец N. — Ты от меня так ничего и не принял. Не считая перстня и каких-то безделушек…       — Я жив, — Эверт отнял трубку от губ и задумчиво опустил ресницы, впервые, пожалуй, нарушив правило не пускать N в душу, и стараясь объяснять понятно. — И чувствую себя живым. Мне больше не кажется, что впереди стена. Это прекрасно — чувствовать себя молодым и сильным. Вообще — чувствовать. До тебя… Впрочем, неважно. Прямой твоей заслуги в этом нет. Но ты помог мне освободиться, не спрашивай только, от чего.       N выслушал молча и ничего не ответил, но склонил голову и поглаживал по плечу, и было понятно, что он слушает, и даже, против своего обыкновения, услышанное понимает. Мысль, скользнувшая в опасное некогда русло, текла свободно, не вызывая ни боли, ни тоски, ни ненависти к себе прежнему или к кому-то ещё. Перебрал в памяти всё, что было — всё лежало, никуда не делось, но оказалось теперь лишь прошлым, отошедшим и умершим. Ничто не болело, и даже удовлетворение ощущалось от того, что это пережил. Разве что одно оставалось, не тревожащее, уснувшее, но всё-таки не побеждённое.       — Послушай-ка, — широко и хищно улыбнулся Эверт. — У тебя нет собаки?       — Нет. А на что она тебе? — небрежно спросил N.       — Мне нужен ошейник. Простой, но красивый. Буду благодарен, если ты мне его одолжишь.       — Кто у тебя? Борзая? Такса? Спаниель? Или, может, доберман?       — Боже упаси, я у себя дома этого не заведу. Ошейник нужен для меня.       N помолчал, соображая, а потом довольно и масляно прищурился, сцепил руки за спиной:       — Мм!..       И это его «мм», когда-то прежде вызвавшее бы раздражение и бог знает что ещё, сейчас в самом зажгло шальной огонёк, и Эверт засмеялся, чуть запрокинув голову, довольный, что N его понял, и погладил его по спине.       На следующий день горничная передала небольшую запечатанную коробку. В ней ожидаемо оказалось то, что просил. N и здесь не смог обойтись без изысков, и ошейник был инкрустирован гравированными металлическими бляшками и заклёпками, и лучше бы этого не было. Впрочем, годился и такой. Пока что он и вовсе нужен не был, и Эверт до поры убрал его в комод.       Последняя встреча перед отъездом N была в «Эрмитаже». N сам позвал туда, и Эверт был не против, это было то, что нужно, разве что от отдельного кабинета категорически отказался. Собирался к нему не без удовольствия. Гладко, до бриллиантового блеска зачесал волосы, белоснежная накрахмаленная манишка и пикейный жилет сияли из-под шикарного угольно-чёрного фрака, на мизинце искрился чёрный опал. Свидание такой торжественности не предполагало, но в том была своя прелесть.       Увидев его, N даже замер на мгновение и так и не донёс до губ бокал вина. Потом опустил взгляд ниже, и глаза его удивлённо расширились, что бывало с ним чрезвычайно редко. Не стесняясь посторонних взглядов, Эверт легко подхватил и поцеловал его руку, с довольным видом опустился рядом.       — Хорош? — игриво спросил он.       — Хорош, — ответил N, наливая ему вина. — А галстук вообще выше всяких похвал. Не ожидал…       — Особенно забавно наблюдать за реакцией публики, — усмехнулся Эверт и закинул ногу на ногу.       — Именно поэтому ты не захотел в отдельный кабинет?       — Именно поэтому.       — И что, ты теперь всё время так ходишь? — рассмеялся N. — А зачем? Хотя он тебе, безусловно, придаёт особого шарма.       — Помилуй. Я надеваю эту пакость в первый и последний раз. А зачем… Не всё ли равно? Можно сказать, это случайность. Хотя ты выбрал красивый.       Пока ехал к нему, извозчик чуть не свернул шею, украдкой пытаясь обернуться, видно думал — не показалось ли, а швейцар, распахнувший перед Эвертом дверь, вытаращился и вовсе недостойным образом. Впрочем, милостиво поданный ему гривенник принял, склонил голову, пробормотал «благодарю-с». Что уж говорить о прохожих и официантах, а вот теперь ещё из-за соседнего столика посматривали с любопытством. Надетый на жёсткий крахмальный воротник вместо бабочки, ошейник определённо притягивал чужие взгляды. Усмехаясь краем губ и сладко щуря глаза, Эверт эти взгляды ловил с достоинством и ответным интересом, и они становились несколько скромнее. Блаженно было осознавать, насколько он сильнее и своего прошлого, и своих переживаний, и чужих взглядов, и N, и этого ошейника. Был прекрасен и горд даже в нём, он ничуть не мешал, как сор, который давно уже следовало выбросить из своей памяти и души. Ради одного этого ощущения стоило прийти. Но и ради N, конечно, который, как ни крути, был и красив, и мил.       — Это ты для меня? — мягко спросил N, подперев голову рукой и с удовольствием и любопытством разглядывая.       — Нет. К тебе это никакого отношения не имеет. Как и ко мне, — мурлыкнул Эверт, и лениво откинулся на стуле. — Similia similibus curantur. Невинная прихоть, назовём это так.       За легкомысленным разговором о каких-то пустяках время текло приятно. На людях N сегодня предпочёл не выделываться, и мило рассказывал о своих планах на Ниццу и Монте Карло, о том, что производство и магазины оставляет на надёжных управляющих и за это не беспокоится, а Эверт мельком упоминал, что окончил третий курс и жизнью тоже в целом доволен. Говорить и жить, не касаясь глубин, было приятно и отдохновенно, и N для этого прекрасно подходил. Глядя на его лицо, всё такое же простоватое, но всё так же цепляющее чем-то неуловимым, слушая всё тот же его простой южный говор, раздражавший вначале, но теперь привычный, Эверт размышлял, будет ли скучать. Пожалуй, нет. Пожалуй, даже если всё заканчивалось, то заканчивалось хорошо и правильно, дав столько, сколько не дало бы ничто иное.       — Здесь совсем рядом, говорят, находился «Ад», — заметил Эверт. — Хотел бы я там побывать.       — Зачем? — с любопытством спросил N. — Опасное место, я слышал.       — Чтобы потом вернуться наверх, если повезёт, — засмеялся Эверт и поймал его пальцы.       — А мы ведь с тобой так и не выпили на брудершафт, — игриво сказал N.       — Можем сделать это сейчас.       N хитро взглянул на него, кажется, очень довольный предложением, и наполнил оба бокала. Эверт придвинулся поближе, мягко переплели руки. Поцелуй вышел чуть более долгий, чем было необходимо. Когда отстранились друг от друга, ничего не изменилось, но всё же появилось ощущение приятной завершённости.       — Два года прошло, — улыбнулся Эверт. — А ты не забыл.       — Два года. Восемьдесят три встречи, — невозмутимо сказал N, разглядывая свои ногти.       — Ты что же, считал?       — Да, — с удовольствием сказал N. — И записывал.       — Какая пошлая скрупулёзность, — засмеялся Эверт. — Неужто я так важен для тебя?       — Важен. Мне не хотелось терять связанные с тобой моменты.       Эверт молча и внимательно разглядывал его лицо. По-прежнему никакой определённости в N не было. Скользкий, местами то ли неискренен, то ли глуп, и всё же. И всё же в чём-то очарователен, в чём-то открыт, как дитя, и при всех своих странностях бесконечно щедр на нежность. Счастлив ли он, и свободен ли так, как пытается это показать? Вполне возможно. Чем-то он притягивал, и пожалуй, если это «что-то» можно было бы назвать словами, вся притягательность стала бы пошла и скучна.       — Кто знает, может быть, мы ещё и увидимся.       Отпил вина и прикрыл глаза. Сладостно и волнующе растекалось по телу чувство освобождения, его осознание. Давнишнее, но теперь, пожалуй, окончательное.       — У меня для тебя кое-что есть, — усмехнулся Эверт.       Он медленно поднёс руки к горлу и так же неторопливо расстегнул ошейник, снял его и, держа двумя пальцами, положил на стол перед N.       — Возьми на память.