Блуждающий огонь

      Встретились на углу Ильинки. Ледяной ветер задувал по мостовой колючую позёмку, было холодно и неуютно, и если б не договорился с Алонсо, то, пожалуй, предпочёл бы остаться дома. Ноябрьское небо, пронзительно-голубое, морозное, звенело, точно в феврале. Когда нырнули в тёплый и сумрачный вестибюль, звон этот ещё некоторое время отдавался в ушах. «Скорпион» располагался на втором этаже. Алонсо, зажав рукопись под мышкой, перебросился парой слов с неинтересным молодым секретарём и после минутного ожидания был приглашён в одну из нескольких дверей, выходящих в приёмную. Из-за «Ремингтона» в дальнем углу на него и на Эверта был вскинут внимательный серый и, как показалось, немного надменный взгляд, вскинут и тут же сосредоточенно опущен обратно. «Ремингтон» что-то отрывисто выщёлкивал.       Взгляд заинтересовал. Чем именно — не разобрать, но было в нём и в мелькнувшем на секунду лице нечто притягательное, манящее, холодно-фарфоровое. Что-то значительное померещилось на дне зрачков — не дающая покоя мысль, а может, лёгкая чертовщинка. Что-то эфемерное, как беспокойный призрак из начала прошлого века. Если сравнивать людей с яблоками, это был бы, определённо, белый налив или снежный кальвиль. Стоя у окна, Эверт от нечего делать рассматривал склонившегося к машинке обладателя взгляда, но виден был только ровный пробор, русые, пушащиеся завитки по бокам лба и правильный, приятной длины нос. Подобного впечатления, слегка таинственного, как помутневшее старинное зеркало из ветшающей дворянской усадьбы, как серебряно блеснувший на озёрном дне кем-то оброненный крест, на Эверта прежде мало кто производил, а из женщин, пожалуй, вообще никто. Оно и толкнуло подойти.       Подойдя поближе, Эверт остановился, открыто и с удовольствием рассматривая машинистку. Говорить пошлые банальности не хотелось, а больше сказать было нечего. Придумывать что-то «оригинальное» было противно, поэтому Эверт молча облокотился о стол и дождался, когда она поднимет голову. На сей раз взгляд был вопросительным и спокойным. Лицо оказалось чистым и светлым, глаза — слегка совиными, аккуратные губы поджаты.       — Что вам угодно? — голос оказался чуть выше, чем ожидалось, но это не портило.       — Сказать вам, что вы очень красивы, — мягко улыбнулся Эверт, стараясь не напирать.       Перевёл взгляд на красивые длинные пальцы, так и застывшие на клавишах машинки. Она, впрочем, рассматривала его столь же открыто.       — Спасибо. Я знаю, — улыбнулась, хищно приподнимая уголки губ.       — Как вас зовут?       — Таисия Николаевна.       — Александр Витальевич, — слегка улыбнувшись редкому имени, представился Эверт и протянул руку, и в голове вместо длинного «Таисия» отпечаталось бархатное «Таис».       — Вы писатель?       — Нет. Но кто знает, возможно, когда-нибудь им стану.       Углубляться в тему Эверт счёл излишним. Долго и ненужно было бы объяснять про Алонсо и его рассказы, соткавшиеся из снов и житейских блужданий, про скептическое отношение к Брюсову, «декадентам», символистам да и вообще всему, что можно было бы однозначно припечатать словом, каким-нибудь «измом», и про ядовитое, необходимое и неизбывное до пошлости: общество, или, ещё пошлее: связи, словом, про всё то, что было и так очевидно. Впрочем, сказано было достаточно. Начать теперь расспрашивать, давно ли она тут работает, или что ещё хуже, есть ли у неё муж, было бы скучно, хотя не сказать, чтоб это совсем уж не интересовало. Решить, что делать дальше, не успел: дверь открылась, и Алонсо вышел, уже без рукописи. При нём развивать ситуацию не захотелось. Снова защёлкал «Ремингтон». Короткий разговор не предполагал никакого продолжения.       Дни были наполнены привычными делами, но Таис не шла из головы. Думать о ней не думал, воспоминание жило исподволь, и это было приятно. Ни на что, конечно, не рассчитывал. Впечатление исходящего от неё мягкого света, манящего, и тем более странного оттого, что исходил от женщины, в памяти жило, и надо было быть совсем уж конченным, чтобы из постели N лезть к ней. Не затем она была нужна, а затем только, чтоб оказаться приятным видением, оттого и приятным, что недоступным и неизвестным, оставившим от себя лишь тёплое послевкусие. Помнился её образ среди бумаг и солнечных пятен, в жарко натопленной, в противовес колючему морозу улицы, комнате, под мелодичный перестук машинки. Помнилось, что волосы у неё просвечивали на солнце и создавали вокруг головы сияние. Лицо… Такое лицо, пожалуй, могло быть у пифии. А больше ничего и не было. Мысли сами возвращались к ней в обстоятельствах весьма неподходящих. В той же постели N, как ни странно, и доходило до того, что только приятнее было её представлять, находясь совсем в других обстоятельствах и в чужих объятьях. Вызванный очередной запиской, сдавался и прямо из университета приходил к N, без особенного желания с порога заваливался на постель.       — Только уж сверху на сей раз ты, будь так любезен. Я слишком устал, — бросал Эверт, почти даже не выныривая из собственных мыслей.       — Как именно ты хочешь?       — Как угодно, мон шер. Мне всё равно.       N возился, стаскивая одежду с него и с себя, а в мыслях была невообразимая смесь из того, насколько грязен перед гипотетической Таис, и насколько всё это хорошо. С мужчинами всегда было проще. Было бы хорошо с ней? Возможно. Но видеться одновременно с ней и с N было бы нехорошо. Подлецом всё же не был, а она выглядела именно таким человеком, рядом с которым подобное выглядело бы подлостью. Что ж, значит, оставался N, и это был не худший вариант.       N взобрался верхом на бёдра и ухватил за плечи.       — У тебя такое лицо, будто думаешь о ком-то другом, — усмехнулся он.       — Возможно. Но я здесь, так что тебе ещё? — тихо смеялся Эверт.       В глазах N никогда не случалось и тени ревности, только страсть и вожделение, и за это Эверт был ему благодарен.       Время от времени, особенно когда сидел где-нибудь у себя, глядя на огонь свечи и грея руки о чабэй с чаем, от которого клонило в сон, но прояснялось в голове, образ её появлялся перед глазами сам собой. Предложить ей было нечего, хоть и не сказать, что собственная жизнь была пуста. С одной стороны была медицина, пока ещё не приносящая никакого дохода, с другой — круг Алонсо, привычный, сумеречный и туманный, давно не приносящий нового, зато хорошо знакомый, с третьей — очаровательный разврат с N, возвращающий к жизни и в самые плохие дни. Ни с одной из этих граней знакомить её, тем не менее, не стал бы, а потому получалось, что предъявить ей нечего, хоть и в ней самой мерещилось что-то странное, дикое, будто нездешнее. Разбросанную же между всем этим пыль из случайных знакомств и встреч, пустых разговоров и мимолётных связей не стоило брать и в расчёт, и делать Таис одним из этих «мимолётных знакомств» — тоже. Но, впрочем, что не мимолётно?       Через какое-то время мысль, что её хочется увидеть снова, сформировалась вполне определённо. Влюблённости не было, было что-то иное. Тайна, звучащая даже в имени, и желание к этой тайне прикоснуться. У Алонсо, захаживающего изредка в «Скорпион», узнавал мимоходом, до сих пор ли сидит она там — оказалось, до сих пор. Желание увидеть её приятно дразнило, но идти в издательство только за этим… С удовольствием и с иронией размышляя, Эверт иногда по памяти набрасывал карандашом её портреты, и выходило неплохо. Нравилась не столько она, о которой ничего толком не знал, сколько само это состояние любования другим, и через рисунок войти в него было легче всего. Простое, изящное решение пришло само собой. Просто рука, продолжая линию её пушащихся волос, вдруг сама собой начала выводить слова.       С перепечатанной на машинке рукописью Эверт появился в издательстве в начале марта. Весны и близко не чувствовалось, но после месяцев, запойно посвящённых июльским ночам, лугам, болотам, ветхим деревням и восхитительной древней жути, мартовские слякоть и холод уже казались несущественными. Таис была на месте. Сидела на краешке стола и, зажав в пальцах папиросу, болтала о чём-то с секретарём. При виде неё в груди что-то приятно шевельнулось. Давно уж она отошла на второй план, и собственная повесть занимала куда больше, превратившись из средства во вполне себе самодостаточный результат, но… Не упускать же то, ради чего вообще пришла в голову эта шальная мысль.       Разумеется, сначала она не узнала. Они с секретарём одновременно оглянулись на вошедшего с таким вопросительным видом, будто Эверт отвлёк их от важного дела. Закралась даже мысль, нет ли между ними дел амурных.       — Я принёс рукопись. Возможно, вам она подойдёт.       — В «Северные цветы»? — лениво осведомился секретарь. — Вам назначено?       — Не назначено. А куда — мне всё равно, — хмыкнул Эверт и плавно подошёл к Таис. — Могу просто дать прочитать её вам, если хотите. Хоть вы и не помните меня.       — Помню, — вдруг сказал она, слегка прищурившись и не вставая со стола. — Вы когда-то заходили вместе с Тумановым.       Эверт довольно склонил голову набок и уже хотел было ответить, но голос подал секретарь.       — Надо поговорить с Сергеем Александровичем или с Валерием Яковлевичем, — заявил он, и Эверт не заметил на его лице ни ревности, ни беспокойства.       — Вам что же, всё равно, прочитает вас широкая публика или только я? — фыркнула Таис.       — Несомненно, — мягко улыбнулся Эверт. — Второе, может быть, даже приятнее. Хоть я о вас ничего не знаю. Зато знаю о публике, и, полагаю, это сравнение не в её пользу.       — Так вы отдадите рукопись? — немного раздражённо спросил секретарь. — Мне докладывать о вас?       — Извольте.       Недовольно бормоча что-то о том, что рукопись можно было вообще прислать почтой, секретарь вышел.       — А вы обманщик, — сказала Таис. — Сначала предложили мне, а теперь уже передумали.       — Конечно, у меня есть второй экземпляр, — игриво прищурился Эверт. — Но, справедливости ради, сначала я предложил как раз не вам. А вообще когда приходится что-то вот так предлагать, кажется, будто рекламируешь какую-то низкопробную ерунду вроде «Перуина».       — А иначе никто о вашем произведении и не узнает. Разве что сами догадаются, придут и попросят.       — Ну вот я к вам, например, пришёл, Таисия Николаевна, — сказал Эверт и прищурился.       — Я предполагала, что вы придёте. Потом забыла, вас долго не было.       Она аккуратно взяла Эверта за запястье, привлекла к себе, прищурившись, прочитала на первом листе, который он держал в руке:       — «Плакун-трава»… О чём?       — Об освобождении, — серьёзно ответил Эверт, убрав из голоса игривость.       — От чего?       — От бесовской власти, — изрёк Эверт, внутренне посмеиваясь. — Там про колдуна и его… хм. Помощника. Который больше не хотел им быть. Жуткая вещь. Я страшно намучился, пока писал её. Зато теперь доволен.       Глаза у Таис стали как два серебряных зеркала и она хотела что-то сказать, но вернулся секретарь и пригласил пройти с ним.       — Если хотите, завтра я вам лично принесу вам второй экземпляр, — говорил Эверт, когда на обратном пути снова зашёл к Таис.       — Как угодно. Хотите — приносите сегодня, если сможете.       Примут или не примут повесть, Эверту было не столь важно. Одно то, что написал её, дало столько, что хватило бы на несколько жизней, и то исцеление, которое получал, сперва копаясь в собственных подзаживших, а может и омертвевших ранах, а затем читая хорошо знакомое, но будто написанное кем-то другим, не могло бы принести ничто иное. То, что поделился написанным с кем-то ещё, было лишь приятным плюсом, пусть и начиналось ради этого.       Повесть приняли. Два дня спустя гуляли с Таис по набережной Москвы-реки. О том, что с ней ничего не получится, она сказала сразу. Но, во-первых, после этого она неожиданно пригласила пройтись, а во-вторых, причина эта была столь не по-современному поэтичной, что только добавила любопытства. Оказывается, она давно любила какого-то своего знакомого, и, возможно, взаимно, но он был женат, и разбивать семью, даже допустить такой мысли она не считала возможным, раз и навсегда определив для себя это как табу. Но и с другими с тех пор не сходилась, не желая разменивать своего чувства. Было в этом что-то и трогательное, и рыцарственное, и холодное, и странное, что шло к её облику. Отчего, в таком случае, сам её заинтересовал, Эверт спрашивать не стал.       — То, что в конце он умирает, весьма спорно, — говорила Таис. — Получается, что иначе у него не получилось бы вырваться. И это вы называете освобождением.       — Финал открыт. Может быть, умирает. А может быть, придёт в себя и станет таким же, как его шеф… Или сойдёт с ума. Но мне бы этого не хотелось. Мне бы хотелось, чтобы то, что осталось от его души, вернулось на свет.       — Но почему? Почему именно так? Он же наверняка мог разорвать этот морок и уйти.       — Потому что это не сказка, — ответил Эверт, щурясь на противоположный, туманно-снежный берег. — После подобного не уходят такими, какими были. Я не хочу всё это разбирать. Думайте как хотите, и хватит об этом. Там не сказано, что он умер. Его нашли с веткой травы, безжизненным, да, но вы барышня прогрессивная, вы же знаете, есть методы реанимирования, возможно, его откачали… Слышали про опыты с электричеством?       — Злиться не надо. Я имела в виду лишь то, что мне жаль. Это очень страшная вещь. Может быть, самая страшная из всех, что я читала. А ещё мне показалось, что они любовники.       — Что? — Эверт, закуривая папиросу, едва не подавился морозным воздухом и нервно закашлялся. — Чёрт возьми, вы правы. Это так заметно?       — Это не то чтобы заметно, но мне показалось. Детали вроде саднящих губ и всех этих поглаживаний… Но главное — как шеф, как вы говорите, подзывает его к себе. Слова как слова, а чувствуется нечто больное, тяжкое, давящее. На обоих. Больная любовь.       — Это не любовь, — суховато ответил Эверт. — Особенно с того момента, как его привязали к себе покрепче. Помните медное кольцо?.. Здесь умерло всё, что могло стать любовью, с обеих сторон. А вообще не обращайте внимания. Всё это хулиганство с моей стороны, а не серьёзная деталь. Но откуда вы узнали, а?..       Таис спокойно смотрела прямо перед собой и грела руки в рукавах шубки.       — Знаете, что понравилось мне ещё? Особенно понравилось. Та осенняя ночная сцена в саду. И что ваш Михаил своего шефа так и не порешил тогда.       — Другое название повести — «Денница», — невпопад усмехнулся Эверт. — Утренняя звезда. А знаете, почему именно Михаил? Нет. Это неважно. Знаете что? — Он остановился и почти прижал Таис к чугунному парапету набережной, серьёзно заглянул в её серые, чуть совиные глаза. — Он не умер. Я понял это сейчас, после разговора с вами. Исправлять ничего не надо. Просто знайте.       Видеться с ней стали часто, почти через день. Чувства к ней разгорались сильнее, но, памятуя и про её обстоятельства, и про собственный, несовместимый с ней образ жизни, Эверт позволял им гореть внутри, не давая выхода наружу. Это всё равно было приятно, как минимум своей непривычностью. Таис совершенно не была похожа на тех женщин, что доводилось знать до неё. Она, как и Эверт, не слишком любила говорить о себе, и приятные темы для разговоров находились сами собой, а узнавать её получалось исподволь, через слова и жесты, поступки и взгляды, что только привлекало к ней. Говорить о чувствах обоим казалось пошлым, Эверт словам предпочитал действия, а за их невозможностью — молчание о них. Она была до того привлекательна, откровенна, прямолинейна и изысканно-элегантна во всём, что невольно хотелось называть её — «он». Она рассказывала о близких к «Скорпиону» кругах, о книгах и театре, познакомила с несколькими молодыми поэтами, пишущими ужасные стихи, пару раз приводила на писательские встречи. Она была очень умна, имела великолепное чувство юмора и непередаваемо элегантно-острую манеру общения, и если бы не печаль, постоянно живущая на дне её зеркальных глаз и в уголках губ, она сошла бы за прожжённого циника. Уже на вторую неделю этого более тесного знакомства она как-то пригласила к себе домой. Она жила недалеко, снимала комнату в двухэтажном доме на Малой Бронной, в столь опасной близости от Спиридоновки, что Эверт невольно посмеялся такому символизму.       Дома у неё оказалось удивительно уютно, пахло сушёными травами, духами и натопленной печью, а керосиновая лампа с жёлтым абажуром над столом, кружевные салфеточки, несколько фарфоровых фигурок и герани на окнах здесь, у неё, производили впечатление не мещанства, а чего-то тёплого и милого. Кроме обилия книг внимание на себя обратили лубочные картинки с совой и филином и с алконостом, а также её, Таис, портрет, написанный пастелью, явно умелой рукой. Образ её был ровно таким, каким представлялся и самому Эверту: таинственный, чуть резкий, и в то же время чуть туманный, с серебряно блестящими, глубокими глазами, выражающими то ли насмешливость, то ли трагичность. Сухая, рассыпчато-лёгкая фактура пастели, графичность и чёткость линий и лёгкая незаконченность шли к ней как нельзя лучше.       — Тот, кто его написал, несомненно, тонко вас чувствует, Таисия Николаевна, — мурлыкнул Эверт, чуть склонив голову.       — Это Павел Петрович, — сказала Таис и достала свой тонкий портсигар. — Я говорила вам о нём.       — Так он художник?       — Нет. Он актёр. Но рисует неплохо, — сухо ответила Таис.       — Можно я взгляну на книги? — спросил Эверт, переменяя тему.       — Смотрите, конечно. Запрещённой литературы у меня нет.       — А жаль, — мягко протянул Эверт и для проформы осмотрел полки с рядами истрёпанных корешков, пролистал Овидия. — Мне нравится ваш вкус.       — Потому что в моём вкусе вы?       — Нет, это я в вашем вкусе потому, что он у вас хорош. Вы совершенно прекрасны, Таисия Николаевна.       — В таком случае не будете ли вы любезны поставить за меня самовар, дражайший Александр Витальевич?       Пока у голландской печи возился с вьюшкой, чувствовал на себе её взгляд — одобрительный и любопытный. Докурив папиросу, она всё же взялась помогать растапливать. В какой-то момент руки случайно соприкоснулись, и вместо того, чтобы спокойно разойтись, на секунду замерли. Эверт вопросительно взглянул на неё и встретился с таким же спокойным пытливым взглядом, но прежде, чем он решил, как быть в данной дилемме, она убрала руку и больше ни словом, ни взглядом не дала повода думать в этом направлении дальше.       — Приятно говорить с вами, но к восьми я должна быть в театре, — сказала она через пару часов, которые пролетели незаметно. — Или, может, хотите составить мне компанию? У меня контрамарка как раз на двоих. Хотела пойти со знакомой, но у неё инфлюэнца. Здесь недалеко, у Корша.       — Там будет Павел Петрович? — аккуратно осведомился Эверт.       — Да, — резковато ответила Таис. — Всё мечтает уйти во МХТ, и он достоин этого, но пока так. Вам любопытно?       — Любопытно. Но соглашусь я не из-за этого, а просто потому, что мне нравится быть с вами.       В комнате уйти было некуда, и пока Таис переодевалась, Эверт вышел на улицу. Синело небо цвета электрик, светились разными оттенками жёлтого окна соседских домов. От стены напротив отделился тёмный силуэт, незнакомый молодой человек быстрым шагом приблизился и начал диалог с великолепной фразы:       — Вы кто такой?       Спиртным от него не пахло и голос был твёрд. На лице была написана крайняя степень возмущения. От простодушной прямоты вопроса Эверт фыркнул.       — Представьтесь, прежде чем спрашивать, кто я.       — Ах, представиться?       — Да, представьтесь. Впрочем, вас это не спасёт. Какого чёрта вам надо?       — Я вижу вас вместе с Таей уже в пятый раз.       — Я вас не помню, — усмехнулся Эверт. — Вы что же, тайно следите за ней?       — Слежу? Слежу! Я влюблён в неё, влюблён уже год, а вы!.. — молодой человек метнулся вперёд и сделал попытку ухватить Эверта за лацканы, но был перехвачен за запястья, и теперь дёргался и безуспешно целился ботинком в колено. — Смотрите у меня!       — Смотрю, — насмешливо проговорил Эверт, оглядывая его.       Был он худощав, слегка неопрятен, и вся наружность его выдавала натуру нервную и романтичную. В лице всё же было нечто, не сказать — привлекательное, но симпатичное.       — Смотрите!       — Смотрю. Не удивлюсь, если вы учитесь на историко-филологическом, пишете стихи и собираете порнографические карточки.       — Что? — он даже перестал вырываться. — Если я увижу вас с ней, я…       — Ну что, что? — устало спросил Эверт. — Вас отвести к городовому?       Дверь открылась и вышла Таис, источая лёгкий ванильно-сандаловый аромат новейшего «Esperys», который Эверт видел у неё на трюмо.       — Полюбуйтесь, Таисия Николаевна, — кивнул Эверт, отпуская молодого человека. — У вас театр начинается уже во дворе.       — Воробьёв? — спокойно, с затаённым, как глухие грозовые раскаты, гневом спросила Таис. — Что вы здесь делаете? Откуда вы знаете, где я живу? Вы следите за мной, подлец?       — Тая! — вскричал Воробьёв, кидаясь к ней. — Тая! Поймите же меня!       — Пошёл вон! — вдруг закричала она столь пронзительно, что Эверт вздрогнул, а Воробьёв отшатнулся. — Как вы смеете лезть в мою жизнь? Как вы смеете преследовать меня?       — Таисия Николаевна, я правильно понимаю, что вам он не нравится? — спросил на всякий случай Эверт.       — Правильно, — царственно ответила она в своём обычном тоне.       Приблизившись к молодому человеку, Эверт склонился к нему и масляно глянул в его полные ярости и отчаяния глаза, неожиданно приобнял за талию и мягко сжал, предчувствуя сопротивление, удержал в руках.       — А мне вы нравитесь, — тихо сообщил он. — И я бы вами занялся, но мы с Таисией Николаевной опаздываем. Я её друг, и как её друг обещаю вам: если вы каким-либо образом станете ей досаждать, я вами всё-таки займусь.       — Вы угрожаете мне?       — Ага, — ласково шепнул Эверт ему на ухо и отпустил. — Вы тоже мне угрожали, если помните. Вы видите, что вам тут не рады?       Оглядываясь и бессильно шипя себе под нос что-то, должно быть, оскорбительное, Воробьёв быстрым шагом скрылся за ближайшим поворотом.       — Никак я нужен вам затем, чтобы держать на расстоянии ваших поклонников? — усмехнулся Эверт, подходя к Таис и мягко целуя ей руку.       — Нет, вы мне нравитесь более остальных. Если бы не известные вам обстоятельства… А то, что вы сказали — это приятное дополнение. А вот вы, уважаемый Александр Витальевич, отчего продолжаете видеться со мной? На что-то надеетесь?       — Нет. У меня свои причины не подходить к вам ближе, чем есть. Иначе я непременно подошёл бы, милейшая Таисия Николаевна. Вы тоже нравитесь мне более остальных. Кто это был?       — Студент, изучает греческую словесность, пытается писать гекзаметром и считает себя поэтом. Уже год таскается в «Скорпион» со своими стихами, их не печатают, но он всё равно таскается и каждый раз скандалит из-за этого… В редакцию «Цветов» его уже не пускают. Признавался мне в любви. Ходил за мной, грозился выпить яду. Но я не знала, что он за мной следит.       — Будет продолжать — скажите мне.       Из полутёмного бельэтажа хорошо было видно сцену. Таис, держа на коленях букет белых роз, замерла, как статуя, но Эверт видел, что она нервно теребит пальцами стебли.       — Который? — еле слышно спросил он, склонившись к ней.       — Константин, — не поворачивая головы, бросила Таис.       «Детей Ванюшина» прежде видеть не доводилось, но о содержании было известно, и всё теперь казалось каким-то особенно острым и до гениальности подлинным. Константином оказался стройный, вальяжный брюнет лет тридцати, с приятным мягким, слегка капризным голосом, которого не могла до конца скрыть резкая игровая интонация. Роль свою он играл безупречно и вызывал искреннее раздражение. В подробностях лица было не разглядеть, но любовь Таис окутывала его особым очарованием, и Эверт подумывал, что мог бы и сам, наверное, увлечься им при иных обстоятельствах, впрочем, нравился и Алексей, милый, трогательно-порочный и хорошенький до смазливости. К концу пьесы, однако, мысли подобные были вытеснены из головы сами собой.       После спектакля Таис отдала розы капельдинеру и тихо сказала ему пару слов.       — Теперь я вынуждена с вами проститься. Или постойте… Вы не торопитесь? — спросила она у Эверта. — Нет? Хотите пройти со мной к служебному входу? Сомнительное удовольствие, предупреждаю.       На улице было почти не холодно. У служебного входа толпилась стайка курсисток и студентов. Подходить Таис не стала, остановившись на другой стороне улицы, чуть в отдалении, и опустив на лицо чёрную вуаль. Изредка из дверей выходили артисты и служащие театра, вместе и поодиночке, подъезжали и отъезжали пролётки и ландо.       — Вдруг он задержится? — спросил Эверт. — Отчего вы не пошли к нему в гримёрку, раз вы знакомы лично?       — Он никогда не задерживается.       Только она сказала это — и появился тот, кого она ждала. Узнал это не по лицу его, даже не по стати, а по её едва уловимому движению. Павел Петрович вышел, и за ним тут же устремилась группа девушек. Думалось, что Таис подойдёт к нему, но она не тронулась с места.       — Вы не подойдёте?       — Нет. Не хочу. Я не курсистка. И не Воробьёв, — она нервно усмехнулась.       Немного отойдя, Павел Петрович поймал пролётку и уехал. Удалось разглядеть приятное, гладкое, чуть усталое лицо, мягкий изгиб губ и тот изящный жест, которым он останавливал извозчика. Таис взяла Эверта под руку.       — Не сердитесь, что потащила вас с собой?       — Нет, отчего же. Мне действительно было любопытно. Вы каждый раз так ждёте его?       — Нет, — сказала Таис и помолчала. — Да.       В душе невнятно мешались уважение и жалость к ней, и подспудно грызла мысль, что так быть не должно. Но лезть в чужую душу со своими представлениями Эверт считал неприемлемым.       Познакомиться с Павлом Петровичем ближе вскоре представился случай, когда Таис пригласила пойти с ней на какой-то вечер, где был и он с женой. Теперь удалось рассмотреть его получше. Он показался немного старше, чем вначале, а его внешность дивно сочетала в себе суровость и нежность. Последняя крылась в беззащитных светлых глазах с уставшим и немного вопросительным выражением, в длинных ресницах. Суровости добавлял подбородок и тонкие, поджатые губы. Был он импозантен, открыт, в меру разговорчив и мил, со всеми знаком и со всеми одинаково приветлив. То, что о чувствах Таис он знает, и чувства эти ему льстят, читалось несомненно, даже по тем томно-печальным взглядам, которые он украдкой кидал на неё. Жена его, худощавая и бледная, нервная брюнетка, ни на шаг не отпускала его от себя, впрочем, он и не стремился от неё, и вёл себя с ней покорно и предупредительно, а заведя милую дружескую беседу с Таис, ни на полутон не взял двусмысленного направления. На вкус Эверта, Таис сильно выигрывала и во внешности, и в манере одеваться, и в уме, но это ничего не меняло и не должно было поменять.       С Таис о нём не говорили. Проникнуть в суть её странного чувства не хотелось, достаточно было знакомой уже печали в её глазах, что в тот вечер разливалась, как река в половодье, хоть ничем больше она её не выдала, и держалась даже живее обычного. Интереснее было, отчего она тянулась к Эверту, но и это разгадывать и низводить до пошлой психологии не хотелось. Быть с ней рядом было тепло, легко и интересно, а о большем не думал отнюдь не из-за неё, а из-за того, что сам так решил. Для большего был N и кто угодно ещё, кто угодно, только не она. Ещё на том вечере какой-то из её знакомых обронил, глядя на них: «Вы как брат и сестра», а она с вечной своей иронией ответила, что они как Брокгауз и Ефрон. Впрочем, с ней действительно столь быстро и легко удалось найти общий язык и стиль, как ни с кем прежде не удавалось.       В одно из воскресений середины мая, когда белыми лепестками плакали черёмухи и яблони, заехал за ней на извозчике.       — Куда мы поедем? — спросила Таис.       — За город. Навестить одного человека, — Эверт подал ей руку, в который уж раз восхищаясь её вкусом: она была в брюках и простой белой блузе с крупной брошью, и этот строгий и смелый костюм шёл к ней, как лаконичная оправа к роскошному камню, благородно, волнующе делал её ещё больше похожей на мужчину.       Задумавшись об этом, не сразу услышал её вопрос.       — Кого?       — Меня, — рассеянно и довольно ответил Эверт.       Усадебный дом за семь лет обветшал и зарос ещё сильнее. Обступившие его со всех сторон кусты черёмухи источали щемящий запах, буйствовала каприфоль, и дороги с хозяйской стороны почти заросли, тихо и медленно соединяя дом с вечностью. Половина, где жила родня, была несколько облагорожена, и лучше б этого не было. Впрочем, их цветнички и аккуратные дорожки выглядели мило, почти кукольно. Быстро ответив на их объятия и расспросы и представив им Таис, увёл её к себе.       — Это усадьба бабушки, с материной стороны, — пояснил он.       — Они живы? — осторожно спросила Таис.       — Да. Но давно уже не приезжают сюда. Я и сам не был тут семь лет. Здесь всё осталось как прежде. Должны быть такие места, где всё остаётся как прежде.       В дом зашли накоротке. Скрипели давно нехоженые доски паркета, в комнатах было сумеречно и пахло как раньше, а чем — не разберёшь. Таис молча следовала позади, деликатно осматриваясь. Огладила колонку резного буфета, пахнущего имбирём и укропом, заглянула в зеркало, потом подошла к напольным часам, стрелка которых остановилась на половине третьего.       — Можно?       — Здесь нет времени, — откликнулся Эверт. — Но вам — можно.       Она завела часы, и мелодичный, гулкий, давно забытый бой наполнил годами погружённую в тишину комнату.       Вышли на небольшую ампирную террасу. День был подходяще пасмурный и тёплый. Эверт сел на мраморную, слегка почерневшую от времени балюстраду между колонн, по которой уже ползли молодые, змеиные побеги хмеля и винограда, достал из саквояжа бутылку красного сухого.       — Вам вынести кресло? — спросил он Таис.       — Нет, я с вами, — она подошла и с ногами села на балюстраду, прислонившись к колонне, повернула голову чуть в профиль, и в ней показалось что-то античное.       Она удивительно шла этому месту, а оно — ей.       — Жаль, сейчас не осень, — сказал Эверт. — В этой черёмухе есть какой-то надрыв.       — Понимаю вас.       — Полагаю, более, чем кто-либо.       — У меня тоже есть такое место, — сказала Таис через некоторое время. — Имение родителей в Воронеже. Впрочем, там, наверное, всё давно изменилось. Я уехала оттуда шесть лет назад. Я не хочу знать, как там стало теперь. Пусть для меня оно останется таким, каким было давно. А здесь, вы говорите, всё осталось как прежде?       — Я помню, здесь всегда были очень сиреневые вечера, особенно после дождя. Особенно когда проходила мигрень, — Эверт прикрыл глаза. — Мать долго не зажигала света. Потом всё-таки зажигала, неярко, жёлтую керосиновую лампу. И муслиновая занавеска на ветру… Она гладила меня по голове, и руки её пахли пудрой, жасмином и сандалом. Она заваривала чай с луговой мятой. Вы пробовали когда-нибудь луговую мяту?.. Она пела мне. И в деревне пели, отсюда было слышно. И луна стояла над лесом, жёлтая. Это было двадцать лет назад, пожалуй. Ничего здесь не осталось, как прежде… Я вижу, что вы хотите спросить. Всё хорошо. Мне и тогда было щемяще грустно, больно, как и сейчас. От любви. Сколько себя помню. Я никогда не чувствовал себя ребёнком, и не был им в глубоком смысле. Будто я всё знал сразу, заранее. И было очень жаль, а чего — не могу сказать даже сейчас. Впрочем, каким-то ранимым, сентиментальным или болезненным я не был. Таким-то как раз было проще. Я не умел испытывать тех эмоций, что умели другие, да и не хотел. Я не люблю своё детство. Я чувствовал себя так, будто мне несколько тысяч лет, а существовать был вынужден как ребёнок. Это всё равно, что носить костюм, который мал на пять размеров. Не подумайте, приятели у меня всегда были, и мы даже творили всякое вместе, но мне было мучительно скучно. Ничего, что я вам это рассказываю? Нет. Вам можно. Вы не станете анализировать это с позиции разума.       Таис смотрела, не отрываясь, и глаза её гипнотически блестели.       — Мне кажется, будто вы рассказываете обо мне, — тихо сказала она. — Разница только в деталях. Но того человека, которым я была, больше нет. И это к лучшему. Тогда и жалеть нечего.       — Знаете, в тибетском буддизме есть практика Чод. У меня чувство, что вся моя жизнь — нечто в этом роде, — усмехнулся Эверт, достал трубку и принялся неторопливо её набивать.       — В чём она состоит?       — Если вкратце, то адепт ночью уходит один на кладбище или в какое-либо подобное место и играет на флейте, сделанной из человеческой кости. На этот звук к нему слетаются духи, и он отдаёт им своё тело. Таким образом отсекаются надежды, страхи и привязанности. Собственно, после такого действительно…       — Вы пробовали? — серьёзно спросила Таис.       — Нет, конечно. Есть вещи, в которые не стоит играть, и не стоит их касаться дилетанту. Это не салонный оккультизм наших доблестных декадентов. Хотя и там легко можно доиграться до жёлтого дома. Впрочем, был у меня в жизни период, когда происходило примерно то же самое. Мне было лет семнадцать тогда. Я намеренно делал то, что меня пугало, спал на полу, пробовал всякую дрянь. Мне было это нужно, чтобы лучше себя узнать. Какие-то особые глубины. Но, честно говоря, я счастлив, что это прекратилось. Когда понимаешь, что границ на самом деле нет, лучше возвести для себя хоть какие-то, чтобы не тронуться. Но только уже свои собственные границы, а не придуманные кем-то.       — Я в восемнадцать поссорилась с родителями и уехала в Москву, — сказала Таис, отпив вина. — Не поссорилась даже, разошлась, отчего-то я задыхалась там. Хотелось чего-то… Какого-то другого смысла, может быть, счастья. Но везде в конце концов одно и то же. Иногда даже кажется, что там было лучше.       — Это всё должно кончиться, — вздохнул Эверт, закуривая. — Знаете, почему я вам всё это говорю? Эта тяжесть на меня больше не давит. Вы не представляете, как я хочу нормальной жизни, — засмеялся он. — Обычных человеческих желаний и невинных слабостей. И не спорить с ними. Я научился их чувствовать, и мне нравится. Меня ведь и самого тошнит от собственной задумчивости.       — Вот уж это зря, — усмехнулась Таис.       — Можно задать вам нескромный вопрос? — спросил Эверт. — Если бы Григорьев предложил вам стать его любовницей, вы бы согласились?       — Нет, — ответила Таис, не смутившись. — Это подло и унизительно. Прятаться, довольствоваться обрывками радости, лгать, делить его с кем-то… Но он не предложил бы. Он очень привязан к жене, и он прав. И знает, как я к этому отнеслась бы. Такое предложение не сделало бы ему чести. И давайте больше не будем об этом.       — Как скажете. Знаете, на какой цветок вы похожи?       — Ну, на какой?       — На каприфоль. Белую. Не обижайтесь на меня за мои вопросы, я очень бережно отношусь ко всему, что вы говорите.       — Я не обижаюсь на вас.       После внезапного отъезда N пришлось взять неделю и не встречаться с ней, чтобы собраться с мыслями. Теперь со стороны Эверта ничто не препятствовало тому, чтобы прямо заявить ей о своих чувствах, о которых она, впрочем, знала и до этого. С её же стороны оставалось непреодолимое препятствие, к которому нельзя было не отнестись с уважением, но которое по-прежнему казалось чем-то неправильным, несправедливым прежде всего к ней. Но не лезть же к ней в душу, тем более с советами. У каждого своя судьба. После, в следующую встречу, повёл себя с ней ровно так же, как всегда. По-прежнему много времени проводили вместе — какие-то встречи, общие теперь знакомые, богемные вечера и светские разговоры, но её присутствие способно было скрасить всё. Несколько раз снова ходили к Коршу, и всё так же она стояла у служебного выхода, безмолвно встречая и провожая Григорьева, и от нежности к ней было почти больно. В надежде немного отвлечь её, поближе познакомил её с Алонсо и другими приятелями, и встречи с ними действительно отвлекали её, но ненадолго, и печаль ни на секунду не уходила из её глаз. На то, что это когда-нибудь кончится, Эверт не надеялся, но больше было жаль её, чем каких-то своих чувств.       В конце августа сидели с Алонсо у Тестова и под белое обсуждали «Плакун-траву», вышедшую недавно небольшим, но приятным тиражом, и сборник рассказов Алонсо. К вечеру набилась публика, было шумно, пёстро и разгульно, и это в кои-то веки не раздражало. Гремел оркестрион, которому подвыпивший Алонсо то и дело заказывал каторжные песни. Когда он в очередной раз отошёл, чтобы бросить монету, блуждающий бесцельно взгляд наткнулся на знакомое лицо. Павел Петрович, очевидно, сильно пьяный, сидел неподалёку и, обняв за плечи, развязно целовал какую-то даму, совершенно не похожую на его жену, перепутать было невозможно. Как будто нашёлся недостающий фрагмент, и в голове наконец сложилась, до конца оформилась мысль, что зрела уже давно. Очевидно, понимание того, почему всё это очень и очень не нравилось, пусть у каждого и своя судьба. Григорьев — бог с ним, но Таис… Разговор с подошедшим Алонсо Эверт быстро свернул.       — Я выгляжу не очень пьяным? — спросил у него только.       — Да нет, как обычно, — хмыкнул Алонсо. — Будто и не пил.       — Тогда мне нужно идти.       Было, конечно, уже непозволительно поздно даже для Таис. Но Эверту, погружённому в лёгкое несвойственное волнение, казалось важным прийти к ней именно теперь. И всё же у двери на секунду заколебался. Стоит ли? Стоит ли вмешиваться в чужую судьбу? Окна её горели. Отчего-то всё казалось правильным.       Она открыла и слегка удивлённо оглядела Эверта, отошла от двери, пропуская в комнату. На ней было мягкое серо-зелёное платье с пояском.       — Что-то случилось у вас, Александр Витальевич?       — Нет. Простите, что пришёл так поздно, не предупредив. Но я должен сказать вам важную вещь.       Она несколько секунд смотрела в глаза, потом уголок её губ саркастично дёрнулся.       — Я вижу, вы пришли искушать меня, не так ли?       — Боже, до чего вы напоминаете мне меня самого, — Эверт прикрыл глаза. — Да, я пришёл за этим. Я помню, что вы мне говорили. И если вы захотите, я уйду.       Она стояла у стола, потом отошла к софе и села, достала портсигар, неторопливо закурила и наконец снова подняла на Эверта изучающий взгляд. Эверт остался стоять.       — Но что вы хотели сказать мне?       — Я хочу сказать вам только — не хороните себя. Никто не стоит того, чтобы вы… Не хочу давать вам советов или учить вас жизни, боже упаси. Но я ваш друг. И вы мне небезразличны. Ваше чувство вызывает у меня уважение, но скажите, ради чего?       — Мне никто не нужен кроме него, — веско сказала Таис, но глаза её стали слегка беспокойными.       — А вы ему нужны? Ради чего вы так обходитесь с собой? — Эверт прошёлся по комнате, думая, не зря ли завёл этот разговор.       — Разве одни убеждения и идеалы ничего не стоят? Разве они не ценны сами по себе? Они должны быть обязательно «ради чего-то»?       — Идеалы! — фыркнул Эверт. — У меня тоже когда-то были идеалы. Чем раньше их оставишь, тем лучше. Прежде, чем они оставят вас. Оставлять их больно. Зато вы будете жить. Может быть, вы боитесь потерять смысл жизни? Так вы его только скорее найдёте. Свой собственный, ради себя.       — Так благородства не существует, по-вашему? — Таис откинулась на софу, между её пальцев тонко змеился папиросный дым.       — Существует. Но гробить себя ради кого-то, кому это не нужно — это не благородство. Впрочем, простите. Я и в мыслях не держал учить вас или копаться в вашей душе.       — Почему вы думаете, что не нужно? Ему тоже тяжело. Я ведь вижу, как он смотрит на меня, как говорит. И вы знаете, что он мне говорил? Не знаете. Он не любит жену, это известно, но изменять ей не считает возможным. И это правильно.       — Он недостоин таких жертв, тем более ваших, — сухо сказал Эверт, и бровь Таис дёрнулась вверх, но пояснять он не стал. — Вы невероятно красивая, самая красивая из всех, что я встречал. Вы умная, тонкая, вы — воплощённое благородство. Вы встретите человека, которого полюбите, и который полюбит вас, с которым, может быть, захотите создать семью. Любой из ваших поклонников был бы счастлив. А влюблены в вас все, кто вас знает, я уверен.       — А почему же это не вы? — спросила вдруг Таис.       — Вы замучаетесь со мной, — откровенно сказал Эверт. — Я не хочу семейной жизни. Ни с кем. Даже с вами, хоть я люблю и уважаю вас. Это правда. Если вы находите это неприемлемым, можете прогнать меня, и я уйду. И моё отношение к вам не изменится, если вы захотите продолжать знакомство. Я по-прежнему буду вам другом.       — Нет, стойте, подождите. Что-то вы сегодня не похожи на себя, — устало нахмурилась Таис и встала с софы, подошла к буфету, с тихим звоном достала коньяк и две рюмки. — Что побудило вас прийти?       — Осознание. Знак свыше.       Таис молча протянула ему коньяк и села за стол. Помешкав, Эверт сел рядом. Таис молчала и думала о чём-то, покачивая рюмку.       — Есть любовь земная и любовь небесная, — невесело усмехнулся Эверт. — Они не всегда в одном человеке. Но разве какая-то из них хуже? И на первую остаётся всё меньше времени. Utendum est aetate, cito pede labitur aetas, вы же знаете. Видите, из-за вас я уже разговариваю афоризмами, как последний пошляк. Может быть, вы будете жалеть завтра, но когда вам будет лет сорок, шестьдесят, вы не будете жалеть. Скорее, будете жалеть об обратном. Поверьте. Сейчас вам сложно оценить своё решение в масштабах жизни.       — Вам уже было шестьдесят?       — Нет. Но поверьте мне. Я могу предложить вам себя, — Эверт поднял голову и мягко блеснул глазами. — И хоть семьи я не хочу, но вы всегда можете рассчитывать на меня во всём.       — Я тоже не хочу семьи, — задумчиво сказала Таис и замолчала, водя пальцами по скатерти. — И не жду от вас этого. Для этого нужен кто-то… Поприземлённее. Попроще. Поглупее даже. Бидермайер.       Она вдруг уронила голову на кулак и показалось, что сейчас заплачет, но она не заплакала, только зажмурилась и вся как-то сжалась, покачала головой.       — Да, вам не нужна семья. Простите. Я сказал это только потому, что как-то нехорошо было не сказать. Вы как туман, как ветер. Вам нужен либо тот, кто будет всю жизнь тихо и преданно служить вам, либо тот, кто будет гореть вместе с вами. Такого, кто может любить так же сильно, как вы. Дай Бог вам найти.       Таис подняла голову, и стало видно, что глаза у неё всё-таки блестят.       — А как же те ваши обстоятельства? Вы говорили, что они вас удерживали от того, чтобы подойти ко мне ближе. Они исчезли?       — Да. Я имел связь с другим человеком, и считал кощунственным лезть ещё и к вам. Теперь этот человек уехал, надолго. Может быть, навсегда.       — Вы любили?       — Нет. Я умею любить только друзей. Это была приятная, но лишённая всякой моральной и духовной основы связь, — усмехнулся Эверт. — Иной я не признаю. Разве что с вами.       — Вы нравитесь мне, — горько сказала Таис. — К сожалению, очень. Вы заставляете меня переступать через собственные принципы и решения.       Эверт тихо поднялся и зашёл к ней со спины, обнял её за плечи. Волнистые волосы её, расчёсанные на прямой пробор и убранные в свободный низкий узел, снова пушились.       — Разве вам не хочется жить, Таисия Николаевна? — мягко шепнул ей на ухо. — Гореть, сиять, пока есть возможность? Не жаль растрачивать свою силу?       — Вы змей, Александр Витальевич.       Она взяла руку Эверта и поднесла к губам, коснулась костяшек, потом развернула к себе запястьем.       — У вас вкусный одеколон. А всё же вы змей. Я сразу это поняла, как только вы вошли сегодня.       — Одно ваше слово, и я уйду, — сказал Эверт и прижал её к себе.       — Не смейте.