Блуждающий огонь

      — Уберите свои цветы.       Голос, как и указующий жест изящной руки, был непреклонен.       — Это не мои цветы, — мягко сказал Эверт.       — Чьи же?       — Ваши.       — Уберите.       В ветхой, закопчённой и грязной фанзе нежные фиолетовые ирисы были самой красивой деталью. Разумеется, после Эверта и старшего ординатора полевого госпиталя Сергея Романовича Терехова, приятного двадцативосьмилетнего блондина. Убирать букет было некуда, так как жили с ним, к величайшему неудовольствию Терехова, вместе, но Эверт всё же взял только что принесённые ирисы со стола и не преминул будто бы ненароком с удовольствием склониться к блондинистой голове, мурлыкнув что-то невнятное. Не коснулся, но ощутил приятный тёплый запах его волос, зажигающий внутри хищный огонёк. Терехов оторвался наконец от письма и метнул на него быстрый, беспомощно-возмущённый взгляд, но по привычке своей тут же его отвёл и посмотрел прямо перед собой.       — Уйдите, уйдите, вы мне мешаете, — в холодном исступлении тихо проговорил он. — Думаете, вам всё позволено после Ляояна? Я ваш начальник. Вы здесь всего две недели, а кажется, что вечность.       — У вас очень светлые глаза, Сергей Романович, — заметил Эверт. — Как вы этого достигаете? Нет-нет, не вставайте. Я ухожу. Но не прощаюсь.       Прихватив ирисы, Эверт вышел и сел у крыльца. На дворе было по-вечернему холодно, ветер гнал по небу мелкие розоватые облака. Небольшой, слегка захламлённый дворик, окружённый фанзами и хозяйственными сараюшками, слабо отличающимися от жилых, с большой кривой сосной в центре, казался отчего-то уютным и за две недели пребывания почти родным. Хозяин-китаец сидел под деревом и что-то мастерил из нескольких деревянных дощечек. Семёнов, нижний чин, со скрежетом точил нож, собираясь резать кур. Невдалеке виднелись белые шатры, на закатном солнце ставшие золотисто-розовыми, и многочисленные повозки, оттуда доносились разговоры. И впрямь казалось, будто здесь уже давным-давно. Ещё месяц назад бегал в дыму выстрелов по передовой, спасая живых и мёртвых, наскоро откачивал полуживых солдат в перевязочных пунктах, потом недолго пробыл в харбинском госпитале сам после ранения, но теперь всё это казалось далёким. Может, и захотелось бы обратно, так, разнообразия ради, да больно уж любопытной фигурой был Сергей Романович, к которому прикомандировали после госпиталя. Да и говорили, будто здесь он нужнее… Да и плечо побаливало иногда так, что правая рука слушалась плохо. Пока же дел было мало, и госпиталь находился практически в свёрнутом виде.       — Сергей Романович! — негромко позвал Эверт.       — Вы оставите меня в покое? — раздался приглушённый стенами, недовольный голос. — Это в конце концов невыносимо. Ну, что вам?       — Выйдите на секунду.       Через некоторое время на пороге фанзы появился Терехов, расхристанный, в выправленной из брюк мягкой рубашке, и обеими руками опёрся о низкую притолоку. Он смотрел недовольно и выжидательно.       — Смотрите, какой закат, — Эверт букетом ирисов небрежно указал на запад.       Терехов нахмурился, щурясь на солнце, убрал со лба влажную прядь.       — Красиво, — пробормотал он и скрылся обратно.       — Семёнов! — окликнул Эверт рядового, когда шаги Терехова затихли. — Разделывать меня позовите. Меня это успокаивает.       Вечер отгорал. Когда сумерки сгустились совсем, а вдали, у шатров, взметнулось высокое пламя костров, Эверт вернулся в фанзу, где при свете лампы Терехов продолжал писать письмо. Замученные ирисы были вновь брошены на стол, нашёлся и глиняный кувшин для них.       — Говорят, под Мукденом хунхузы совсем страх потеряли, лютуют, — обронил Эверт, наливая в кувшин воду.       — К чему вы это рассказываете?       — Так… Вы не боитесь?       — Какое вам дело?       Эверт прошёл к своей циновке и упал на неё, томно раскинувшись. От лампы лицо Терехова приобрело более резкие очертания, чем обычно. Эверт долго смотрел на него сквозь ресницы, потом отвернулся к стене и набросил на себя одеяло, укрывшись от света.       Продремав пару часов, открыл глаза. Было темно, и в тишине слышалось спокойное дыхание Терехова. Подобрался к нему тихо, как зверь, стараясь не шуметь. В темноте видел хорошо, и различимо было светлое, безмятежное лицо. Светло-русых волос, даже с виду мягких, хотелось коснуться рукой, хотелось провести носом по щеке, может быть, поцеловать. Подумалось — жёстко ему, наверное, на циновке, почти что на полу. Впрочем, дело его. Обзавестись походной кроватью заранее, где-нибудь в Харбине или Чите было не так уж сложно. Эверт склонился пониже, так, что дыхание Сергея Романовича касалось щеки. Внутри было щекотно и тепло. Просидел рядом с ним с четверть часа — Терехов не почувствовал, не проснулся, так и продолжал мирно дышать, изредка ворочаясь и натягивая на себя одеяло. Вздохнув, Эверт вышел на улицу. Маньчжурские звёзды сияли ярко и низко. У шатров госпиталя догорали костры, двигались силуэты людей. Эверт прошёлся по двору и вышел на улицу, вполголоса откликаясь на окрики часовых. Было тихо, но не так, как на родине, а как-то иначе. Как-то более звеняще, более пронзительно, на более высоких нотах. Эту тишину не уставал впитывать уже шесть месяцев, всё не надоедало. В последние две недели к ней примешался новый отзвук, сладкий и цветочный, оттеняющий эту космическую пустоту. Добредя до края поля со стеблями неубранного гаоляна, Эверт лёг на землю. Гаолян шумел на ветру, как море. После душной фанзы дышалось особенно легко, и луна сияла где-то сбоку, как неправильной формы осколок блюдца.       До конца сентября существовать приходилось скучно и однообразно. Даже Терехов раздражался уже больше по привычке. Зачем дразнил его — Эверт и сам до конца не знал. Меньше всего хотелось доставлять ему этим неудобства, но и на взаимность особенно не рассчитывал. Скорее — не мог не выражать подобным образом своих чувств, будучи рядом с ним, и это вполне удовлетворяло, приятно и волнующе расцвечивая рутину будней. Чувства не вызывали страданий, и приятно было вечерами, когда не занят был работой, чтением, разговорами с китайцами или другими врачами, бродить где-нибудь по округе, сладко о нём размышляя, а потом подходить к фанзе, видеть едва светящееся окно и знать, что он сидит там и всё пишет, пишет какие-то письма или с кем-то беседует. При посторонних Эверт ни намёком не позволял себе проявлять собственных чувств. Да и наедине… Никогда с ним не обсуждали этого, и все немногочисленные разговоры, за исключением недовольных стенаний Терехова, по-светски обходили всё это стороной. Нервничал же он очаровательно, и Эверт, хоть и корил себя за это, иногда невольно любовался.       Тихая жизнь кончилась ближе к октябрю, когда начались бои у Шахэ и пошли раненые. Деревню под Мукденом оставили, вызванные ближе к позициям, и размещались теперь в шатрах. Организовано всё было бездарно, и дни, когда приходилось оперировать и перевязывать с утра до ночи, перемежались днями, когда раненых не случалось вовсе, поскольку все они сразу эвакуировались в тыл. Госпиталь перебрасывали с места на место, но чаще всего без особенного смысла. В эти дни вспоминалось, как, будучи фельдшером на передовой, едва не больше времени проводил, успокаивая умирающих на его руках солдат и офицеров, нежели возясь с ранеными. Впрочем, и это, последнее, тоже успевал. Пулю в плечо получил как раз когда вытаскивали с двумя санитарами раненного в ногу капитана из-под носа у японцев. Теперь работы было в разы меньше, а рядом приятно грело присутствие Терехова. Будучи всего на три года старше, Терехов медицинский давно закончил, имел практику и допускался до более серьёзных манипуляций, нежели возня с индивидуальными пакетами и лекарствами, но младший ординатор ему был нужен, и Эверт, не кончивший четвёртого курса, показался начальству подходящей кандидатурой. Профессиональной стороной Терехов был доволен, а о другой не говорили, когда приходилось работать рядом. Терехов был неплохим специалистом, разве что слишком нервным и суетливым, и оттого иногда делался неловок. Временами Эверт мягко забирал у него из рук инструмент или бинт, спросив для приличия: «Вы позволите?», и делал всё сам. Нервных, прохладных рук Терехова было приятно касаться, особенно когда он не отдёргивал их тут же — чудилось в его пальцах что-то мягкое, ласковое. Бывали с ним, впрочем, и столкновения. В дни, когда поступающих раненых было много, времени, чтобы оказать всем необходимую помощь, отчаянно не хватало. Иногда к умирающим, заведомо безнадёжным, вымотанный за день Терехов почти не прикасался, отдавая их на попечение санитаров. Одного из таких новоприбывших Эверт, углядев в его лице что-то неуловимое, взял за руку, и раненый слабо, судорожно сжал её. Пахло запекшейся кровью и страданием. Рана была тяжёлая, в живот, и в ней Терехов даже не стал разбираться, только взглянув на мешанину из крови и лоскутов ткани, поручил санитарам перевязать и дать морфию, чтоб не так мучился, и только. Зрелище и впрямь было плачевным: рана, бледное, бесчувственное лицо, обессиленные уже стоны, но рука… Эверт отыскал отошедшего Терехова и отозвал его, недовольного, на улицу.       — Этого, последнего, надо оперировать. Он будет жить.       — С чего вы это взяли? — устало спросил Терехов, по привычке не глядя в глаза. — Он безнадёжен, это должно быть очевидно и тому, кто не кончил университета.       — Вы даже не посмотрели его как следует, — прищурился Эверт. — Я вижу по его рукам, что его можно спасти.       Терехов пару мгновений с несказанным раздражением смотрел Эверту в глаза.       — Вы пьяны? Или сумасшедший? По каким, к чёрту, рукам? Вы не хирург и не можете судить. Это основы, чтоб вас… И вот сейчас я трачу на вас время. Тогда как мог в это время заниматься делом.       Оглянувшись — нет ли рядом нижних чинов, Эверт подошёл к нему вплотную и крепко схватил одной рукой за талию, другой — за ворот, и хищно приник к его уху.       — Не знал, что вы такой консерватор и конформист, Сергей Романович. Я думал о вас лучше. Но кем бы вы ни были, вы сейчас пойдёте и займётесь этим раненым. Я ручаюсь вам, что он выживет. Только эвакуировать его я не позволю.       — Я вас под арест посажу, за то что позволяете себе распускать руки, — в ярости прошипел Терехов.       — После можете делать со мной что угодно, — Эверт лисьи заглянул в его глаза, не выказывая растущего раздражения. — А сейчас вы пойдёте со мной.       Что углядел Терехов — было неведомо, но он подчинился, недовольно чертыхаясь и не глядя на Эверта, не удостоив его больше ни словом, помимо необходимых. Несколько дней после этого он продолжал Эверта не замечать, впрочем, не приводя в исполнение и угрозу насчёт ареста, а потом подошёл как-то под вечер, чем-то как будто недовольный.       — Тот раненый, которого мы оперировали по вашему настоянию, действительно выжил, и пока ему лучше, я справлялся о нём. Откуда вы знали?       — Я иногда знаю такие вещи, Сергей Романович, — лениво мурлыкнул Эверт. — Если человек скоро умрёт, у него обычно другие руки. Будто трогаешь пустоту. И вообще, я чувствую присутствие смерти. Иногда она смотрит на меня… Впрочем, оставим. А ещё я иногда чувствую, где у человека болит. Хотите, попробую вас проверить, м?       — Подите вы, Александр Витальевич… — Терехов нервно отмахнулся от руки, любовно легшей ему на плечо, и ушёл, а жизнь с тех пор вошла в привычную колею.       Сражение не увенчалось успехом, но отчего-то военная ситуация занимала менее всего. Занимали раненые, поступающие в госпиталь, занимали китайцы и короткие поездки в Мукден, занимал Терехов и приятели-военврачи, поля гаоляна, холмистые равнины до горизонта, базар в Мукдене, милые коренастые лошадёнки, запряжённые в арбы. Война же была фоном, хоть и определяющим всё остальное, но не главной деталью, а лишь одним из проявлений бесконечной человечьей возни. Победе бы радовался, пожалуй, больше, но ведь сам был здесь не затем, чтобы проигрывать или побеждать, а чтобы спасать страдающих, изувеченных людей, а они исправно поступали и при победах, и при поражениях. А после вновь наступившего затишья стало, можно сказать, вообще всё равно. Дни и вечера не отличались друг от друга, и когда это закончится — можно было только гадать. Терехов, призванный, в отличие от Эверта, не добровольно, начинал потихоньку негодовать, и характер его портился, в особенности от бессмысленных вызовов к офицерам, с целью врачевания их от головной боли, инфлюэнцы и меланхолии. Самого Эверта участь сия по большей части миновала, и получалось находить себе занятия поинтереснее, в особенности во время поездок в Мукден. Терехов же туда практически не ездил без особой необходимости.       — Где вы были? — спросил он как-то у Эверта, отряхивающего у входа капли вечернего дождя с шинели.       — В публичном доме, — осклабился Эверт.       — Гхм. И что вы можете сказать?       — Ничего особенного. Вы нравитесь мне значительно больше.       Терехов нервно закашлялся. Мягко ступая, Эверт приблизился к его столу, сам не зная, зачем, хотя что-то хищное и хулиганское подстёгивало зайти дальше, чем обычно — из одного озорства и любопытства. Но Терехов вскочил прежде, чем Эверт подошёл, и вытянулся у стены с побледневшим от ярости лицом.       — Подите вон отсюда, — тихо и гневно сказал он. — Не приближайтесь ко мне.       — Пожалуйста, не беспокойтесь, — проговорил Эверт, внимательно вглядываясь в странный блеск в его глазах и всё же подходя поближе. — Я не нарушу должной дистанции между нами.       Терехов как-то сонно дёрнулся и хотел было отойти, но Эверт мягко удержал.       — Вы не курили опиум? — спросил он, и сам же ответил. — Нет. Не курили. Это я курил его третьего дня, но такого эффекта… Позвольте-ка.       Приблизился к нему, приник к шее, едва касаясь, провёл рукой по груди. Терехов, окоченев, отчего-то не сопротивлялся, но это теперь мало занимало.       — Вы больны, — серьёзно сказал Эверт. — Только вот чем… Как вы себя чувствуете?       — Пошёл вон! — вскричал Терехов, опомнившись наконец, сгрёб Эверта в охапку и поволок к двери.       — Боже, это так приятно, когда вы меня держите, — усмехнулся Эверт, не сопротивляясь, и был вытолкнут за дверь, под мелко моросящий дождь. — В конце концов, вы можете потребовать моего перевода. Но прошу вас, последите за своим состоянием.       — Я непременно подам прошение о вашем переводе, — сухо сказал Терехов. — Завтра же.       Но на следующий день никакого прошения он не подал, не подал и на следующий. А через три дня, перевязывая солдата, случайно раненного во время чистки ружей, внезапно свалился в сильнейшем приступе лихорадки. Диагностировали тиф.       В отдельных, промёрзших от осенних заморозков бараках для тифозных больных места не хватало. Терехова устроили где-то в углу. Ежедневно заходя к нему по несколько раз, Эверт иногда просиживал рядом с ним с четверть часа, держал его за руку, рискуя заразиться. Терехов был почти без сознания из-за температуры, в жару и лихорадке, и оттого не возмущался, только иногда принимался говорить что-то неразборчивое. Когда же приходил в себя — просил пить, и теперь ему было без разницы, из чьих рук принимать воду. Лечение не давало никаких ощутимых результатов, и жар держался уже несколько дней. Смотреть было больно и неприятно на всех обитателей барака, мало отличающихся от Терехова своим состоянием — таких же мечущихся и стонущих, но на него особенно, из-за осунувшегося ли и странного его вида с остриженными волосами, из-за того ли, что чувствовал заранее и ничего не смог поделать. Хуже всего было то, что лечение не помогало, как не помогало оно толком никому, и оставалось ждать… В один из таких визитов в голову пришла мысль. Покинув барак, Эверт, не заходя к себе, нашёл ездового и велел ехать в Мукден.       У храма никого не было. Улица шумела где-то позади, Эверт отпустил ездового и подошёл ко входу, но заходить не стал, остановился у крыльца, рядом с деревом, замер.       «Зачем мне это? — звучал внутри вопрос. — Что это: честолюбие, любопытство? Уверен ли? Нет. Но что же? Верю ли я сам в то, что делаю, или это очередная красивая поза?» Эверт погладил аккуратную балюстраду, прошёлся вдоль ограды. «Не лучше ли оставить его на откуп тем, у кого таких больных сотни? И почему именно его? Что? Любовь? Боже упаси. Симпатия? Пожалуй. Но, в конце концов, ради него, или ради потребности проверить?..»       Размышления прервал монах, появившийся на пороге храма. Увидев его, Эверт поклонился.       — Здравствуйте. Где я могу найти врача?       Обратно приехал только под вечер, когда было уже совсем темно. Дорогою ездовой отчаянно погонял лошадей и оглядывался, опасаясь нападения хунхузов, а у Эверта перед глазами всё стоял полутёмный, пахнущий благовониями храм, в который монах завёл его сам, статуи Будды, небесных царей и дхармапал. Там, в полумраке, Эверт пробыл с разрешения монахов около получаса, не в силах уйти сразу, и собственное решение казалось тогда правильным. Приехав в госпиталь, обнаружил Терехова в сознании и неожиданно почувствовал что-то, похожее на волнение. Ответственность на сей раз была непривычной. Вполне можно было не предпринимать ничего, и оставить всё так, как должно было быть, и как было с остальными больными. Без риска, без личной ответственности, без этой смехотворной конспирации. Впрочем, зачем конспирация? Нет, вздор, и эти сомнения были и самому неприятны. Зачем вообще занимался этим, раз теперь сомневается?       Доступ к больным был беспрепятственным, благо, ординаторская должность позволяла. Терехов, конечно, мог попросить не пускать его к себе, но пока он этого не сделал. Вот и теперь он встретил подошедшего Эверта почти безразличным взглядом. Лицо у него было ещё бледнее. Санитаров и медсестёр поблизости не было, больные были по большей части в беспамятстве, и ненужных наблюдателей можно было не опасаться. Эверт сел на краешек койки и протянул Терехову нагретую жестяную кружку.       — Выпейте, Сергей Романович. Это имбирь.       Терехов смотрел недоверчиво. Эверт поймал себя на мысли, что его совсем не жаль, а мучает скорее общая неправильность того, что он страдает, и неправильность эту хотелось устранить.       — Зачем мне имбирь? — слабо спросил Терехов. — Я не просил.       — Будет лучше, — терпеливо сказал Эверт и приподнял его под спину.       Ожидал большего сопротивления, но Терехов, чуть поморщившись, выпил. Предстояло самое сложное, но сомнений, как ни странно, Эверт больше не чувствовал. Пока Терехов не лёг обратно, он вынул из кармана маленькую коробочку, похожую на спичечную, и чайной ложкой зачерпнул песочного цвета порошка.       — А теперь это, Сергей Романович.       — Что это? Что вы пристали ко мне? — недовольно простонал Терехов. — Уберите.       — В вашем состоянии я бы не спорил. Хотя нет, пожалуй, так вам будет тяжело.       Эверт налил в кружку воды из кувшина и размешал в ней порошок. Пахло травами.       — Пейте, — сказал он не терпящим возражений голосом.       — Какое вы имеете право мне указывать? Я сейчас позову санитаров. Суёте мне какую-то дрянь.       — Для тифозного больного у вас очень много сил на споры. Это радует. Но всё же выпейте. Я обещаю, что вам станет легче.       — Чёрт с вами, — процедил Терехов и выпил, и тут же обессиленно лёг обратно, отвернулся. — Я бы умер только ради того, чтоб отдохнуть от вас.       — Я постараюсь найти для вас барана, вам нужен бараний бульон. И китайские финики. Если вам, как обычно, будут давать антипирин, лучше не пейте. Если не будет совсем уж плохо, — спокойно сказал Эверт и вышел на улицу, и тут же в страшном волнении прислонился к стене барака.       Слегка трясло от возбуждения. Нет, хуже ему не будет. Зря что ли учился этому, пусть и недостаточно, чтобы считать себя специалистом? Хоть тут не Тибет, но всё же… Ядов в этом лекарстве нет. Но будет ли лучше? Станет ясно только через несколько дней. А ведь надо будет заставить его и завтра, и послезавтра, да ещё не разувериться самому. Нет, отрицать обычную медицину он, как какой-нибудь мракобес, конечно, не собирался. Изучал её, и знал неплохо, и использовал. Но что она могла предложить теперь? Какую-нибудь дрянь вроде каломели, которой, по счастью, здесь не было? И вообще, особенно после того эпизода с операцией нельзя было смотреть на современные методы и подходы как на непререкаемый авторитет. Закосневшая среда, противоречащая даже здравому смыслу, обрекающая на гибель тех, кого ещё можно спасти. Корифеи против оперативного вмешательства при ранениях в живот, а при идиотской организации госпиталей это значит одно — тысячи раненых будут прямо с передовой направлены в тыл без оказания должной помощи, и значительная их часть даже не доедет. Морфий и каломель, и прикрыть салфеточкой — вот и весь «прогресс», которому они молятся. Нет, бог с ними. Не им его судить.       Терехов встал через неделю, раньше всех сроков и даже раньше тех, кто лежал в госпитале намного дольше него. Все предыдущие дни с боем приходилось заставлять его пить лекарство, ходить к нему ежедневно, а ещё — ездить в на базар в Мукден за имбирём и финиками, заходить к китайцу-врачу за порошком, находить и резать барана, варить бульон и поначалу всё ещё сомневаться, сможет ли это помочь, но улучшение стало заметно уже на третий день. Терехов, впрочем, отказывался признавать связь. Он был ещё очень слаб, но снова вернулся жить к Эверту.       — Это из-за вас я заболел, — устало говорил он, когда сидели вечером при свете керосиновой лампы. — Это, очевидно, нервное.       — Давно доказано, что тиф разносится насекомыми-паразитами. Не думаете же вы, что я подсыпал вам заражённых блох за шиворот?       — И всё же вы довели меня. Это, натурально, невыносимо так существовать. Последняя ваша выходка была за гранью. Да ещё внушали мне, что я болен.       — Вы полагаете? — Эверт рассеянно оторвался от книги. — В таком случае простите меня.       Радость от того, что получилось его вылечить, всё ещё наполняла. И всё же действительно, не был ли слишком уж бесцеремонен с ним, не послужили ли все эти нервы, которые забавляли, причиной тому, что Терехов оказался ослаблен и заболел? Впрочем, болезненность, слабость, какую-то скрытую горячечность почувствовал в нём ещё тогда. Нет, виноват не был. Но всё же Эверт почувствовал укол совести. Терехов молчал, немного удивлённо его разглядывая. Кажется, он не ожидал, что Эверт так скоро признает вину.       — Вы действительно мне нравитесь, — спокойно сказал Эверт. — Но поверьте, я могу держать себя в руках. И ни на что не надеюсь. Я делал это скорее от скуки.       — От скуки? — Терехов приподнял бровь. — От скуки мотали мне нервы?       — Я не так выразился, может быть. Мне было приятно оказывать вам знаки внимания, и приятно ваше общество. Ради самого процесса. Я не имел никаких намерений на ваш счёт. И уж точно тут нельзя говорить о любви, так что будьте спокойны.       — Говорите так, будто любовь — это что-то плохое и постыдное, — фыркнул Терехов. — Я сейчас не говорю о том, на кого она обращена.       — Словом «любовь» можно прикрыть любую мерзость, да ещё и обезоружить, — отрезал Эверт. — А я с вами честен, тактичен и открыт. Я никогда не позволю себе ничего подобного при посторонних, и никогда не посягну на вас, оправдывая себя своими «чувствами».       — Отрадно слышать. Как бы то ни было, в Петербурге у меня невеста, — сухо сказал Терехов. — И вообще всё, о чём вы говорите, мне не близко. Достаточно того, что я не объявил вам взысканий, не арестовал вас. Не попросил вашего перевода, наконец.       — Почему не попросили?       — Вы хорошо справляетесь со своими обязанностями.       Он заворочался, устраиваясь спать, но прежде, чем погасить лампу, обернулся:       — Вы помогли мне, — он помолчал, глядя куда-то в сторону. — Спасибо.       За остаток осени и зиму получилось с ним немного сойтись. Эверт больше почти не приставал к нему, а на редкие, ни к чему не обязывающие знаки внимания Терехов раздражался значительно меньше. Иногда даже ходили с ним пройтись вместе, шли бок о бок по заснеженным дорогам, временами говорили о каких-то отвлечённых вещах, о медицине. Терехов почти ничего не рассказывал о себе, Эверт — тем более, а вместе было относительно легко, и пожалуй, скорее благодаря этому, чем вопреки. Японцы были совсем близко, но боёв пока не случалось. Предполагать, что будет дальше, а тем более обсуждать это с кем бы то ни было Эверт не собирался, и довольствовался неопределённостью. Терехов заметно нервничал и хотел домой. Во время очередного приступа этого желания он сперва делался вспыльчив и мог накричать, особенно если Эверту случалось некстати проявить свою симпатию к нему, но потом, точно извиняясь, смягчался, немного теплел и долго, пространно и с любовью мог рассказывать о столице, о своём доме и даже немного о своей прошлой жизни. Эверт, хоть тепла к Петербургу разделить не мог, слушал, и даже со временем начал ценить моменты подобной искренности со стороны Терехова. Цветов теперь было не достать, вместо них изредка приносил ему засахаренные фрукты или что-то необходимое в хозяйстве, стараясь подать это безболезненно для тереховского самолюбия. Принималось всё это по-прежнему неохотно, но всё же принималось. Под Рождество Эверт нашёл у себя на постели бумажный китайский фонарик, красный, с золотым драконом, и Терехов небрежно признал, что это его рук дело. А иногда, когда Эверт подолгу бывал занят с больными, раскапризничавшимися от безделья офицерами, самолично делал и приносил ему чай, не утруждая нижних чинов. Впрочем, он объяснял всё это тем, что не любит оставаться в долгу, но такие, обычные для других проявления с его стороны были особенно трогательны. Да и то скупое сближение с ним, произошедшее вследствие длинных и одиноких зимних ночей, снега и отсутствия дел, было для Эверта достаточным и необременительным. Терехов был теперь скорее приятной привычкой, нежели внятным желанием.       Как ни скучны и бесполезны были размышления о том, «что дальше», очевидно было, что само ничто не рассосётся, подобно гематоме, а назреет рано или поздно продолжение, и одними морскими делами вряд ли ограничится. После сдачи Порт-Артура все ходили как во сне. Неподалёку от Мукдена вскорости тоже разыгралось сражение, но госпиталь оставался свёрнутым. По-настоящему началась в феврале, и продолжалось месяц, слившийся в один большой день.       Физических сил не оставалось уже почти совсем, а об обстановке известно было весьма смутно. Госпиталь перебрасывался с места на место практически ежедневно, всё ближе и ближе к Мукдену, что при наличии раненых, тяжёлых раненых, проходило медленно и сложно. Терехов походил уже на тень, издёрганную и полубезумную от усталости, нервов и страха. Его присутствие и подобное состояние придавало сил, и Эверт пока не позволял себе тереховских срывов, держался, но в каждую удобную минуту засыпал. Мучительно хотелось выпить, но пить было нельзя. Эверт ощущал на себе ответственность не только за себя, но отчего-то и за Терехова с его непредсказуемо истончёнными нервами, и теперь и за весь госпиталь, положиться в котором на начальника-офицера, вздорного, безответственного и бестолкового, было нельзя.       В какой-то момент передислоцировать госпиталь перестали, раненые больше не поступали, а поступивших не эвакуировали, и вестей не было уже сутки. Начальник сообщил, что поедет с главным врачом к Мукдену и самолично узнает дальнейшие распоряжения относительно госпиталя и, прихватив ездовых и денщика, отбыл под неумолкающий где-то вдалеке грохот пушек. К утру он не вернулся, и стало ясно, что он либо погиб, либо сбежал. Более вероятным представлялось второе.       Терехов, когда Эверт озвучил это предположение, нервно засмеялся и осел прямо на пол. В госпитале из персонала оставались они вдвоём. Ординаторов давно уже был некомплект. Трое санитаров болели тифом и были эвакуированы в тыл, двоих убило ещё несколько дней назад разорвавшимся снарядом, а новых не прислали. Пыльная буря, начавшаяся накануне, не утихала, не оставляя никакой связи с внешним миром.       — А вы знаете, я рад, что он уехал, — сказал Эверт, набивая трубку. — От него было слишком много бессмысленного шума.       — Боже мой, — простонал Терехов. — Мы ведь просто-напросто пропадём в этой дыре. Мы не можем даже уехать отсюда. Про нас забыли, вам это неясно?       — Не убивайтесь так, — Эверт подошёл и мягко приобнял его за плечо, помог встать. — Не пропадём. Может, вы хотите проведать раненых? Или поспать, пока есть возможность. Я подежурю.       Голова немного кружилась, но сознание было обострено, и сколь ни прельстительно было слово «спать», за собой права спать Эверт пока не чувствовал. У Терехова очаровательно подёргивался левый глаз.       — Не надо, — сказал он, отстраняя руку Эверта. — Я к раненым.       Раненых сейчас было немного, и они располагались в нескольких фанзах, стоящих недалеко друг от друга. Из-за бури ходить к ним приходилось почти ощупью.       — Я с вами, — решил Эверт и всё же без спросу взял его под руку.       Пока возились с ранеными, буря улеглась, и даже выглянуло солнце. От окна солнечный луч прочертил по полу узкую полосу света. Сменив последнюю повязку, Эверт вышел на улицу, щурясь на снег, кое-где прикрывавший серую землю, прошёлся до ограды, докуривая трубку. Вдаль как-то по-весеннему убегали расчерченные поля и холмы. От холмов по направлению к госпиталю быстро двигался организованный строй людей.       — Сергей Романович! — негромко позвал Эверт.       Терехов вышел через пару минут и молча остановился рядом, слегка покачиваясь.       — Не хочу вас расстраивать, но по-моему это японцы, — сказал Эверт, указывая на равнину.       — Вы верующий? — спросил Терехов после продолжительного молчания.       — Да, православный, — слегка удивлённо ответил Эверт.       — Повезло вам. А я – нет. Что верующие в таких случаях делают? Молятся?       — В таких случаях хватают коней и бегут. Но во-первых я крайне плохо езжу верхом. А во-вторых не думаете же вы, дорогой коллега, что я брошу раненых? Ездовые уехали с начальством, да и не хватило бы нам одной двуколки, чтобы эвакуировать всех. Так что остаётся ждать.       Терехов тяжело прислонился к ограде. Было видно, как дрожат его руки. Не отрываясь и, кажется, даже не моргая, он вглядывался в приближающиеся вдалеке ряды. Уже можно было разобрать пыль, поднятую копытами лошадей.       — Как они относятся к пленным? — глухо спросил Терехов.       — Как вам сказать… Они очень хотят выглядеть цивилизованно в глазах Европы и Америки. К тому же, как вы знаете, врачей они уже некоторое время репатриируют. Но, знаете ли… Традиции их говорят несколько об обратном, и плен для них несовместим с понятием о достойном человеке. Хотя по сути мы не являемся военнопленными…       — И что из этого следует?       — Вы видите здесь европейских наблюдателей или корреспондентов? Я тоже пока не вижу. Так что лучше быть готовыми к любому повороту событий.       — Только не нервируйте раненых, прошу вас, — помертвевшим голосом сказал Терехов и медленно пошёл обратно к фанзе.       Известие о подходе японцев раненых всё же потрясло, хоть Терехов был аккуратен в формулировках, а Эверт подчеркнул, что Женевскую конвенцию они должны соблюдать. Смотреть на реакцию было больнее, чем на страдания от ран. Многие сквозь зубы ругались, один тихо плакал. Находиться рядом с ними было мучительно, но Эверт пересилил себя и, как мог, попробовал успокоить. У самого неприятно покалывало кончики пальцев, но от усталости было почти всё равно.       Русского подошедшие японцы не знали, не знали и немецкого, и китайского. Объясняться приходилось жестами и трудноразличимым английским, которым владел один из них. Обошли госпиталь, заглянули в документы, посмотрели на раненых. Внешне более-менее похожие на китайцев, они всё же были совершенно другие. Из-за военной ли формы и отрывистой речи, но казались они более холодными, непонятными. Терехов отчуждённо бродил по двору со стеклянными глазами, смотрел себе под ноги. Японцы-офицеры говорили о чём-то невдалеке, кажется, совещались. Потом один из них подошёл и велел собираться. Как они хотели эвакуировать пусть и небольшое количество раненых, не имея при себе ни двуколок, ни даже носилок, только одну подводу, оставалось неясно. Когда Эверт спросил, как они себе это представляют, ответ последовал неожиданный: госпиталь под надзором нескольких человек оставят здесь до подхода основных сил, чтобы затем эвакуировать, а их с Тереховым предполагается забрать с собой. Зачем? Чтобы не смогли сбежать и каким-либо образом сообщить своим подробности о передвижении японских войск. Видимо, передвижение на этом участке должно было быть скрытным, но мотивы эти Эверта мало волновали.       — Я не оставлю раненых, — спокойно сказал он. — И никуда не поеду.       Привлечённый разговором, подошёл Терехов, и Эверт вкратце объяснил ему ситуацию. Глаза Терехова недобро сузились.       — Вы в своём уме? — спросил он по-русски. — Вы не имеете права распоряжаться нами. Мы не военнопленные. Мы остаёмся с ранеными.       Эверт, несколько смягчив, перевёл, но самого грызло нехорошее предчувствие. Офицер покачал головой и что-то коротко произнёс по-японски. Скуластое, точёное лицо его с тонкими усиками ничего не выражало. Помолчав, он повторил распоряжение собираться, а получив отказ, подозвал к себе нескольких нижних чинов, видимо, приказав воздействовать силой.       У Терехова, очевидно, сдали нервы. Когда его попытались мягко взять под локти, он вдруг рванулся в сторону, отвесил ближайшему японцу по физиономии и бросился бежать. В первую секунду подумалось, что он дурак. Во вторую — на краю зрения солдат взметнул к плечу винтовку и щёлкнул предохранитель. В следующую — Эверт подлетел к японцу и, перехватив за ствол, рухнул вместе с ним на землю, царапая руки о приклад.       — Чёрт же вас дёрнул бежать, — шипел Эверт полчаса спустя, привалившись к плечу Терехова, чтобы не так трясло в подводе. — Вы всерьёз думали оторваться? Вы хотели меня бросить? А уж размахивать револьвером… Откуда он у вас, кстати?       Терехов не отвечал.       — Всё же в связанных руках есть плюс, — хмыкнул Эверт и коснулся носом горячей кожи над воротом тереховской шинели. — Я могу положить голову вам на грудь, и вы меня не оттолкнёте.       — Дневник оставил, — недовольно процедил Терехов себе под нос, будто не слушая. — Письма тоже. Будут теперь расшифровывать. Воображаю! Не дай бог ещё опубликуют, какие-нибудь «впечатления русского врача», чтоб их…       — Вы что же, вели дневник? — Эверт приподнял голову и весело глянул на тереховский угрюмый профиль. — А я-то думал — что вы там всё время пишете?.. Надеюсь, военные тайны вы туда не записывали?       — Боже, нет, — поморщился Терехов. — О войсках ни слова.       — А обо мне? Тоже ни слова?       Терехов мрачно промолчал.       — Вы что, собираетесь ославить меня на всю Японию своими мемуарами?       — Вы там обозначены как А. В. и упоминаетесь мельком, — нехотя откликнулся Терехов. — Но это, положительно, безобразие — забирать нас из госпиталя, да ещё вот так, как коров. Без вещей, без всего.       — Вам предлагали собраться, — сонно сказал Эверт. — Вы же начали буянить. Впрочем, вы правы, безобразие. И бегство нашего начальства — ещё большее безобразие. Меня больше беспокоит судьба раненых, нежели ваших опусов.       — Не травите душу, Александр Витальевич.       Эверт устроил голову на колючей шинели Терехова и замолчал. Сергей Романович был напряжён и дышал, кажется, через раз, но грудь его всё же рвано вздымалась, а когда подводу трясло на кочках и мёрзлых колеях — близость с ним становилась почти волнующей. Ноги начинали замерзать внутри сапог, руки почти не чувствовались, но всё же рядом было теплее. Эверт привалился к Терехову боком, почти забрался сверху и закинул на него ногу, укрывая полой шинели.       — Держите себя в руках, ординатор, — яростно прошептал Терехов.       — Не могу, они связаны. По вашей милости, между прочим. Не ругайтесь, я буду вас греть.       На груди у него удалось задремать. Проснулся в сумерках от громкой японской речи. Терехов сонно оглядывался, будто припоминая, где находится и почему. Остановились у какой-то деревни. Плохо соображая от сна и холода, Эверт приподнялся и увидел несколько строений, японцев, привязывающих коней, и испуганных китайцев-хозяев. Очевидно, остановились на ночёвку. Разговаривать с пленными японцы больше не стали, а просто подошли и, забрав с подводы, препроводили в какой-то сарай, причём сопровождавший Терехова солдат, тот самый, которого Терехов ударил, грубо втолкнул его внутрь, схватив за шкирку. Эверт зло прищурился, но ничего не сказал и вошёл следом. Было темно, тесно и холодно. Терехов сидел в углу, привалившись к стене. Эверт подошёл и опустился рядом.       — Что вы намерены предпринять дальше? — спросил он.       — Вы издеваетесь, — констатировал Терехов и печально усмехнулся. — Вы всё время издеваетесь надо мной. Знаете, вы последний, с кем я хотел бы оказаться вдвоём в подобных условиях. Вы, похоже, даже не боитесь ничего.       — Я-то? — усмехнулся Эверт и долго на него посмотрел. — Да, пожалуй, действительно не боюсь.       — Вы непредсказуемый, опасный человек.       — И это говорит мне тот, кто хотел убежать по равнине от конного отряда вооружённых винтовками японцев. И угрожал им револьвером.       — Идите к чёрту, — Терехов заворочался в углу, сворачиваясь в комок, и Эверт снова привалился к нему сбоку.       Неумолимо темнело. Мёрзлый земляной пол был едва прикрыт соломой, и от него тянуло холодом.       — У меня к вам опасное предложение, — понизив голос, прошептал Эверт, приблизившись к Терехову. — Я бы даже сказал, интимное.       — Вы угомонитесь когда-нибудь? Мне даже не хочется спрашивать, что вы имеете в виду. Но тем не менее, я спрошу. Давайте, скажите мне в лицо, и без этих ваших намёков.       — У меня в сапоге ампутационный нож, — прошептал Эверт на всякий случай совсем тихо, почти касаясь холодного уха Терехова.       — Что?! Зачем? Когда вы успели?       — Когда увидел, что они идут. На всякий случай. У меня же нет револьвера, в отличие от вас.       — Вы не боитесь остаться без ноги?       — Он в чехле. Так что вы скажете?       — Но как? — взволнованно зашептал Терехов? — Их здесь много. А мы заперты.       — Думаете, мы заперты? — спросил Эверт. — Нет, я не слышал звука, да и вряд ли эта дверь запирается. Значит, оставили часового. Стены соломенные. Это мелочи. С этим после. Лично мне не понравилось, как они обращаются с вами. Так что вы решаете?       — Да, да, да, чёрт вас возьми, где он у вас?       — В левом. Давайте скорее, пока светло.       Пришлось лечь на бок. Терехов привалился поперёк и одной из связанных за спиной рук медленно нащупывал в сапоге нож, а потом столь же медленно вытягивал его. Слегка мучило опасение, что кто-то зайдёт, но, похоже, про них все забыли. И всё равно каждый производимый шорох казался слишком громким.       — Что теперь? — спросил Терехов, тяжело дыша.       — Теперь держите его. Попробуйте перепилить себе… Или нет. Лучше мне. Вы видите хоть что-то?       — Вижу, — сосредоточенно откликнулся Терехов и завозился за спиной.       Минут через пять руки были свободны. Терехов даже умудрился не порезать — видно, высшее медицинское давало о себе знать. Переждав, пока руки оживут, Эверт осторожно взял нож и в уже сгустившейся темноте ощупью перерезал верёвку на его руках. Терехов тихо дышал и не шевелился, и касаться его, связанного, хотелось со всей возможной бережностью, но всё же вид этот и ощущение его, терпеливо ждущего, под своими руками… Возбуждали, зачем врать себе.       — Что теперь? — глухо спросил Терехов.       — Вы начальник, вы и решайте, — хмыкнул Эверт. — Тем более что я последний, с кем бы вы хотели…       — Простите, — вдруг коротко сказал Терехов. — Я это в сердцах.       — Тогда посмотрим… — Эверт прощупал стены фанзы, но они, хоть и были из соломы, оказались промёрзшими и заледеневшими насквозь, и почти не поддавались даже ножу.       Сердце стучало глухо и тяжело. Прислушавшись, Эверт не различил за дверью ни звука.       — Вы уверены, что хотите бежать? — спросил он Терехова. — Нас ведь должны рано или поздно репатриировать. Или освободить. Вряд ли здесь вам по-настоящему причинят вред. Японцы, я уверен, простят, что мы развязались. А снаружи — холод, Маньчжурские степи, вражеская армия и хунхузы. У нас нет ни спичек, ни компаса. Вы готовы рисковать? На что вы готовы ради немедленной свободы?       — На всё.       — Поцелуйте меня, — попросил Эверт, превозмогая лёгкую тошноту.       — Вы отвратительны.       — Что ж я, совсем не красив, по-вашему?       — Вы очень красивы, — зло сказал Терехов. — Но вести себя так… Ладно, как вам угодно, раз я завязан теперь с вами…       — Нет-нет, вы правы. Не надо, — Эверт зажмурился и несколько раз глубоко вздохнул. — К тому же вы и сами как человек мне совсем не нравитесь. А сейчас будьте внимательны, пожалуйста. И не устраивайте больше своих истерик, это может плохо кончиться.       Он легко тронул дверь рукой, и, почувствовав, что она поддаётся, резко и тихо открыл её, метнувшись наружу и сжав в руке нож. Снаружи никого не было, только белая, белая луна освещала пустой заснеженный двор. Невдалеке, у коновязи, пофыркивали лошади. Эверт молча открыл дверь шире, выпуская Терехова, тихо закрыл её за ним и вышел со двора. Убедившись, что уход их остался незамеченным, он убрал нож в чехол и спрятал обратно в сапог.       — Нам повезло, что они не оставили часового, — хмыкнул он, когда они с Тереховым отошли немного. — Впрочем, ему тоже.       До своих добирались долго. Они успели отойти так далеко на север, что нагонять их пришлось около полутора недель. Шли, ориентируясь по Солнцу, Луне и звёздам, останавливались у китайцев, с которыми удавалось договориться. У них же добывали спички и спрашивали дорогу. Терехов замкнулся и даже почти не ругался, но Эверт и сам больше не лез к нему, ограничиваясь необходимыми репликами. Когда пересекали линию фронта, пришлось затаиться в овраге и дожидаться темноты. В ночи хорошо слышались гулкие выстрелы. Светили звёзды. Земля была ледяная. Ради чего пошёл на это, Эверт и сам слабо понимал. В плену было унизительно, но, возможно, не настолько. Нужно было проскочить по открытой местности. На душе было легко. Не оглядываясь, Эверт выбрался из оврага и бросился по ровному полю, освещаемый лишь луной. Терехов догнал и побежал рядом. Раздались одиночные ружейные выстрелы, забиравшие сильно выше, сначала с японской стороны, а потом и с русской. Упали на землю, переждали и пошли дальше, почти ползком, пачкаясь в глине.       На русской позиции встретили удивлённо, проводили к командирам. О том, что Мукден сдан, было уже известно. Обоим налили водки, дали умыться и привести себя в порядок, и Терехова о случившемся принялись расспрашивать офицеры. Эверт разжился табаком и вышел на крыльцо, набивая трубку. От усталости чувств уже не осталось. Через некоторое время дверь открылась и появился Терехов.       — Что вы здесь сидите?       — Я курю. А вы? Зачем пришли?       — Что вы ушли ото всех?       — Я хочу отдохнуть, — бросил Эверт, пропустив мимо ушей, что Терехов по привычке отвечает вопросом на вопрос.       Безусловно, на него можно было надавить. И, надавив, даже что-то получить. Но давить на кого-либо всегда было противно, да и не нужно, когда так. В конце-концов, от Терехова хотелось отдохнуть.       Дальше снова направили работать вместе, уже в тыловой госпиталь. Начальник старого полевого подвижного госпиталя правосудия избежал — сказал, что героически отправился за подкреплением и был отрезан от госпиталя неприятельской армией. Впрочем, было уже всё равно. В тылу работа находилась стабильно, но такого количества раненых, как прежде, уже не поступало, потому что бои утихли. Персонала было больше, и не всегда приходилось проводить время в компании Терехова, но с ним по-прежнему иногда ходили гулять.       — Я не понимаю вас. — сказал он как-то, когда шли с ним по безлюдной улице на окраине. — Что вам вообще нужно, что вы так вели себя? Любовь?       Разгорался тёплый июльский закат, над дорогой плыл горячий воздух. Обочина заросла выжженной на солнце короткой травой. Стрекотали кузнечики. Что-то предательски шевельнулось внутри. Эверт сел на пригорок, отделяющий дорогу от поля, Терехов, помешкав, сел рядом.       — Любовь, может быть, и нужна, — сказал Эверт. — Но я её не приму ни от кого. Ласка, пожалуй. Я падок на неё. Особенно когда устаю.       Он чуть склонил голову и слегка подался к Терехову. Хотелось лечь на тёплую землю.       — Ничего удивительного, — хмыкнул Терехов. — При усталости это естественно. А кто не устал?       — Я и не собирался вас удивлять, — сказал Эверт, слегка удивлённо взглянув на него снизу вверх. — Откровенно говоря, мне вообще всё равно, что вы скажете. Простите. Я позволял себе лишнего с вами.       Он встал и, отряхнув халат, пошёл к госпиталю, не дожидаясь Терехова.       Мир был заключён в конце августа. От дел военных было тошно, мнение своё, сложившееся ещё в начале войны, Эверт не изменил, и мысли старался занимать другим, благо, дел в связи со свёртыванием госпиталей и демобилизацией хватало. Наконец, наступила последняя ночь в Харбине. Её персонал госпиталя проводил уже не в госпитале, а в гостиничных номерах, на непривычно мягких постелях и чистых простынях. Сначала долго и даже душевно сидели у начальника. На смену обсуждениям и спорам, кипевшим в прежние вечера, пришла лиричная немногословность. Многие вспоминали дом и строили планы. Эверт ушёл от них сильно заполночь. Выключив свет, он снял китель и лёг на постель, не раздеваясь. С улицы доносились голоса, шум поездов, и проникал тусклый свет, расползался по потолку и по стене бледным квадратом. Думалось о Тибете, о монгольских степях. Потом за дверью послышались шаги и раздался осторожный стук.       — Входите, — безразлично сказал Эверт. — А, Сергей Романович. Я так и думал, что это вы. Что вам?       Сергей Романович белел у стены рубашкой. Потом подошёл и без позволения сел рядом на кровать. Он был взволнован, но, как и всегда, не смотрел прямо, и в глазах его нельзя было ничего прочесть.       — Вы дважды спасли меня, — сказал он наконец. — Я должен вам. Вы ведь сделали это из симпатии ко мне?       — Возможно. Но вы мне не должны.       Эверт приподнялся на постели, осторожно дотронулся до рубашки Терехова. Рука под рубашкой была худой, напряжённой и горячей.       — Чего вы добивались от меня всё это время?       — Знаете, я хотел именно того, что делал. На большее не рассчитывал. Спасибо за предложение, если это предложение. Но вы будете жалеть. Это не то, чего вы можете хотеть.       — Вы что же, столь плохи?       — Нет. Но чего хотите вы?       Терехов молчал и слышно было, как он дышит. Хотелось ли его? Прежде на этот вопрос Эверт однозначно ответил бы положительно, но теперь… Лицо его, слегка нервное, с тонким носом и тонкими губами, было красивым. Он весь был красивым. Но того хищного, блаженного огня это больше не разжигало. Будто — «уже не надо».       — Я не хочу быть вам должным, — жёстким, чуть дрожащим от напряжения голосом сказал он.       — Уходите, — спокойно сказал Эверт. — Идите спать.       — Вы держите меня за дурака, — гневно процедил Терехов и ушёл, хлопнув дверью.       Не зажигая света, Эверт разделся и забрался под одеяло. Лёгкий ветер трепал тонкую занавеску, и было ничего не жаль, будто был он уже не здесь. Перед закрытыми глазами до горизонта расстилались жёлто-зелёные степи Халхи, которых никогда ещё не видел, и Тибет… Но о Тибете слишком больно. Заснуть не успел — через четверть часа шаги раздались вновь. На этот раз не стучали. Потом вошедший провернул в двери ключ.       — Послушайте, у вас же невеста в Петербурге, — насмешливо сказал Эверт, не открывая глаз. — Что вы всё ко мне ходите? Потерпите уж немного.       — Нет у меня никакой невесты. Я соврал, — Терехов порывисто приблизился. — Видите, я пришёл к вам. Что ж вам ещё?       Эверт открыл глаза и лукаво посмотрел на него. Терехов отчаянно смотрел в глаза.       — А вы? Чего вы хотите? Вы так мне и не ответили, — мурлыкнул Эверт, выбрался из-под одеяла и встал.       Терехов снова не ответил, но, когда Эверт приблизился, не отошёл и позволил мягко обнять себя за плечи. Тихо стучало сердце, тикали часы, и кожи касалось его прерывистое дыхание. Сквозь тонкую ткань сорочки чувствовалось его тело, хоть и был он в брюках и рубашке. Одной рукой Эверт обнял его за талию, другой — за затылок, и медленно, почти не касаясь, провёл губами по шее. Терехов едва заметно напрягся, но Эверт решил не останавливаться. Сам пришёл, в конце концов. Под подбородком, ближе к уху у него было тепло и мягко и слабо пахло одеколоном. Провёл рукой по щеке — гладкая. Это всегда нравилось в мужчинах. Вспомнилось, как они с Тереховым умудрялись бриться, даже когда скрывались от японцев и пробирались к своим… По загривку Эверт провёл кончиками пальцев. В Терехове чувствовалась сильная усталость. Эверт взглянул ему в глаза, но возражения не увидел и обвил его руками покрепче, аккуратно толкнул к стене, медленно приблизился и, на мгновение замерев у его губ, ласково, легко поцеловал. Терехов не отвечал, но и не противился, и губы его были мягкими. Внутри заныло, захотелось вплести пальцы в его белобрысые волосы, но Эверт не стал, только покрепче обнял его за шею. Поцелуй выходил спокойным, бархатным, тягуче-опасным, таким, какие нравились более всего. Как натянутая струна. Как тонкая грань, идя по которой, можно сорваться, но идёшь и знаешь, что не сорвёшься.       — Ну, будет с вас, — неуверенно сказал Эверт, отпуская.       — Вы стали непривычно воздержанны, — нервно усмехнулся Терехов, в темноте почти прозрачный.       — Вы хотите ещё? Чего же именно? Вы ведь ко мне шли. Можете сделать что хотите, я разрешаю. Я у вас вообще вызываю какие-то желания? Можете потрогать меня.       Эверт склонил голову и закрыл глаза. Прошла пара секунд и Терехов осторожно коснулся волос, погладил, и уже увереннее и плотнее провёл по шее вниз. Эверт велел себе расслабиться и положил голову ему на плечо, позволяя себя гладить. Это было приятно. Терехов даже не гладил, а водил ладонью, кажется, пытаясь прочувствовать, каково это — вот так трогать другого мужчину. Большего ему вряд ли искренне хотелось, но любопытство чувствовалось отчётливо.       — Пойдёмте в постель, — предложил Эверт. — Как бы пошло это ни звучало, я не имею в виду ничего такого. Босиком на полу стоять неприятно. Если хотите, можете раздеться.       — Мне начинает казаться, будто это не вы преследовали меня целый год, — снова нервно засмеялся Терехов.       — Ложитесь, — пригласил Эверт. — А что, «преследовать», как вы выразились, можно только с целью затащить в постель? Может, когда-то мне действительно этого хотелось. Но я знаю, что вам это не нужно.       — Зачем вы поехали на войну? Вас ведь не призывали.       — Потому что я врач. А на войне — раненые и больные. А кроме того, Восток… В первом своём незаконченном Университете я занимался Востоком, как вы знаете. И Маньчжурией в том числе. Смотрите, кстати, какая курильница у меня на столе. Нашёл здесь, в Харбине. Хотите, зажгу свет?       — Да, вы странный человек… — вздохнул Терехов, забираясь рядом. — Вы теперь в Москву?       — Нет, — мягко ответил Эверт. — Я с вами не поеду. Я остаюсь здесь, поеду в Монголию. Хотелось бы в Тибет, но он осквернён англичанами, мне будет больно его видеть.       — Остаётесь? — прищурился Терехов. — Вот как… Зачем? Впрочем, вам задавать этот вопрос глупо. Значит, больше не увидимся с вами… Каким же образом осквернён Тибет?       — Они вошли в столицу, — поморщился Эверт. — Это хамство, по-моему. Подмяли всё под себя, чтобы не допустить туда русских. Доржиев у них вообще как кость в горле. Тибет гораздо более симпатизирует нам, чем им. Они не хотели пускать англичан. И те ввели военных. Далай-лама бежал из Лхасы. Туда теперь нельзя никому, кроме британцев. Можно было бы, как, собственно, и раньше, проникнуть тайно, но я не поеду туда. Не спрашивайте больше, пожалуйста.       — Я понял вас. Не знаю, что вы затеваете и как собираетесь туда добираться. И вернётесь ли. Вы авантюрист. Стало быть, завтра мы расстанемся навсегда. Не скажу, что буду сильно жалеть, но… — Терехов приподнялся и склонил голову набок, рассматривая Эверта, и, показалось, с сомнением потянулся поцеловать, но осёкся на полдороги и замер.       — Целуйте, — быстро сказал Эверт и обнял его за спину. — Если вы хотели поцеловать — целуйте. Так, как вам хочется. Не бойтесь.       Терехов целовал неожиданно порывисто и как-то капризно, видно было, что он нервничает. Руками он удерживал за плечи и забавно сопел, и Эверт почти не отвечал, чтобы не сбивать его, и только мягко держал его за бока. Умелые, горячие прикосновения губ были изучающими. В какой-то момент Терехов почти лёг сверху, и приятная тёплая тяжесть его тела передалась Эверту, а Терехов оторвался от губ и так же крепко поцеловал в шею. Эверт не сдержал сдавленного стона, выпадая из лёгкого забытья, мурлыкнул и изогнулся под его рукой, схватил Терехова крепче, прижимая к себе. Захотелось перекатиться и больше себя не сдерживать, но в Терехове по-прежнему не чувствовалось ничего, кроме пресловутого исследовательского любопытства. Сам же позволил ему, и это было приятно, а теперь — слишком приятно.       — Вы хотите? — спросил Эверт, тяжело дыша. — Я нравлюсь вам?       — Не знаю, — выдохнул Терехов. — Простите. Вы нравитесь мне. Но я не знаю.       — Вот и славно, — улыбнулся Эверт, забираясь повыше на подушки. — Нет так нет. Идите ко мне. Можете обнять меня. Или вы хотите идти спать к себе?       Терехов, приподнявшись, замер, как заяц, светлые глаза его озадаченно блестели.       — Я бы хотел остаться с вами, — сказал он наконец.       Он осторожно лёг сверху, и Эверт обнял его за спину. Когда-то в прежней жизни засыпать с кем-то рядом было немыслимо, но рядом с Тереховым засыпал уже столько раз, что это казалось естественным. Терехов тихо дышал, наконец-то расслабившись, доверчиво устроил голову на груди и ладонью рассеянно гладил Эверта по боку.       — Помните, мы с вами оперировали год назад тяжелораненого? — припомнил вдруг Эверт. — Почему вы тогда согласились?       — У вас тогда были такие глаза, что я почему-то поверил вам.       — Если хотите, оставьте мне свой адрес. Я напишу вам, когда вернусь в Москву.       — Хорошо, — сказал Терехов уже совсем сонно. — Заходите, если будете в Петербурге.