Блуждающий огонь

      В тесноватой гостиной было накурено, но уютно. За окнами брезжил тусклый ноябрьский день. Присутствующих уже обнесли чаем. Сидели втроём с торца большого стола, не участвуя в общем разговоре. Таисия Николаевна — на стуле, одетая в свободный, прекрасно пошитый твидовый брючный костюм, всё вертела в руках портсигар, но так и не закурила. Рядом — уже полгода как муж её, Виктор, трогательный писатель с почти по-детски ясными, улыбчивыми и живыми глазами, в которого и сам, может быть, влюбился бы. Эверт лениво помешивал ложкой в стакане. От подобного общества за последние годы отвык, но чувствовал себя здесь на удивление естественно и легко. Может быть, из-за Таис. Но и в целом общество было неплохим — знакомые Таис по «Скорпиону», какие-то малоизвестные, но милые писатели и прочая подобная публика. Собирались на квартире одного из них, обсуждали книги, строили планы. Эверт был здесь всего второй раз, но встречи эти приятно разбавляли университетскую рутину, в которую, вернувшись, окунулся. Разговор вяло тёк про новые издания, про «Пеллеаса и Мелизанду» и Брюсова, про «Драму жизни» Гамсуна. Тая молчала, сверкала задумчивой архаической улыбкой и по-мужски короткими напомаженными волосами, добыв наконец из портсигара папиросу, но так и не закурив. Виктор, уложив локти на стол и, магнетически сверкая глазами, в которых отражалось пламя свечей, делился с присутствующими своими соображениями о новом искусстве.       — Зря вы больше не пишете, — повернулся вдруг к Эверту полноватый господин, кажется, поэт, что до этого сидел молча и курил пахитоски в стороне, у ломберного столика. — Прошу прощения, что вмешиваюсь в беседу. Я читал вашу книгу. У вас, несомненно, необычное видение.       — Иногда лучше вовремя замолчать. То, что хотел, я уже сказал.       — Воля ваша, — пожал плечами господин.       — Может быть, вы бы написали что-то про Монголию? — спросила Таис.       — Зачем писать про неё? Лучше побывать там. Да и странно это. Про Монголию пусть пишут сами монголы. Я не знаю, что мог бы…       — Этнографические записки тоже представляют интерес, — заметил поэт. — К тому же, вы воевали, как я слышал.       — Воевал. Сомнительный материал для записок. А как ваш роман? — обратился Эверт к Виктору. — Таисия Николаевна говорила, вы пишете.       — Да, — Виктор отставил чашку, сцепил руки в замок, и лицо его из оживлённого вдруг стало сосредоточенным и хмурым. — Пишу третий год. Я потерял… Вдохновение, пожалуй. Только недавно, кажется, дело пошло на лад. Шер очень помогает мне.       Таис, чьё домашнее имя теперь было «Шер», от французского, приподняла уголки губ в любезной тигриной улыбке. В мягком, красноватом и первобытном свете огня она снова казалась древним мифическим существом, на сей раз уже ожившим и расправившим сфинксовы крылья, по-тигриному вальяжным и сыто-довольным, не то, что несколько лет назад. Осознавать, что приложил к этому руку, было тепло. Кажется, снова влюбился бы в неё, как и в её мужа, но сугубо платонически на сей раз.       — О чём он? — мягко спросил Эверт. — Ваш роман.       — О мечте.       Виктор сказал это так лаконично и веско и с таким достоинством, что больше вопросов задавать не хотелось. Эверт достал портсигар, закурил и с удовольствием откинулся на спинку стула. Общая болтовня приятно журчала, успокаивала. Потом кто-то сел за пианино, начал наигрывать Вагнера. Пресновато, пожалуй, но ведь и пресное иногда нужно в жизни. Ударяться в былой разгул уж точно больше не было желания. Постарел, что ли? Нет, оно и к лучшему. А дальше как-нибудь сложится. Вот, как у Таис, хотя бы. В душе жило предчувствие светлого, в кои-то веки спокойной, мирной радости. И даже общество это, в котором присутствовал разве что от скуки и по большому счёту ради компании Таис и Виктора, зачем-то было нужно, рождало ощущение приятного необязательного постоянства. Не хватало, разве что, чего-то особенного. А может, и кого-то.       — Мне в последнее время снятся стихи, — сказала вдруг Таис и приподнялась, чтобы прикурить от свечи. — У вас не было такого?       — Стихи? Нет, пожалуй, — нахмурился Эверт. — Что же вам снится?       — Чёрт их разберёт. Во сне они кажутся мне глубокими, почти гениальными. Будто в них — всё, весь смысл вселенной. А когда просыпаюсь, я их уже не помню. Один раз постаралась хоть что-то не забыть. Проснулась, записала одну строчку. А утром смотрю — чушь полная. Будто сумасшедший писал. Пришлось сжечь.       — Шер, ты мне их даже не показал, — с лёгкой укоризненной улыбкой проговорил Виктор. — Как же так?       — Ну, в другой раз покажу. Учти, ты сам попросил.       — Да уж, — фыркнул Эверт. — Знакомо. Если ночью кажется, что ты постиг истину, это значит лишь, что утром тебе, скорее всего, будет плохо. Но знаете, с творчеством всё же иное. Когда я писал, мне казалось, что слова идут не от меня, будто я лишь транслирую что-то. Что идёт откуда-то свыше. Где всё это, все эти люди и события, действительно существуют.       — Согласен, — подтвердил Виктор. — У меня так же. Я не мог писать как раз потому, что прервалась связь с этим источником, о котором говорите вы, Александр Витальевич. Словно воду в кране перекрыли. Перебивался какими-то рассказами, фельетонами, но для них многого не нужно.       — Отчего вы потеряли связь? — серьёзно спросил Эверт.       Лицо Виктора потемнело.       — Убили близкого мне человека, — глухо ответил он. — Я бы не хотел это обсуждать теперь, простите. Может быть, потом.       — Прошу прощения, что затронул эту тему. Я не знал.       Мельком вопросительно взглянул на Таис. Совиные глаза её были спокойны, прикрыла — всё в порядке.       — Ваш роман, между прочим, тоже отчасти вернул мне желание писать, — учтиво произнёс Виктор. — Шер мне посоветовал.       — Благодарю.        Таисия Николаевна курила невозмутимо, без выражения глядя в потолок. Виктор снова нырнул в рассуждения о символизме. Подумалось, что, может быть, пора бы и домой. Никто там не ждёт, но одиночество — не такой уж и скверный компаньон иногда. От этого вечера явно было уже нечего ждать.       В прихожей раздался звонок. Проследовали шаги горничной Даши, и сразу послышались голоса, смех, шуршание одежды, будто с улицы в дом ворвалось и закопошилось что-то большое, морозно-искристое и живое, как молодой зверь.       — Михаил Фёдорович и Николай Владимирович, — объявила горничная, распахивая дверь, и живо вошёл Ликиардопуло, а следом, размашисто, сразу заполняя собой всё пространство — незнакомый, рослый и светловолосый молодой человек в свободном светло-сером пиджаке при лиловом галстухе. Светлые глаза — даже в полумраке гостиной бросилась в глаза именно их светлая, светящаяся голубизна — мигом живо оглядели комнату и остановились на Эверте с выражением весёлым и вопросительным, словно он был единственным из присутствующих, кого вошедший не знал. В возникшей с пожиманиями рук и поклонами штормовой возне он затерялся было, а потом выплыл вновь, был представлен «Николаем Владимировичем, художником», обнаружив приятный и бархатный, чуть глуховатый баритон, не гася пытливого весёлого взгляда крепко руку пожал, представился самостоятельно как Nicolas, и вновь исчез в мигом оживившихся разговорах, приветствиях и тут же, на месте, обсуждениях каких-то насущных дел издательства. Лицо гладкое, правильное, можно сказать, красивое. Обрамлённое короткими, слегка волнистыми на концах волосами. А что было в нём ещё… Что-то было.       Эверт долго, бесконечно, как давеча Таис, неловко вынимал папиросу из портсигара, кроша табак. Плывущее внутри чувство в планы не вписывалось, но виной тому была лишь рутина и скудость самих этих планов. Собственно, ничего такого ему не обещали, но знакомое, вязкое, сладкое и самую малость пьяное чувство угадывалось безошибочно и звало нырнуть. В уголок губ сама собой ползла улыбка, по сути растерянная, но со стороны, вероятно…       — Архипов сотрудничает со «Скорпионом», хотя и на дух его не выносит. Близкий знакомый Феофилактова, — заметила Таис, сделав едва заметное ударение на слове «близкий» и покачиваясь на стуле. — Редко бывает здесь.       Между внимательно сощуренных ресниц маслено, понимающе поблёскивали серые глаза.       — Зачем же сотрудничает? — холодно спросил Эверт. — Больше нигде не платят?       — Зря вы так, — протянула Таис, стряхивая пепел в блюдце.       — Всего лишь предположение.       — Так спросите лучше у него.       — Не стоит.       — Что спросить? — между Таис и Эвертом тут же втесалась насмешливая белокурая голова. — Спрашивайте, я к вашим услугам.       Эверт почувствовал, что за плечо его приобнимает тёплая чужая рука, а через мгновение заметил, что вторая рука, с зажатой между пальцев папиросой, точно так же лежит на плече Таис. Nicolas изволил перемещаться по комнате легко, как вихрь, всё видеть и всё слышать. Поразило мимолётное сходство. С Таисией Николаевной они смотрелись как брат и сестра, впрочем, она никогда не говорила, что у неё есть брат. Такие же светлые волосы, разве что у него светлее, светлые округлые лица с правильными чертами. Светлые, чуть совиные глаза, у неё — серые, у него — голубые. Только вот взгляд Таис был слегка рассеян и неизменно устремлён куда-то в недра собственной души, в то время как глаза Николая, от которых, казалось, ничто не ускользало, лучились пытливым, чуть насмешливым любопытством.       — Говорят, вы не любите символистов, — легко, в полушутку сказал Эверт.       — Терпеть не могу, — серьёзно заявил Николай.       — Сущая правда, — подал голос Ликиардопуло, который, оказывается, тоже всё слышал, хотя и был занят беседой с хозяином.       — Отчего же вы здесь?       — А живых больше как будто и нет, кроме вас, — неожиданно фыркнул Николай. — Хотя назвать вас живыми можно только с натяжкой. Но живее вас никого нет. Но это пока. Я вам как-нибудь покажу, что я делаю. Вы говорили, что я сотрудник? Не слушайте. Сотрудничаю. Но это даёт лишь лишь отдалённое представление. Вам нравится Сезанн?       — Да.       — Мне тоже. Я люблю жизнь. Плоть. А не призраков.       Эверт, глядя на него со всё возрастающим любопытством, хотел было сказать что-то, чего и сам пока не знал, но Николай не дал.       — Собственно, что вы тут делаете? — спросил он, весело заглядывая, казалось, прямо в душу. — Вы, говорят, писатель…       — Вовсе нет.       — Всё равно. Лучше я вас отведу как-нибудь в место поинтереснее.       Тут его отвлекли, что-то спросив, он поднял голову с чарующе безумным взглядом — светлые, хрустальные глаза с булавочными точками зрачков, — рассеянно затянулся папиросой, отвлёкся и как будто в следующую же секунду забыл, что обещал кого-то куда-то отвести.       — Он вам случайно не брат? — шёпотом спросил Эверт, подавшись к Таис, когда Николай стремительно отошёл.       — Нет. У меня нет братьев. Но вы правы, мы должно быть, чем-то похожи. Я давно знаю Николя.       — Отчего не познакомили? — поинтересовался Эверт будто в шутку.       — Тогда это было не в моих интересах. Да и, честно говоря, это просто не пришло мне в голову.       Договорив и закончив дело, по которому пришли, Архипов с Ликиардопуло покинули квартиру не менее внезапно, чем появились, наскоро со всеми раскланявшись и отказавшись остаться. Подходить к Nicolas особо Эверт не захотел.       — Вы знаете его адрес? — спросил только у Таис, вежливо и легкомысленно кивнув ему на прощание.       — Если он не поменялся за год, то да.       — Славно. Он обещал меня куда-то сводить.       Взбаламученное собрание начало понемногу затихать, как омут, в который бросили камень.