Блуждающий огонь

      Раздражать он начал сразу же, как появился. Казалось бы, здесь, среди бескрайнего простора, воли в первородном её понимании, неба и солнца этому чувству не осталось места, забылось всё, даже отдалённо похожее, но гляди ж ты. Раздражение, совершенно здесь ненужное, закралось в душу, стоило лишь увидеть его вопиюще-дурацкий пробковый шлем.       Ездить на лошади лихо, подобно монголам, Эверт тогда ещё не научился. Хватало шага, отъехать в сторону от Урги, более привычной теперь как Да-хурэнь, спешиться и дальше идти пешком, а потом лечь на землю. К неутихающему ветру, к долгой и холодной зиме привык почти сразу, а привыкнуть к небу было невозможно. Теперь, весной, оно казалось особенно бездонным. И холодное, слегка пыльное монгольское солнце стояло неподвижно и вечно, ровно так же, должно быть, как во времена Чингисхана.       Когда не занят был в Эмчийн дацане или консульстве, не слонялся по базару и не болтал со знакомыми монголами, предпочитал проводить время в степи или на склонах гор, у обо или на берегу Толы. В тот раз по зацветающей долине реки отъехал к востоку и, отпустив коренастенького саврасого жеребца пастись, лёг на молодую траву, не опасаясь гадюк. Здесь всегда думалось особенно ясно. Монголия лечила, и об оставленном позади давно не вспоминалось, не думалось, не хотелось думать. Лишнее отпало само собой, безболезненно и без сожалений. Необходимое сообщение с Москвой всё ж имел, благо, почта при консульстве работала, но письма уходили в иной мир, гораздо менее реальный чем тот, в котором пребывал.       Пролежав так, в полудрёме, без мыслей и без снов, час, а может и два, повернул обратно к Хурэню. Солнце припекало, посвистывали тарбаганы, лошадь шла тихо и мерно. Перед тем, как ехать в дацан, оставалось ещё время заехать в консульство выпить чаю, узнать, не нужна ли помощь, поболтать с симпатичным секретарём. Не успел ещё доехать, как послышался скрип телег и конский топот за спиной, который быстро приближался. Вероятно, то были китайцы, едущие из Маймачена по торговым делам, а может и кто-то из русских… Когда с Эвертом поравнялась группа конников и пара подвод, стало ясно, что не угадал. Китайцы были, целых трое: двое правили подводами, ещё один ехал рядом на толстенькой рыжей лошадёнке, но главными в процессии были не они. Трое господ, что важно гарцевали на худых караковых, совсем не похожих на монгольских, конях, привлекали больше внимания, особенно же из них выделялся один, в пробковом шлеме и британском кителе без знаков различия, с винтовкой за плечом. Он ехал впереди и, поравнявшись с Эвертом, мельком скользнул по нему безразлично-надменным взглядом, хотел было проехать мимо, но вдруг задержался на лице и с ноткой удивления вновь смерил непонятным взглядом, чуть натянул повод, и процессия тоже остановилась.       — Европеец. — то ли спросил, то ли констатировал он по-английски, и слух с непривычки странно резанул звук, столь непохожий на монгольскую речь.       — Русский, — ответил Эверт, довольно щурясь и разглядывая его. Лет тридцати двух-тридцати пяти. Лицо было правильным, сильно загорелым, с выдающимся подбородком, крупным носом и холодными серыми глазами. — А вы, позвольте узнать?..       — Джеймс Эрнст Клейден, — прокурлыкал англичанин. — Путешественник, писатель. Сейчас путешествую в частном порядке. Здесь есть, где отдохнуть?       — Александр Эверт. Зависит от того, что вы подразумеваете под отдыхом. Можете спросить у местных китайцев.       — Я сначала принял вас за туземца, — сказал Клейден.       — Благодарю.       Англичанин учтиво улыбнулся, продолжая рассматривать Эверта. Синий дээл, перетянутый красным поясом, и монгольские сапоги с загнутыми кверху носами в сочетании с европейской внешностью определённо привлекли его внимание. Китайцы о чём-то переговаривались. Остальные его спутники держались поодаль, но Эверт смог разглядеть их: один молодой и рыжий, с грубоватыми, не слишком красивыми чертами лица, второй постарше, чернобородый. Очевидно, что-то вроде прислуги, раз Клейден их не представил.       — А как здесь с дичью? На днях мы подстрелили двух зайцев, но это было скорее везением.       — Не знаю, я не охотник. Можете охотиться на сурков. Только осторожнее, они разносят чуму. Впрочем, их всё равно ловят.       Клейден смерил Эверта долгим взглядом.       — Вы давно здесь живёте? Или вы тоже… путешественник? — светски спросил он. — Вы говорите по-английски почти без акцента.       — Можно сказать и так. Я здесь полгода. Фактически служу врачом при русском консульстве, поскольку другого русского врача здесь нет, а тибетскую медицину не все признают.       Немного проехали вместе. Солнце приятно пекло спину. Клейден между прочим сообщил о своём намерении разбить палатку где-нибудь неподалёку от Урги и задержаться здесь на некоторое время. Эверт о себе не говорил. У консульства пути их разошлись.       Появление англичанина слегка нарушило идиллический фон. Слишком непохож он был на всё, что окружало прежде, слишком сияла винтовка и слепил белизной шлем. Вспомнился Тибет, и настроение стало тоскливо-тревожным. Впрочем, лично против Клейдена Эверт ничего не имел, и всё же чувствовал к нему лёгкую антипатию. Мельком обмолвился о английской экспедиции в консульстве, но там ничего не знали. Потом, когда ездил в дацан, за занятиями забылось, и лишь ночью вспомнилось опять. Впервые не спалось, было душно, храп соседей раздражал. Откинув полог юрты, Эверт вышел во двор, под звёздное небо. Смутные мысли бродили на душе, но что беспокоило сильнее — личное или глобальное, он не понимал. Личное ли желание оградить себя от всего лишнего, от всех веяний мира внешнего, находясь в этом, замкнутом и будто бесконечном мире, или опасение за сам этот мир, в котором Клейден казался первой ласточкой враждебной и чужеродной стихии, способной разрушать всё, до чего дотронется. Велика же, в таком случае, цена собственного обретённого покоя, ежели пошатнуть его могла столь незначительная деталь, и до монголов ему в этом смысле было и впрямь далеко. Бегство внешнее никогда не считал единственным и серьёзным способом достичь этого спокойствия, но одним из инструментов — вполне. А внутренне, стало быть, ничего так и не достиг. Впрочем, может быть, всё это теперь было обострено, а на самом деле не так страшно.       Желая отвлечься, Эверт взял коня и вывел его за ограду, за красные ворота, в темноте казавшиеся чёрными. Вдалеке трижды ударил гонг. Час ночи. Мягко нажав на упругие лошадиные бочка, Эверт медленным шагом тронулся по тому же пути, что проехал утром. Кончились улицы и бревенчатые ограды, началась степь. Запрокинув голову, Эверт смотрел, как дрожат и разливаются звёзды. Вот уж где вечный, незыблемый покой и неизменность, которые, слава Богу, не в человечьих силах нарушить. Вот куда бежать, если уж бежать. Прежде степи перекликались с небом, казались его продолжением. Было так и теперь, но от смутного, тревожного чувства быстротечности, впервые посетившего здесь, виделись они чем-то уходящим, и впервые не вечностью, а тоской и любовью повеяло от них, как от полынных зарослей где-нибудь на деревенских задворках, или от полуоблетевшей берёзовой рощицы, измоченной осенними дождями. На фоне звёздного неба темнели силуэты гор. Монголия виделась нетронутым, пока нетронутым и недоступным никому уголком души, куда перенёс всё то, что из остальных её частей было давно изжито.       Вырвав из размышлений, тишину прорезал тонкий, тоскливый звук, от которого в груди приятно и сладко сжалось. Конь напрягся и стал. Эверт мягко погладил его по шее, машинально проверил заткнутый за пояс бескурковый кольт. От этого собственного движения стало неприятно, и он криво усмехнулся. Волчий вой отчего-то всегда трогал те же струны души, что трогали деревенские песни, слышанные в детстве, и был им сродни. Роднился он и со степью, со звёздным небом, с чем-то глубинно своим, будто бы давно знакомым, зовущим, может быть, со смертью. Успокоив коня, Эверт не стал отъезжать далеко и пустил его вдоль окраины города. Мысли улеглись.        Не доезжая до Ортонского тракта, на фоне чёрной степи заметил белое. Подъехал ближе — два больших полотняных шатра и рядом оборудованная коновязь. Вспомнилось, англичанин говорил что-то. Снова всколыхнулось лёгкое раздражение, не на него, а на собственную реакцию на его появление. Шатры выглядели мирно, даже забавно. Кто знает, может, он действительно писатель. Так или иначе, мысли о нём определённо были лишними. Послышался шорох травы, и от одного из конских силуэтов отделилась человеческая фигура. Ветер донёс неразборчивый грозный оклик. Развернув коня, Эверт поехал к себе, уж больше не глядя на небо.       Клейдена теперь встречал почти ежедневно: на базаре, на улице, в степи. С видом праздного путешественника он по-хозяйски расхаживал то тут, то там в сопровождении китайца, должно быть — переводчика. На следующий же день, когда увидел его на узкой хурэньской улице, уворачивающимся из-под копыт скачущих карьером монголов и едва не попадающим под следующие, отозвал его в сторону и, временами внимательно вглядываясь в его лицо, завёл с ним беседу.       — Так вы, значит, ехали из Пекина, — мурлыкал Эверт, пытливо щуря глаза. — А в Пекин, позвольте узнать, откуда? Прямо из Лондона?       — Из Японии. Я был на войне. В качестве журналиста, — заявил Клейден.       — Ах журналиста… — скучающе проговорил Эверт.       — Да. Колоссальнейшее напряжение нервов. Вам, не бывшему на войне, легко говорить «журналист» подобным тоном, — Клейден смерил Эверта то ли презрительным, то ли снисходительным взглядом. — Но взглянул бы я на вас, проведите вы там хоть день.       — Где уж мне, — улыбнулся Эверт краем губ, довольный своим умозаключением.       Для шпиона Клейден был, пожалуй, слишком прямолинеен и прост, и лицо у него было довольно открытым, но кто знает, что у него на уме, откуда он, кем и зачем послан… Слова о путешествии в частном порядке вполне могли не быть правдой. Ничто не мешало путешественнику быть разведчиком, и даже напротив. Европейцы, хоть и не слишком часто, встречались в Урге и раньше, но англичанин, и почему-то в особенности Клейден, невольно и абсурдно заставлял видеть в себе чуть ли не второго Янгхазбенда, пусть и поменьше калибром. Казалось, кроме того, будто он что-то скрывает. В консульстве же к его появлению отнеслись спокойно, да и с чего бы нет?       Прищурившись от пыли и слегка сморщив нос, Клейден поглядел на красный диск солнца, медленно сползающий за плоские крыши. Ветер, не утихающий уже несколько дней, бросил ему на лоб прядку волос, и в ту же секунду издалека донёсся тихий звон. Длилось это не дольше мгновения, но его хватило, чтобы в сердце что-то ёкнуло. Впрочем, тоже всего на мгновение.       — Что это здесь всё время звенит? — Клейден обернулся к Эверту, и слегка удивлённые зрачки его показались особенно чёрными на светло-сером фоне, а глаза — особенно светлыми на загорелом лице.       — Серебряные колокольчики с крыши гэгэна.       — Да вы тут всё знаете, — белозубо рассмеялся Клейден, засунув руки в карманы, и глаза снова стали холодными и цепкими. — Как вы сюда попали?       — С юности хотел оказаться в Монголии, — уклончиво ответил Эверт.       — Всё ясно, юношеские мечты… — покровительственно усмехнулся Клейден и ещё раз оглядел дээл Эверта. — Баловство. Обычно юноши бегут за приключениями куда-нибудь в Африку или Америку, на худой конец в Индию… Хорошо, что вас не понесло в степь, вот там — действительно испытание не для всех.       — Поверю вам на слово, — рассмеялся Эверт. — Почему вы в форме, вы ведь не офицер? Знаков различия нет, и всё же…       — Так удобнее, и только, — ответил Клейден, будто ожидал этого вопроса. — У меня к вашему внешнему виду тот же вопрос.       — И ответ в таком случае тот же.       За какую-то неделю его присутствие стало привычным и почти перестало раздражать. В конце концов, было не до него, хоть и натыкался на него или кого-то из его людей практически всюду, где бывал сам. Понять, чем он занимается, было сложно. Со стороны казалось, что он бесцельно шатается по городу и окрестностям, и непонятно, когда собирается уезжать. Уверенный, что Клейден не так-то прост и скорее всего имеет какое-то задание или какую-то негласную цель, Эверт всё же не мог понять до конца, отчего до него есть какое-то дело. Мучительно не хотелось пускать в свои мысли фигуру, выбивающуюся из окружения и сбивающую привычный ход жизни. Пару дней мельком понаблюдав за ним, ничего подозрительного не увидел. Были дела и без него. Иные дни проводил в дацане, иные — в консульстве, случалось задерживаться и до ночи. В свободное же время либо уезжал в степь, либо бродил по улицам, либо занимался сам. При встречах с Клейденом ограничивались парой общих фраз, не более, но от Эверта не мог укрыться тот внимательный и подозрительный взгляд, что Клейден на него кидал. Быть может, сам почувствовал подозрение к себе? А раз так, то наверняка имел, что скрывать.       Как-то на исходе мая случилось допоздна задержаться у дацана. Возвращался по узкой и тёмной, опустевшей улице, с обеих сторон окружённой заборами, глядя себе под ноги. День оказался весьма сложным, и Эверт был погружён в свои мысли, а потому движение и шаги за спиной уловил не сразу. Почти не поворачивая головы, глянул через плечо: точно так, позади, довольно далеко, но различимо маячил человеческий силуэт. В сущности, это мог быть кто угодно и зачем угодно, но чутьё подсказывало, что это за ним. Желая проверить это, Эверт слегка ускорился — ускорился и человек. Проверил рукой пояс, кольт был на месте. Что ж, бандиты, коих ввиду диковатого вида больше хотелось назвать разбойниками, здесь были не редкостью. Эверт вздохнул. Убивать мучительно не хотелось. Заканчивать свои дни под каким-нибудь из этих бесконечных заборов с перерезанным горлом — тоже. Ещё и собаки, которые без числа бродят по Урге и к утру сделают его неотличимым от прочих таких же, что то и дело встречаются на местных улицах… В возникшей дилемме выбрав всё же первое, Эверт ещё ускорился и, свернув на одну из перпендикулярных улиц, ещё более узкую чем та, по которой шёл прежде, встал за углом. Сразу стрелять не собирался, но пистолет всё же вынул заранее.       Чутьё не обмануло: шуршание шагов ускорилось. Когда из-за угла показался человек, Эверт бесшумно прыгнул на него и обрушил на землю, успев на всякий случай ударить по голове. Тишину прорезал вопль, и человек, которого Эверт сжимал за лацканы, наотмашь ударил в ответ и принялся неистово вырываться. Лацканы… Переведя взгляд на лицо, Эверт узнал Клейдена.       — Вы в своём уме? — поинтересовался Эверт.       — А вы? — Клейден тяжело дышал и дико таращил глаза. — Какого чёрта вы кидаетесь на людей?       — Зачем вы следили за мной?       — Да потому, что вы крайне подозрительный тип, — бросил Клейден, кряхтя и пытаясь подняться.       — Вот как! Должен вам сказать, что вы тоже, — Эверт хотел добавить ещё что-то, но замер и прислушался.       Издалека доносился дробный звук колотушки.       — Что это? — поморщился Клейден.       — Это мы. Сторож, вероятно, услыхал ваши крики. Пойдёмте-ка отсюда, а то рассказывать о своих подозрениях вы будете ему.       — Я подданный Его Величества Эдварда Седьмого и не намерен ничего объяснять туземцам, — фыркнул Клейден, поднимаясь и отряхиваясь. — Пойдёмте ко мне в палатку, если не имеете ничего против. У меня есть джин. И, кажется, нам есть, о чём поговорить. Полагаю, два европейца поймут друг друга и без посредничества монгольского сторожа.       — Я не люблю джин. Но приглашение ваше всё же приму. Не каждый день меня выслеживают. Признаться, мне даже любопытно, — пробормотал Эверт, убирая кольт обратно за пояс, на всякий случай не слишком глубоко.       Клейден без спросу подхватил его под руку и под приближающийся звук колотушки повлёк его прочь чересчур уж поспешно и торопливо для подданного Его Величества Эдварда Седьмого.       В палатке оказалось просторно. Подручные его, очевидно, находились в другой, а эта была всецело предоставлена ему. Свет лампы отражался от белых полотнищ, и было довольно светло. У стены стоял складной стол со стопками бумаг, а на полу было разложено несколько цветастых ковров и подушек, на которые Клейден пригласил сесть и, видимо, служащих также и постелью. В одном из углов шатра Эверт заметил несколько плоских каменных плит и лент из цветной материи.       — Что это? — спросил он, почти наверняка зная ответ.       — Обнаружил в горах, — небрежно ответил Клейден, разливая джин. — Здесь встречается много таких груд камней, местные святилища. Хотел бы забрать одно целиком, да тяжело.       — Вы что же, разорили обо? — серьёзно спросил Эверт. — Далеко это отсюда?       — Нет, пару миль, а что?       — Советую вам как можно скорее вернуть их обратно. И место это облить джином и извиниться.       Клейден посмотрел на него как на сумасшедшего и опустился рядом на подушки, протянул металлическую рюмку.       — А не то что? — усмехнулся он. — Ждёт меня кара небесная?       — Возможно, — пожал плечами Эверт. — Вам бы понравилось, если бы какой-нибудь монгол отколол бы себе на память кусок от собора Святого Павла?       Клейден разразился хохотом, а отсмеявшись, залпом осушил рюмку. Проследив за ним, Эверт чуть пригубил джин, но допивать не стал. От Клейдена это не укрылось.       — Вы что не пьёте? Не бойтесь, моих запасов ещё на год хватит.       Поколебавшись, Эверт всё же допил, и Клейден тут же наполнил рюмки снова, удобнее устроился на подушках и неторопливо раскурил сигару. Эверт вынул из-за пояса кисет и небольшую трубку, стал её набивать.       — Полагаю, мне стоит начать первым и объяснить свой поступок, — сказал Клейден, оценивающе оглядывая Эверта. — Меня интригуете вы, ваш костюм и то, чем вы тут занимаетесь. Вы сказали, что вы врач в консульстве, но это слабо соотносится с тем, что вы делаете и как выглядите… Вы обманули меня? Но зачем?       — Начну с того, что я совершенно не обязан отвечать на ваши вопросы, — протянул Эверт, рассматривая Клейдена в ответ. — Хоть мы и говорим с вами по-английски, а не по-русски, я всё же здесь в большей степени дома, чем вы. И даже если бы я сказал вам неправду, это не является основанием за мной следить.       — Я расплатился за своё любопытство, — фыркнул Клейден. — У меня до сих пор ноет голова от вашего удара. И, кстати, вы ведь тоже следили за мной. О’Коннор сказал, что видел вас неподалёку от лагеря в первую же ночь после нашего прибытия. У него зрение, как у ястреба, перепутать он не мог.       — Поверьте, я просто гулял верхом и не думал, что наткнусь на ваш лагерь. Я иногда гуляю… И я не обманывал вас, я действительно врач при консульстве. Хотя я не доучился и не имею права быть врачом, но раз уж так получилось… Что-то вроде фельдшера. А что касается одежды — мне действительно так удобнее.       — Но ведь то, что вы делаете, мало соотносится с должностью врача. Я почти всё время вижу вас у дацана, и разговариваете вы больше с монголами, нежели с русскими.       — Вот оно что, значит, вы давно за мной следите, — усмехнулся Эверт, — и встречаю я вас столь часто неслучайно, да? В чём же вы хотите меня уличить? В том, что я тайный русский агент и обрабатываю монголов, так сказать, изнутри?       — Нет конечно, — сказал Клейден и отвёл глаза. — Я за вами не слежу, скорее ненамеренно наблюдаю. Я любопытен, и сам не знаю до конца, что хочу узнать. Целенаправленно проследить за вами я решился только сегодня.       — Долго же вам пришлось ждать меня у дацана, — рассмеялся Эверт. — Я изучаю здесь тибетскую медицину. Настолько, насколько это возможно для иностранца и иноверца.       — Но как они вас пустили? — удивился Клейден и опрокинул рюмку. — Насколько знаю, у них всё довольно закрыто.       — Ну, мы побеседовали немного. Потом они погадали и решили, что можно. Конечно, до служения меня не допускают, я просто читаю и, если что, могу у кого-то проконсультироваться… Кстати, в начале июня будет день, когда в закрытую часть храмов будут пускать всех, даже иноверцев. Сходите, если хотите.       — Непременно! Но откуда вы знаете монгольский?       — Я учился на Восточном факультете. Бросил пять лет назад, не доучившись совсем немного.       — Сколько же вам лет? — немного удивлённо спросил Клейден.       — Двадцать семь. А вам?       — Тридцать четыре, — сказал Клейден и умолк.       — Теперь рассказывайте вы, — велел Эверт и прилёг на подушки, внимательно наблюдая за Клейденом из-под опущенных век. — Чем вы занимаетесь, как долго намереваетесь здесь пробыть и какую цель преследуете?       Клейден чуть напрягся и снова наполнил рюмки. Он не торопился с ответом.       — Я путешествую. С исследовательской целью, но больше — для себя. Пишу путевые заметки, наблюдения за природой и местными обычаями. Я уже подобным образом путешествовал в Индии и набрал наблюдений на целую книгу. Возможно, напишу что-то художественное, это лучше читается публикой, чем просто описания природы.       — Вы были в Индии недавно? — прищурился Эверт.       — Да, пару лет назад или чуть больше, — небрежно бросил Клейден.       — А после были в Тибете?       — Понимаю, к чему вы это спрашиваете, но нет, — Клейден пустил в потолок несколько дымных колечек и в пригласительном жесте поднял рюмку, прежде чем выпить. — Вы совсем не пьёте.       Он выглядел уже слегка пьяным. Эверт допил джин и отставил рюмку в сторону, но она была наполнена опять. Подумалось с усмешкой, что Клейден вздумал его споить. Напрасно: пьянел Эверт медленно и, даже выпив, не слишком откровенничал.       — Учился я в Оксфорде, — продолжил Клейден. — И мог бы, вероятно, сделать неплохую карьеру политика. Но понял, что гораздо больше меня привлекают путешествия, разнообразие… И даже некоторая свобода. Путешествуя, ты до известной степени сам себе хозяин. Ты можешь узнать, чего ты стоишь на самом деле, на что способен. Покорение новых мест — это интереснее, чем политика. И потом, юношеский бунт… Я и сам был романтиком, а может, остаюсь им и сейчас. Не знаю, сможете ли вы меня понять, вы ведь всё время сидите здесь, и вам не приходилось испытывать того, что испытал я. Ни войны, ни тех трудностей, с которыми я столкнулся и которые пришлось преодолевать своими силами…       — Для любителя разнообразия вы тоже слишком долго сидите на месте, — заметил Эверт, покачивая рюмку в пальцах. — Неужто только ради того, чтобы вывести меня на чистую воду?       — Я решил задержаться здесь, — сказал Клейден и тоже прилёг на подушку. — Это конечная точка нашего маршрута, затем мы пойдём обратно. Скоро, к тому же, здесь будет довольно крупный праздник. Интересно было бы его описать в заметках.       — Да, Долоон Хошуу Наадам, только он в июле. Жаль, что вас не было зимой, зима здесь более богата на праздники… До июля, стало быть, вы здесь?       — Вероятнее всего, — Клейден снова хотел налить, но Эверт остановил его жестом.       Лёжа на цветных подушках, Клейден напоминал одалиску с пошловатых французских полотен, и хоть не был особенно во вкусе Эверта, всё же показался интересным. В последнее время мало задумывался о подобном. Совсем не задумывался. Казалось, всё это осталось далеко в прошлом, а теперь врывалось в жизнь помимо воли, как знак, что от судьбы и своих поганых привычек не сбежать даже здесь. А может как знак, что всё это желание сбежать — лишь форма, фальшивка? Тоже, впрочем, пустяк.       Эверт поймал себя на том, что его взгляд перехвачен Клейденом.       — О чём вы думаете? — поинтересовался он.       — О том, что вы хорошо смотритесь на этом ковре.       Клейден снова рассмеялся, будто услышанное было шуткой. Затем он выпил и поднялся.       — Индийский, — сказал он, роясь в вещах, разложенных у стены. — Вот ещё одна вещица. Взгляните-ка. Приходилось такой видеть?       Он подошёл к Эверту и двумя руками протянул ему изогнутый мягкой волной кинжал.       — Нет, не приходилось, — задумчиво произнёс Эверт, принимая холодно и мутно поблёскивающий тяжёлый клинок. — В Индии много видов оружия, сложно знать все, если не являешься специалистом. Я специализировался на Монголии и Тибете.       — Это чиланум, — сказал Клейден, снова усаживаясь напротив. — Из вас готовили дипломатов?       — В том числе, — проговорил Эверт.       — Оружием, значит, не интересовались? — хмыкнул Клейден. — Кстати, я видел у вас пистолет. Вы хотя бы умеете с ним управляться?       — Желаете проверить? — Эверт поднял глаза от кинжала и отложил его в сторону.       — Я уже проверил. Я имел в виду стрельбу, а не удары по голове. Я знавал молодых людей, которые завели себе оружие, а стрелять так и не научились. Это небезопасно. Можно навредить в первую очередь себе. Кстати, откуда он у вас и зачем?       — Полагаю, стрелять я умею, — скучающе произнёс Эверт. — Он из оружейной лавки, разумеется, откуда ещё ему быть.       Он глянул на Клейдена. Глаза его пьяно и весело блестели и, кажется, он задавал свои невежливые вопросы не с целью задеть, а от сердца. Сам Эверт не чувствовал ни малейшего опьянения. Словно прочитав его мысли, Клейден снова взялся за бутылку и налил обоим, будто позабыв, что Эверт отказался.       — Если бы вы не умели, я бы вас научил, — откровенно заявил он, сияя улыбкой. — Всё-таки это может пригодиться когда-нибудь. Пейте. Джин отлично помогает. Я только начал приходить в себя после вашей демонстрации владения оружием.       Смерив Клейдена изучающим взглядом, Эверт выпил. Джин отнюдь не помогал, впрочем, пока и не мешал. Разве что слегка захотелось спать. Клейден снова упал на подушки и подложил обе руки под голову.       — Не понимаю, как вы не умрёте со скуки — столько времени торчать здесь, — заявил он. — Я, впрочем, рад, что встретил человека, с которым можно поговорить. Расскажите, как вы жили до того, как тут оказаться.       Его просьба словно наткнулась на стену. Теперь и от самого было как будто скрыто, как он жил до того… Сколько его не было в Москве? Два года? Что-то далёкое, не вспомнить. Нет, была Таис, Тая с речными глазами, было расставание перед утренним поездом, зашёл к ней. Кажется, был какой-то праздник, мороз, герани на окнах… Масленица, что ли? С ней тогда уже снова были только друзьями, у неё уже всё было славно, очень славно, хотя по прежнему выбирались с ней пройтись, поговорить, выпить. Она проводила, хотелось, чтобы проводила она. Вспомнился и вечер накануне отъезда.       Были приятели и знакомые, что писали время от времени. Поначалу, как уехал, они даже казались ближе, чем когда жил в Москве, но потом… Нет, всё не то, и уезжал не из раз и навсегда заведённого порядка, а из кризиса, в котором затруднительно было что-либо предпринять. Когда уезжал, была надежда, что, когда или если Эверт вернётся, как раньше уже не будет, и тогда это грело, а теперь…       — Учился на медицинском, — бросил Эверт. — Ничего особенного.       — А потом решили, что монгольская медицина привлекает вас больше? — иронично спросил Клейден.       — Что-то в этом роде.       — Ну, если вы сначала занимались Востоком, это не так уж и удивительно.       Возлежа на подушках, Клейден всё путанее и оживлённее рассказывал о своей учёбе в Баллиол-колледже, о путешествиях по Европе, по Индии, по Китаю. Несмотря на то, что он был порядочно пьян, ничего подозрительного он так и не выболтал. Да и сам факт, что решился сильно выпить в присутствии русского… Не мог же он хотеть напоить его с целью что-либо узнать, и в результате слишком расслабиться? И явно не притворялся — глаза характерно блестели. Пьяный он сделался симпатичнее, смотрел доверчивее и искреннее, и искреннее же смеялся. Теперь улыбались и глаза, а не только губы, как прежде. Никаких поползновений в его адрес предпринимать, конечно, не хотелось, но всё же почти приятно было наблюдать за ним. По крайней мере, интересно.       Видно, всё-таки и сам уже был слегка пьян, потому как момент плавного перемещения Клейдена поближе почти не отметил, и обратил внимание только когда он мягко, с нажимом провёл рукой по плечу.       — Вам очень идёт этот халат, — сказал Клейден, понизив голос и продолжая поглаживать. — Это шёлк?       — Никогда бы не подумал, — проговорил Эверт и внимательнее вгляделся ему в глаза. — Да, это шёлк.       — О чём вы бы не подумали? — Клейден понизил голос до невнятно-рокочущих интонаций, что в иной ситуации вызвало бы досаду, но теперь отчего-то — нет, шелестяще рассмеялся и увеличил амплитуду прикосновений.       — Что вы ценитель тканей. Ваш китель тоже неплох, хотя он и вызывает у меня неприятные ассоциации. Я не люблю англичан.       — Мне расценивать это как отказ?       — Вы мне пока ничего не предлагали.       — Боже, как я пьян, — полупростонал-полузасмеялся Клейден, откидываясь на подушки.       — И женаты, — заметил Эверт.       — Жена в Лондоне, — стрельнул быстрым взглядом Клейден. — А разговоры об Оксфорде навевают воспоминания. Туземки же не в моём вкусе.       — Значит, в вашем вкусе русские? — засмеялся Эверт. — У вас, я слышал, могут за это и арестовать, так что Монголия действительно более подходящее место… Но почему вы вдруг решили, что я вас пойму?       — Вы слишком откровенно меня разглядывали. До этого я подозревал, но не был уверен. А вы сразу заинтересовали меня. Иначе я не остановился бы тогда.       Это было неожиданно. Прежде приходилось видеть других насквозь в подобных случаях, теперь же сам оказался прочитан. Клейден, не спрашивая разрешения, положил руку на затылок и, приблизившись вплотную, поцеловал. Слишком решительно, чтобы это понравилось. Эверт машинально отстранился.       — Идите ко мне, — глухо сказал Клейден, хоть и без того сидел совсем рядом, приподнялся, на ощупь размотал пояс и поспешно, преувеличенно страстно рванул вниз с плеч обе полы дээла, после чего изумлённо воззрился под правую ключицу, плотно провёл ладонью, точно проверяя — не сотрётся ли?.. — Что это?       — Японская пуля, — осклабился Эверт.       — Вы…       — Именно так.       Клейден выглядел даже слегка протрезвевшим, и растерянность, непривычная на его лице, ему шла. Он наконец кашлянул, нарушая затянувшуюся паузу.       — Вы воевали?       — Пожалуй, воевал. Медаль, во всяком случае, мне положена. «Да вознесёт вас Господь в своё время», — усмехнулся Эверт. — Сюда не довезли её.       — И что, вы, вероятно, с войны — прямо сюда? Как же вы добрались в одиночку?       — Просто, — безразлично откликнулся Эверт. — Разумеется, не пешком через степь, хотя это было бы любопытно. От Харбина поездом до Читы. Потом от Читы до Верхнеудинска, оттуда до Кяхты. Разобрался с документами, и дальше уже по Ортонскому тракту сюда. Но вам это знать ни к чему.       Эверт закрыл глаза. Пить, пожалуй, не следовало, джин он действительно не любил: слишком резкий, слишком прямолинейный, но недостаточно прост, чтобы казаться чистым. Как и сам Клейден. От них обоих не получалось пьянеть, зато голова муторно тяжелела, будто надышался керосином.       — Вам плохо? Я вас напоил? — поинтересовался Клейден.       — Нет. Я думаю.       — О чём же?       — О том, что я хочу сделать с вами дальше.       — И что?       — Пока не понял.       Клейден глухо и неуверенно засмеялся, но затем, компенсируя свою неуверенность, стыдливо и оттого развязно, будто воруя, вернул руки обратно на плечи, давно уж избавленные им от халата, принялся их потирать, старательно отводя глаза от шрама. Вариантов дальнейших действий было, по большому счёту, три. Первый — забрать инициативу и сделать, прежде всего перед самим собой, вид, что его хочется. Или не его, но, по крайней мере, близости, которой за всё время пребывания здесь был лишён: консульский секретарь годился как предмет сугубо платонической и легкомысленной симпатии, а здешние «публичные дома» вызывали содрогание. А тут — чем не вариант? В конце концов, он образован, ухожен, и кому-то показался бы даже красивым. Да и Эверту показался бы, не будь этого самоуверенного налёта и напряжённого холода в глазах. Но кровь текла сонно, и даже шевельнуться было лень. Второй — уйти, потому как ничего здесь не забыл и никаких сильных желаний не испытывал. Ну и третий — наплевать на предпочтения и позволить Клейдену творить, что заблагорассудится, на что он, судя по всему, и рассчитывал. В любом случае, сущий вздор, а ласки, может быть, даже и хотелось, так не всё ли равно? Но стоит ли сюда, в здешнюю свою жизнь, совершенно не похожую на всё минувшее, тащить подобное? Не от этого ли бежал?       Клейден вдруг резко подался вперёд, крепко схватил, повалил на спину и припечатал смачным поцелуем, не обращая ни малейшего внимания на сопротивление. Это всё решило.       — Чёрт бы вас побрал, — выворачиваясь, прошипел Эверт по-русски, и наконец скинул Клейдена с себя, встал, начал приводить в порядок одежду.       — Нет, стойте. Куда вы? — Клейден поднялся следом и хотел было удержать за плечи.       — К себе, конечно, — фыркнул Эверт, завязывая дээл, и увернулся от поцелуя. — У нас с вами слишком разные вкусы.       — Стойте… А, к чёрту, — он махнул рукой и завалился обратно на подушки, взял недокуренную сигару.       — Первая здравая мысль за сегодняшний вечер, — бросил Эверт и откинул полог шатра.       Ночь ударила в голову сырой свежестью, запахом трав, звёздами. Дышать сразу стало легче. Перспектива возвращаться домой пешком вызывала досаду, но это было всяко лучше, чем оставаться здесь, а на случай бродячих собак был кольт. Да и пятнадцатиминутная прогулка сейчас была только полезна.       Подумалось, что теперь уж Клейден не будет встречаться столь же часто, однако Эверт ошибся. Он, напротив, стал искать встречи. Говорили с ним так, будто ничего не было, светски болтали. Покой, что поколебался с его появлением и значительно пошатнулся после беседы в шатре, всё не возвращался, и, разговаривая с Клейденом о местных порядках или о грядущем празднике, Эверт испытывал сильное раздражение, а на что больше — на суетность собственных желаний или на Клейдена, сам не мог понять.       Один раз, приблизительно месяц спустя после неудавшегося rendez-vous, он подъехал в степи и, не здороваясь, стал с удовольствием кружить около на своём коне, что был куда выше и стройнее коренастого монгольского савраски.       — Александр! — крикнул он наконец.       — Слушаю вас, — Эверт не повернул головы и не остановился, но гулять уже расхотелось.       — Вы умеете ездить галопом? — спросил он вдруг, подъезжая ближе. — Сколько раз видел вас — вы всё шагаете. Не то что эти туземцы. Они носятся как безумные. Не боитесь, что ваша лошадь тоже понесёт?       — Не умею. Но шаг меня устраивает.       Клейден пожал плечами и снова отъехал куда-то в сторону, поотстал. Дальше всё произошло быстро. Показалось или нет — он легонько подстегнул савраску хлыстом и тут же пустил своего коня галопом.       Нет, не падали же эти монгольские мальчишки лет семи-восьми, что скакали вот точно так же, только без сёдел и стремян, по голой степи. Да и взрослые, что передвигались по узким городским улицам исключительно карьером. Среди всех трупов, что приходилось встречать в Хурэне, были умершие от чумы, зарезанные разбойниками или загрызенные собаками, но упавших с лошади, можно поручиться, не было. Это несколько успокаивало. После секундного замешательства и бесплодных попыток остановить коня дёрганьем за повод, — тот только нагнул голову и понёсся ещё быстрее, стремясь, и не безосновательно, обогнать Клейденского жеребца, — не оставалось ничего другого, как на фоне безумной тахикардии предаться истинно монгольскому безразличию. Сперва ещё глупо хотелось спрыгнуть, но окаменевшая на солнце степь не оставила бы шансов. Умирать не было страшно, но всё же не хотелось. В голове крутились молитвы вперемешку с бранью, в ушах свистел ветер, а тупой животный ужас, за который было стыдно даже теперь, вдруг исчез без следа, не оставив после себя ничего, кроме блаженной пустоты.       Клейден в какой-то момент остался позади и теперь, судя по долетающему топоту и окрикам, пытался догнать. С трудом поравнявшись, он зачем-то подошёл вплотную и протянул руку, пытаясь ухватить за повод. Всё это Эверт видел мельком, краем глаза. Савраска резко дёрнулся вбок, а жеребец Клейдена вдруг резко стал, выкинув всадника из седла. Только после этого Эверт почувствовал, что его конь замедляется, и наконец переходит в шаг. Сердце всё ещё сильно билось, а повод был намертво зажат в руках, но неведомый доселе восторг вдруг обуял душу. С трудом Эверт спешился и на подкашивающихся, слабеющих ногах вернулся назад, к поверженному Клейдену. Тот уже вставал, покачиваясь и отряхивая одежду.       — В иных обстоятельствах я бы подумал, что вы хотите меня убить, — сказал Эверт. — Впрочем, я и теперь не до конца уверен. Я дам об этом знать в консульстве.       — Александр, поверьте, что я не хотел вас убивать, и вообще не хотел вам вреда! — с непривычной горячностью заявил Клейден, догоняя и тоже ведя коня в поводу. — Это была глупость. Но я думал контролировать ситуацию.       — Вы глупы, и в тоже время очень самоуверенны, — вздохнул Эверт. — Это типичная беда всех умных людей. Да и вообще всех остальных.       — О чём вы?       — Вы замечали, что люди, не имеющие ни слуха, ни голоса, очень любят петь, и делают это особенно громко? Впрочем, извините, я не в духе.       — Пойдёмте ко мне? Я дам вам выпить.       — Нет уж, увольте, — под ногами мерно хрустела выгоревшая трава, побрякивала сбруя, солнце пекло. — Хотя…       На ум вдруг пришёл Терехов. Неужто всё теперешнее — расплата за его «страдания» и собственные шуточки? Никак, встал на его место, когда сам для себя решил, что хватит?       — Пойдёмте, пожалуй, к вам, — засмеялся Эверт, чувствуя на себе слегка удивлённый взгляд. — Раз уж от себя не сбежать. Так будет честно.       В нагретом солнцем шатре его на сей раз было светло и душно. Едва войдя и не заботясь о том, задёрнут ли полог, Эверт размотал пояс дээла. Клейден, отошедший было, чтобы налить джин, замер и нахмурился почти болезненно. Подумалось — неужто сейчас спишет всё былое на опьянение, замнёт, попросит одеться? Нет. Джин разлил невозмутимо в свои металлические походные стопочки, подошёл, протянул одну.       Выпил тошнотворно-хвойное пойло залпом, отбросил стопку.       — Ложитесь. Вы ведь за этим меня позвали?       Не дожидаясь, пока Клейден повинуется, обхватил его за талию, мягко уронил на подушки — куда мягче монгольских олбоков, — сел сверху, стал освобождать Клейдена от одежды. Тот стал было, сталкиваясь и путаясь пальцами, расстёгивать пуговицы, но получил по руке.        — Этого вы хотели? — уточнил Эверт.        — Хочу вас, — как-то тупо, с пёсьей незатейливостью выдохнул Клейден.       — Дурак. Я, впрочем, не лучше… Как вас зовут? Простите, я запомнил только фамилию. Но называть вас теперь по ней было бы странно.       — Джеймс…       — Джеймс. — Эверт попробовал имя на вкус. — Ладно.       Несло куда-то, и сам ещё не понял, надо ли туда. Только знал уже заранее, что не свернёт. Назло кому-то, то ли ему, то ли себе, то ли ещё кому. Души не осталось, да и чёрт бы с ней, остался только зверь. Под одеждой Джеймс оказался неплохо сложен, разве что конечности казались слегка длинноваты и худы при довольно широкой груди, да растительности могло быть и поменьше — никогда этого не любил. Впрочем, тоже всё равно. На себе оставил только дээл без пояса, но Джеймсу это, кажется, даже нравилось. Горячей ладонью он завороженно водил по открытой груди и не делал попыток поменять диспозицию.       — Есть у вас хоть что-нибудь? — с непонятным самому себе раздражением спросил Эверт. — Масло хотя бы. Только, боже упаси, не подсолнечное.       Джеймс, сдавленно фыркнув, выполз из-под него и завозился в стоящем у стены шатра саке, вытащил какой-то пузырёк, бросил Эверту и лёг обратно, успев ткнуться влажными губами между плечом и шеей. Разбираться в содержимом пузырька было неинтересно. Возиться с прелюдией — тоже. В первое мгновение Джеймс развратнейшим образом вскрикнул, а Эверт глухо зарычал и машинально оставил у него на плече несколько глубоких кровящих царапин. Замедляться, впрочем, не хотелось, хотя с непривычки томная сладость и мешалась с тупой тянущей болью. Вообще на собственные ощущения было плевать. Забавно и интересно было наблюдать, как стонет и мечется Джеймс.       — Я теперь понимаю… как вы не упали… на галопе… — выдохнул он и тут же получил по лицу, но вместо того, чтобы оскорбиться, застонал ещё громче, ухватил за бока до синяков, должно быть, и задёргался, словно в припадке падучей.       — Да, вы правы, — осклабился Эверт. — Всё равно я не смогу завтра нормально ходить, так не всё ли теперь равно, из-за чего.       Джеймс, казалось, совершенно не стеснялся, что О’Коннор, или второй, безымянный, а то и кто-то из вездесущих китайцев могут услышать его стоны, которых тонкое полотнище шатра скрыть, конечно, было неспособно. Да и самого куда больше заботил крутящийся в голове вопрос «зачем?» Зачем — не выходило никак. Оставалось — «почему», и тут уж причин было множество, но ни одной внятной. Но теперь казалось, что не зря.       После лежал на мягких подушках, меланхолично набивая трубку, слушал тяжкое дыхание Клейдена.       — Откуда вы такой, — как-то неловко усмехаясь, промолвил наконец Клейден и уложил сверху тяжёлую влажную руку. — Наверное, вас совратил какой-нибудь учитель древнегреческого, как это обычно бывает, да?       — Боже упаси.       Подумалось лениво — не рассказать ли? В сущности, зачем? Просто так, разве что.       — Я своих пристрастий не осознавал лет до восемнадцати, — сказал Эверт, раскуривая трубку. — До этого мне было просто всё равно. Как жил — говорить не буду, не поймёте. А как стал замечать за собой подобное… Поверите ли, мучился. Не верил сам себе. Ни к кому не испытывать влечения казалось тогда более естественным. Чувственности в моей жизни до этого не было места, просто не хотелось, далёк был, хотя знал многое. И вдруг, знаете ли… Да не к кому-то одному, а в целом. Это похоже было на то, как если бы глухой вдруг научился слышать. Только услышал бы отнюдь не волшебную музыку, а адскую какофонию. И нырнул бы в неё с любопытством исследователя, но не более. Я никогда не любил и не искал любви, — Эверт затянулся и закрыл глаза, откидываясь на подушку. — Тот первый… Я тогда имел много странных, можно сказать, знакомств. И занимался странными вещами. Познакомились мы немного ранее, но я обратил на него внимание на одном заброшенном погосте в северных краях. Была ночь, светила луна, как у пошлых немецких романтиков. Он был маленьким, совсем неизвестным, но симпатичным начинающим актёром одного из губернских театров… Он сидел на развалинах старой церкви и играл на варгане. Знаете, что такое варган? Впрочем, это неважно. У меня тоже был варган. И штофик водки, употреблённый вовнутрь. Я подошёл к нему и сел рядом. Стал играть. Потом мы незаметно для всех удалились. А потом, к счастью, мы виделись всего пару раз. Не скажу, что было плохо. Но никаких чувств я не испытывал, и не хотел их к себе. Что с ним теперь — не знаю. Но в театрах я его не видел. Жив ли? Да и не до него было, откровенно говоря. А у вас что? Неужто учитель древнегреческого?       — Да, — буркнул Клейден. — Я был глуп и ничего не понимал. Ну вы знаете… Взросление… Мне застило разум. Мне казалось, что я умру. Но ничего… Пережил. А дальше уже стал по-новому смотреть на сокурсников. И очень быстро нашёл отклик. Женился, вы знаете, скорее для приличий. Отец настоял. Нет, у меня прекрасная жена, дом, сын, но, чёрт возьми, где-нибудь подальше бы от меня, вот как сейчас…       Он закинул руки под голову и зажмурился. Впервые он показался если не близким, то хотя бы допускающим близость.       — Что же вы ищете здесь? Ведь монголы не в вашем вкусе.       — Ничего не ищу. Но нашёл вас.        — Это заблуждение. Езжайте лучше в Европу. Туда, где за это не сажают. Да хоть в Петербург.       — Если вы думаете, что это единственный смысл моей жизни, вы сильно ошибаетесь, — жёстко сказал Клейден. — Оставьте ваши шутки. Я не предполагал вас или кого-то ещё встретить. Это просто приятная неожиданность.        — Благодарю, — искренне сказал Эверт и потянулся за поясом от дээла. — У вас есть что-то с вашим О’Коннором?       — Почему спрашиваете? — остро блеснул глазами Клейден. — Бывает. Он не ревнив.       — Ну хорошо. Тогда я пошёл. Надеюсь, он меня не подстрелит.       — Куда вы?              — К себе. Хочу дойти до дому раньше, чем у меня откажут ноги.       О’Коннор сидел неподалёку от своей палатки и, разложив перед собой какие-то куски кожи, что-то сшивал или чинил. Он коротко взглянул исподлобья, впрочем, безо всякой враждебности, но будто с пониманием, и тут же снова опустил голову. Остальных видно не было.       Ноги на следующий день действительно болели. Всю первую половину дня провалялся в юрте, не выходя, а затем, ведомый неосознаваемой до конца мыслью, отправился в консульство, после чего договорился с одним из казаков и снял у него комнату в просторной и чистой сибирской избе, куда тем же вечером и переехал. Мог бы, собственно, снять и китайскую фанзу, но теперь эта мысль показалась почти странной. Лёжа в пропахшей самоварным дымом и деревом комнате на мягкой, впервые за много месяцев, постели, и глядя, как луна сквозь тонкую занавеску вычерчивает на стене и потолке бледные квадраты, всё пытался нащупать, разобраться, что за беспокойный тянущий комок ворочается в солнечном сплетении. Что-то новое незаметно вошло в жизнь. О произошедшем с Клейденом, впрочем, не то чтобы жалел. Как раньше уже не было, но было ли это столь уж плохо?       Клейдена увидел через несколько дней, на базаре. Тот, выловив Эверта взглядом в толпе, немедленно подошёл.              — Послушайте, Александр, куда вы пропали? — спросил он после приветствия. — Я уж подумал…       — Как это «пропал»?       — Вас не оказалось в месте вашего обитания, и потом я вас нигде не встречал.       — Так вы настолько за мной следили? — усмехнулся Эверт. — Я переехал. Поближе к консульству. Зачем вы искали меня?       — Хотел попросить вас кое о чём.       — О чём же?       — Вы многое знаете из здешней жизни. Не могли бы вы рассказать мне что-нибудь интересное, или даже показать? Мне пригодилось бы это для моих заметок. Я не знаю монгольского, общаюсь через китайцев, но сами понимаете…       Эверт посмотрел на него с удивлением. Прежде от Клейдена никаких подобных просьб не поступало, вопросы он задавал изредка, и ответы чаще всего выслушивал почти безразлично.       — Что ж, можно. Давайте пройдёмся. Сегодня у меня нет особых дел. Вы видели когда-нибудь мистерию Цам?       — Не имел удовольствия.       — Посмотрите, если вдруг доведётся оказаться. Только с уважением, прошу вас.       Прошлись с ним по улицам. Рассказывать Эверт никогда не умел и не любил, но тут слова текли непринуждённо, цепляясь за всё, что попадалось по дороге. Время от времени Клейден доставал записную книжку и что-то с прилежным видом записывал. Потом взяли лошадей и отъехали в Маймачен, прошлись по китайским лавкам. За всё время Клейден почти ни разу ни словом, ни жестом не намекнул на произошедшее между ними, лишь однажды попытался положить руку на плечо, приобнять за спину, но Эверт мягко отстранился. Никакого дальнейшего сближения за эту вылазку не произошло, но Эверт остался ею доволен.       Такие вылазки вошли в традицию, и к обычным делам, помимо занятий в дацане, работы в консульстве и одиноких выездов в степь прибавились регулярные прогулки с Клейденом. Казалось, будто держит его в Урге только Эверт. Без него Клейден, насколько можно было понять, по городу гулял мало, всё больше сидел у себя в шатре или разъезжал по степи, пытаясь охотиться. Мало-помалу он снова начал оказывать знаки внимания, но Эверт, почти всё время погружённый теперь в глубокие раздумья, их как будто не замечал.       Идиллическое и мерное течение жизни нарушилось лишь однажды. В тот день помощник консула, выехав по каким-то своим надобностям верхом в Маймачен, упал с лошади, да так неудачно, что пришлось посылать за ним подводу. Лечить его вызвали Эверта из дацана. Нога Николая Фёдоровича, отёкшая, бледная, в фиолетовых венах, покоилась на стуле в вытянутом виде и забавно контрастировала с легкомысленной золотистой обивкой в цветочек. От манипуляций Эверта Николай Фёдорович страдальчески морщился.       — Ну, скоро там? — просипел он в который уж раз.       — Да, собственно говоря, всё. Дайте пульс.       Пульс для сорокалетнего, непьющего, в общем-то здорового господина был в норме. Разве что незначительный застой, и сердце слабовато, но в целом… Вывих и растяжение связок были, пожалуй, единственным серьёзным изъяном в здоровье, да и они при полном покое и выполнении предписаний обещали вскоре пройти без следа.       — Перелома нет, — говорил Эверт, пока секретарь, трогательно разрумянившийся от волнения, поливал ему на руки. — Но лежать как минимум неделю вам придётся.       Секретарь хотел было что-то сказать, но издалека, из открытого окна донёсся приглушённый лай собак, и сразу же — чьи-то надрывные вопли. Секретарь подбежал к окну.       — Ах ты, — прошипел Николай Фёдорович, покачиваясь и потирая колено. — Опять собаки в Хундуе шалят. И нет никого… Эверт, сделайте милость, съездите, посмотрите. У вас кольт с собой? Возьмите кого-нибудь из казаков.       Поверх тёплого секретарского плеча Эверт выглянул в окно. Крики продолжались, послышалось несколько выстрелов, но видно пока ничего не было. Проверив кольт, Эверт спустился во двор и велел троим казакам, что сидели на улице, брать коней и следовать к пади.       Ещё издалека увидели человеческую фигуру, забравшуюся невысоко на отвесный склон горы, и стаю собак, сбившуюся внизу. Патроны, видимо, кончились, ибо выстрелов больше не было слышно. Вырвавшись вперёд, Эверт, не целясь, выстрелил пару раз по псине, что карабкалась вверх по склону и почти подобралась к ногам стоящего. Подъезжая, казаки дали три залпа из винтовок. С визгом стая рассыпалась и, оставив темнеть на земле несколько трупов, ушла обратно в свои норы.       — Джеймс, это вы? — крикнул Эверт, подъехав поближе и приглядевшись. — Я отчего-то так и подумал. Что вас понесло сюда? Опять ваше неуёмное любопытство? Спускайтесь.       Цепляясь дрожащими руками за выступы скалы, Клейден осторожно стал спускаться вниз. Когда он почти добрался до земли, Эверт, не спешиваясь, подал ему руку, но Клейден тяжело спрыгнул сам.       — Спасибо за помощь, — сказал он.       — Вы вовремя научили меня ездить галопом. Если это можно так назвать. Иначе я бы не успел. Так что вам здесь было нужно? Насколько я помню, обычно вы предпочитаете охотиться в других местах.       Клейден не ответил. Всё ещё подрагивающими руками он охлопал карманы, достал флягу и сделал несколько больших глотков.       — Что за поганое место, — передёрнувшись, пробормотал он, но взгляд его перестал блуждать, стал спокойнее и остановился на Эверте. — Мне действительно не приходилось здесь бывать прежде. Почему здесь столько костей?       — Это местное кладбище. Хундуй. Здесь опасно, и случаи, подобные вашему, довольно часты. Не нужно сюда ходить. Где ваш конь?       — Я пришёл пешком. Хотел пройтись.       — Странный сегодня день… Вы родились под счастливой звездой, — проговорил Эверт. — Ваше счастье, что я оказался в консульстве. Сегодня я не собирался быть. В любом случае, я не намерен здесь оставаться. Вас не успели покусать?       Получив отрицательный ответ, он развернул коня, и Клейден пошёл рядом, положив руку на конский круп. Сзади, громко переговариваясь, ехали казаки.       — Откуда столько собак? — спросил Клейден.       — Они здесь вроде могильщиков, — хмыкнул Эверт.       — Чёрт возьми!       — Китайское кладбище выглядит много хуже, поверьте. Вы там тоже ещё не были?       — Но это дикость.       — Не хуже, чем жрать друг друга при жизни. Хотя соглашусь, в этом есть что-то мерзкое.       Клейден некоторое время шёл молча, и по звукам было понятно, что он снова прикладывается к фляге.       — В конце концов, вам будет, о чём написать… — протянул Эверт. — Признайтесь, вы ведь за этим сюда пришли? Наверное, хотели прихватить пару черепов для своей коллекции, а? И написать что-нибудь про дикарские обычаи. Вы же любите разорять обо, почему бы и теперь нет?       Он насмешливо обернулся на Клейдена, но тот был серьёзен.       — Я приду сюда со своими людьми, и мы перестреляем этих псов до единого.       — Не придёте, — сонно ответил Эверт, вновь глядя на дорогу, убегающую до горизонта, чуть розоватую в закатном солнце.       — Почему?       — Я вам этого не позволю. Здесь так не принято.       Сзади раздался знакомый раскатистый и уже слегка пьяный смех Клейдена, после чего на талию уверенно, с размаху легла его горячая ладонь, задержалась.       — У меня в палатке остался джин. Вы ведь составите мне компанию?       — Я не люблю джин. И не люблю англичан, вы же знаете.       — Расцениваю это как однозначное согласие, — белозубо улыбнулся Клейден, догоняя и мягко, но уверенно забирая повод из рук.       В нём отчётливо видна была неловкость за недавно пережитый страх и желание её сгладить и перебить. Эверт обернулся к казакам.       — Езжайте без меня, в консульстве я на сегодня закончил.       В шатре Клейден на секунду завалился на подушки и закрыл глаза, тяжело дыша, наощупь отвинтил крышку фляги и сделал несколько глотков. Потом влажно блестящими глазами взглянул на Эверта, протянул руку в приглашающем жесте. Эверт лёг рядом.       — Будете? — Клейден протянул флягу, приобнял за плечо.       — Не люблю. Но давайте.       Запах джина мешался с горячим запахом кожи Клейдена, запахом благовоний от собственной кожи и дээла, запахом нагретой на солнце ткани. Накатывала сонная предвечерняя лень. В шатре было душновато, и Клейден, привстав, откинул полог, после чего лёг обратно и с тяжёлой пьяной грацией обвил Эверта руками.       — Фраза «пойдёмте пить джин» скоро будет восприниматься мною как иносказание, — усмехнулся Эверт.       — Вы против?       — Мне всё равно.       Слова эти Клейден воспринял как руководство к действию. Не стесняясь распахнутого полога палатки, он весьма однозначно навалился сверху и неловко пытался размотать пояс. Мешать Эверт не стал. На сей раз предоставил действовать ему.       — Останетесь? — спросил Клейден после.       — Нет, пойду, — ответил Эверт, попыхивая трубкой. — Чем хороши встречи у кого-то — всегда можно уйти ночевать к себе. Лучше вы прервите свои этнографические изыскания и приходите ко мне завтра утром. Чаю попьём.       Клейден добродушно фыркнул и завозился, удобнее укладываясь на подушках и собираясь спать.       На следующий день он действительно явился к казачьей избе. Смутно показалось, что он принарядился, или, по крайней мере, тщательно привёл в порядок одежду. Эверт сидел во дворе и разводил огонь.       — Вы вовремя. Я как раз собирался делать чай.       — На костре?       — Да. Присаживайтесь. Я делаю суутэй цай. Его удобнее варить на костре.       Клейден поморщился.       — Вот эту отвратительную дрянь, которую они всё время пьют?       — Господи, — вздохнул Эверт. — Вы хоть пробовали его? Или просто считаете своим долгом скривить лицо, как подобает европейцу?       — Один вид и запах не вызывает у меня желания это пробовать.       — Я сделаю хорошо. Не буду вас травмировать бараньим жиром. И даже без муки. И вообще, не стоит воспринимать это как чай. От чая там только листья и название. Это не то, что пьют из тонких фарфоровых чашечек в пять вечера. Впрочем, если угодно, я велю поставить самовар.       — Нет уж, — самоотверженно заявил Клейден. — Я попробую. В конце концов, я вам обязан.       Дожидаясь, пока закипит вода в котелке, Эверт лежал у костра, курил трубку и крошил перочинным ножом чайный кирпич. Медленный процесс этот всегда успокаивал, настраивал на лиричный лад. Присутствие Клейдена не угнетало, не угнетало и молчание. Утреннее солнце ещё только начинало припекать. Даже чувствовались ещё остатки ночной свежести. Где-то за избой гремел вёдрами хозяин, лениво лаяли собаки.       — Как чувствуете себя после вчерашнего? — поинтересовался Эверт.       — Прекрасный был вечер, с чего бы мне чувствовать себя плохо?       — Я имел в виду собак. Но рад, что вы уже и не помните.       — Да, вы правы, я действительно забыл, — усмехнулся Клейден.       Эверт поднялся и всыпал чайную труху в закипевшую воду, влил молока и стал помешивать. Теперь парадоксальным образом казалось, что появление в жизни Клейдена не только не разрушило ничего, а даже будто и добавило чего-то необходимого, и дело было тут не в близости. Осознание, казавшееся невозможным ещё полгода назад, неотвратимо подбиралось к душе, но не пугало.       — Когда-то в Петербурге я имел неосторожность сварить суутэй цай не в той компании, — фыркнул Эверт, припоминая. — Такой, где ничего не создают, но хватаются за всё блестящее и экзотическое. Нет, многим понравилось. Но те, кто больше всех плевались, потом больше всех же и трещали небрежно и с удовольствием на каждом углу и в каждой гостиной «об этой гадости», и чувствовали себя, вероятно, очень интересными, почти знатоками монгольской культуры. Хотя такой же почти чай варят и калмыки, и тибетцы, и много кто ещё, но они уцепились за слово «Монголия». Вы, надеюсь, не будете в своей Британии скатываться до подобного? Вы ведь пишете серьёзные вещи? Мне было бы интересно когда-нибудь прочитать ваши записки.       — Я вообще не знаю, вернусь ли туда, — вздохнул вдруг Клейден. — Нет, вернусь, куда я денусь. И, может быть, даже скоро. Но, полагаю, ненадолго.       — Вот как…       Клейден с опаской наблюдал, как Эверт кладёт в котёл масло и соль, но пиалку принял.       — Это не чай. Пейте. В сравнении с джином это ерунда.       — Вкусно, — сказал Клейден. — И соль почти не чувствуется. Я думал, будет гораздо хуже.       — Я старался.       — Вам очень идёт ваш халат, — вдруг сказал Клейден.       — Мерси. Как это мило. Чего это вы?       — Просто подумалось.       — А у меня, верите ли, как раз в последнее время всё сильнее желание переодеться в европейское платье.       — Почему? Мне даже сложно представить вас в нём.       — Почему бы нет? — пожал плечами Эверт. — Я всё-таки русский, а не монгол. Хотя у меня и не было цели замаскироваться под монгола, просто это было удобно, и всё же… Вон Ибрагимов — Эверт кивнул головой в сторону избы. — Хозяин-казак. Ему всё равно, похоже, где он, в Монголии или в Сибири. Он дома. И в этом нет никакой неестественности. А я будто везде чужой. Да и не для того надел дээл, чтобы это поменять. Я не играю в экзотику, как эти столичные балаболки. Больше всего на свете не терплю профанации… Я всё равно буду собой, что в дээле, что в пиджаке. И стоит ли от этого бегать? Дээл мне просто-напросто наскучил.       Клейден промолчал и отпил чаю. По небу медленно ползли ослепительно-белые облака. Подул ветер, и пыль со двора поднялась, но Клейден не обратил на это никакого внимания. Эверт накрыл котёл крышкой.       — Вы воевали, — сказал вдруг Клейден, и не было в этой фразе ни вопроса, ни удивления, а просто утверждение, будто он думал о чём-то своём и случайно произнёс часть мысли вслух.       Эверт достал часы. Прошло уже два часа с тех пор, как он развёл костёр, но время не казалось ни текущим слишком медленно, ни летящим. Его снова будто не стало, не чувствовалось. Так же, как было до Клейдена.       — Налейте мне ещё чаю, если вас не затруднит, — попросил Клейден. — От него я чувствую странное спокойствие. Не джин, но тоже кое-что.              — Не удивлюсь, если скоро вы сами обрядитесь в дээл. Кстати… Послезавтра праздник. Вы будете?       — Буду, — меланхолично сказал Клейден. — Но только если вы пойдёте.       — Уж не влюбились ли вы, в самом деле?       — Чёрт его знает.              — Чувство влюблённости приятно, — заметил Эверт. — Даже само по себе. Я бы хотел уметь его испытывать, но увы.       На Долоон Хошуу Наадам оба поехали, хотя и врозь. Эверт, как и говорил, впервые переоделся по такому случаю обратно в военную форму, и вызвал этим удивление не только Клейдена, но и консульства. Те, впрочем, сопоставили это с прибытием экспедиции Русского Географического общества, сочли, что Эверт сделал это из солидности, и особенно не удивлялись. Клейден же заметил, что форма Эверту «чертовски идёт». Прибыв на праздник в компании консульства и членов общества, Эверт вскоре отыскал глазами в огромной пёстрой толпе среди бесчисленных юрт и монголов Клейдена и его спутников и подошёл к ним. Поймал себя на мысли — а почему, собственно? Прежде предпочёл бы компанию консула или монголов, а теперь будто обязан сопровождать Клейдена и давать ему пояснения. Но никакого напряжения не было. Принуждения — тоже. Чувств, впрочем, тоже. Было только лёгкое головокружение от безбрежного лагеря, раскинувшегося на многие вёрсты, от пестроты и буйства красок, от прохладного вечернего ветра и брусничного заходящего солнца. Клейден будто для проформы задал несколько вопросов, Эверт ответил. Говорить не хотелось. Ветреный закат сладко разливался внутри.       Ночевать Эверт ушёл в консульские юрты, а Клейден — в свой шатёр, поставленный неподалёку. Сияли звёзды. Шумело человеческое море. Некоторое время назад внезапно начавшее зреть решение теперь уже было спелым и тяжёлым, готовым сорваться, как персик, и это приносило покой.       Последующее время то были вместе, то расходились. Клейдена представил консулу, потом он разговорился о чём-то с представителями общества и, кажется, не скучал, но больше всего — это было видно — его занимали скачки и пёстрые одеяния монголов, глаза у него загорались, как у ребёнка, и отчётливо представлялся тогда мальчишка из Баллиол-колледжа. Через день, однако, праздник наскучил ему, и он засобирался обратно в Ургу. Эверт остался с консулом, и потом, когда вернулся, не видел Клейдена ещё с неделю.

      ***

      Сухая трава приятно пружинила под ногами. Солнце пекло, посвистывали тарбаганы.       — Александр!       Клейден на сей раз тоже был пешком. Он быстро приближался, случайно встреченный в степи.       — Да, я вас слушаю, Джеймс.       — Мне показалось, или вы пели?       — Нет, не показалось.       — На монгольском?       — Да.       — И о чём же?       — «Куст тамариска красен и без киновари,       Человек, способный к учению,       Научится и без наставлений,       Дерево цзандан       Прямо и без правила,       Человек, одаренный счастьем,       Научится и без указаний.       На привязанном карьке       Поедем далеко, далеко,       Рассеяв свой сон,       Осведомиться о здоровье своей матушки».       Клейден помолчал, глядя под ноги, потом резко поднял взгляд.       — Вы снова в своём халате.       — Как видите.       Широкие рукава приятно трепетали на ветру, и в нём приятно было танцевать на нагретой солнцем земле. Клейден молча пошёл рядом. Ветер снова кинул ему на лицо прядку волос.       — Знаете, я ведь уезжаю через три дня, — сказал Эверт.       — Как? — Клейден выглядел растерянным. — Вы же учились здесь… Неужто закончили? И работа в консульстве…       — Да, вот так. Чему мог, я здесь научился. Дальше сам. А в консульство будет командирован новый врач.       — Куда же вы теперь?       — Домой, — просто сказал Эверт.       Вдалеке у дороги белело консульство. Ещё дальше, внизу, пестрели бесчисленные юрты, фанзы, дацаны Хурэня. Солнце клонилось к закату.       — Видите, — указал Эверт. — Не странно ли, что мы здесь встретились, в этой точке, в это время. Я, консул со своими подручными, монголы, вы. Мы ведь никогда, должно быть, больше не встретимся. Я даже не знаю, окажусь ли здесь ещё когда-нибудь. Что будет лет через десять, двадцать? Вспомним ли мы друг друга? А вот сейчас я стою и разговариваю с вами, и солнце садится, и ветер тёплый, летний — вы заметили, что именно в такие закаты отчего-то особенно пронзительно думается о таких вещах? И так всё это мимолётно. Не странно ли?       — Я и сам, пожалуй, скоро поеду… Я хочу подарить вам кинжал, — сказал вдруг Клейден. — Не чиланум, другой. На память. Вы ведь примете его от меня?