Воспоминания

Маниса, конец сентября 1570 года. Беременная Сафие, сидя в тени сада, наблюдала за сражением на деревянных мечах Мурада и четырехлетнего Мехмеда. Сын старательно повторял выпады отца, и каждое его удачное действие наполняло её сердце гордостью. Внезапно она почувствовала резкий толчок — ребёнок под сердцем всё утро был особенно беспокойным. С нежностью положив руку на живот, она прошептала: — Не волнуйся, моя девочка, всё хорошо. Малышка сразу затихла, заставив свою маму улыбнуться. С первых недель Сафие не сомневалась: она ждёт именно дочь. — Матушка! — услышав голос сына, она подняла глаза. — Смотрите, у меня получается! Я вырасту и буду защищать вас! Голос Мехмеда звенел от гордости и восторга. Сафие тепло улыбнулась ему, невольно вспомнив день его рождения… Стамбул, дворец Топкапы, 26 мая 1566 года. Уставшая Сафие лежала на кровати и смотрела на новорождённого сына. Осторожно держа его крошечную ручку, она чувствовала невероятную нежность. Она стала мамой. Рядом с ней лежал её сыночек. И теперь её сердце как невидимой нитью было навсегда связано с сердцем, что билось в другой груди, и ради этого спокойного стука она осознавала, что готова пойти на всё. Двери покоев отворились, в комнату в красивом кафтане, расшитым золотом вошёл шехзаде Мурад. Подойдя к Сафие, он нежно погладил сына по волосам и благодарно поцеловал любимую в губы. Затем взял новорождённого наследника на руки. Вслед за ним вошли будущий султан Селим в богатом красном кафтане и Нурбану-султан в роскошном платье. — Поздравляю тебя, сынок, — Валиде обняла Мурада и приколола к балдахину колыбели оберег. — Пусть этот тумар станет защитой моему внуку от злых сил. — Благодарю вас, матушка! — ответил Мурад, сияя улыбкой. — Я так счастлив сейчас! В этот момент раздался громкий окрик: — Дестууур! Султан Сулейман Хан Хазретлери! В покои вошёл Падишах и Михримах-султан. Госпожа подошла к кровати, приобняла племянника и тепло улыбнулась Сафие. — Я прошу оказать нам честь, Повелитель, — произнёс внук, передавая новорождённого сына деду. Великий султан трижды прошептал на ухо младенцу: — Твоё имя — Мехмед… Твоё имя — Мехмед… Твоё имя — Мехмед… Она с криком вернулась из воспоминаний в реальность 1570 года. Воздух внезапно стал густым, раскалённым. Душно. Сафие схватилась за край скамьи, чувствуя, как мир вокруг рассыпается на куски от резкой, разрывающей боли. Начались преждевременные роды. Мурад мгновенно оказался рядом — он подхватил её на руки и стремительно понёс ко дворцу, на ходу бросая испуганному Мехмеду: — С мамой всё будет хорошо, не бойся, сынок! Оставайся с Айлин! Няня, немолодая и нестарая женщина со светло-русыми волосами и голубыми глазами, которые словно источали тепло, прижала мальчика к себе. За прошедшие годы она всем сердцем привязалась к Мураду, заменившему ей родного сына, его сёстрам и сейчас была рада окружить вниманием и заботой уже его детей. И они тянулись к ней, чувствуя душевную силу, обаяние доброты и мудрости. И Айлин с благодарностью вспоминала Хюррем-султан, которая много лет назад оказала ей милость и представила Нурбану-султан, ожидающей своего первенца. После сложных родов Сафие медленно приходила в себя и открыла глаза, услышав мягкий голос Мурада: — Моя любимая, у нас прекрасная, очень красивая и здоровая девочка. Смотри. Сафие приподнялась на подушках и взяла дочь на руки. Белокурая девочка была чудо как хороша. И неожиданно... Она открыла глаза. Они светлые, зелёно-карие, удивительно тёплого оттенка, словно излучали спокойствие, а взгляд нёс поразительный для такой малышки отпечаток мудрости. — Привет, моя прекрасная доченька, — сказала Сафие, тепло улыбнувшись, и в этот момент дочка словно тоже улыбнулась ей. Всё вокруг как наполнилось солнечным светом, а Сафие чувствовала: их сердца будто соприкоснулись, возникла какая-то особенная душевная близость, и от отголосков этого единения у неё замирало сердце. Её доченька, её сокровище, её надежда, светловолосая красавица! — Хюмашах… — прошептала она. — Что? — не понял Мурад. — Я назову её Хюмашах. — Значит, добро пожаловать домой, наша счастливая госпожа, — Мурад нежно поцеловал любимую и провёл рукой по золотистым волосам дочки. — Ты так же красива, как твоя мама, малышка! Двери отворились, в покои вошли Мехмед и Айлин. — Матушка, как вы? — Замечательно, сынок, познакомься со своей сестрёнкой. Мехмед приблизился к кровати и с восторгом посмотрел на девочку на руках матери. — Какая красавица! Я буду защищать её так же, как и тебя, мамочка! — Да, ты — мой защитник, — Сафие рассмеялась, нежно целуя сына в лоб, и ласково потрепала его по тёмным волосам. Её самые любимые люди были рядом с ней. Она родила дочь. Большего счастья в мире просто не может существовать. — Мехмед, маме и сестрёнке нужно отдыхать, давай я провожу тебя в твои покои. — Пойдёмте, шехзаде, завтра будет новый день, — сказала его няня. — Конечно, отец. Иду, — ответил Мехмед, поклонившись матери и отцу. Но прежде чем уйти Айлин остановилась и обернулась к Сафие: — Поздравляю вас, госпожа. Учитывая, как эта малышка появилась на свет, она станет вашим главным даром. — Спасибо, Айлин, я знаю, — ответила Сафие без сомнений, вспоминая тот взгляд, которым её доченька посмотрела на неё. Весна 1574 года. Сафие-султан, с уверенной и гордой осанкой сидя в седле, наслаждалась этим утром неспешной верховой прогулкой и с улыбкой смотрела на дочь, которая спокойно сидела впереди неё и внимательно, с интересом и любопытством оглядывалась по сторонам. В клумбах сада цвели, полные жизни, пышные букеты золотистых лилий, разноцветных тюльпанов, нежных орхидей. Ровная, усыпанная гравием дорожка обогнула очередную клумбу, где бархатные розы покачивали своими бутонами. Смотря на эти прекрасные цветы, Хюмашах невольно замерла, будто заворожённая увиденной красотой, и с этим замиранием сердца протянула ручку, желая бережно прикоснуться к нежным лепесткам. — Хюмашах, осторожнее, — Сафие перехватила руку дочери, и та внимательно посмотрела на неё. — Тебе понравились розы, да, моё сокровище? Согласно одной из многочисленных легенд, этот замечательный цветок был сотворён богиней Флорой как символ любви, красоты и светлой печали. Роза — королева цветов, вызывающая любовь и восхищение, а её шипы добавляют к этим чувствам должное почтение. — Госпожа, — подошедший к ней ага поклонился. — Говори. — Михримах-султан приехала. Вечером этого дня в покоях Сафие-султан царил уют. Михримах-султан, прикалывая амулеты к колыбелям шехзаде — двухлетнего Махмуда и новорождённого Османа, — улыбалась: — Поздравляю тебя, Сафие. Ты подарила нашей Династии ещё двух шехзаде. — Благодарю вас, госпожа. Пойдёмте к столу, слуги уже всё подготовили. — Кто здесь у нас такая красавица? — Михримах опустилась на подушки, сажая Хюмашах к себе на колени. — Тётя, — девочка мило улыбнулась, продолжая тянуться ручкой к маме, опустившейся рядом. — Хочешь к маме? — Мама, — улыбка Хюмашах стала сильнее. — Дочь очень любит тебя, — заметила Михримах, передавая девочку Сафие. — И она так неуловимо напоминает мне свою прабабушку, Хюррем-султан, при том, что матушка, конечно, была рыжей, а твоя дочка в тебя, Сафие, — блондинка. — Спасибо вам, госпожа, — ответила Сафие с мягкой улыбкой, целуя дочь в щёку. — Айлин! — Госпожа, — вошедшая няня поклонилась. — Возьми Хюмашах. Девочка всхлипнула, только сильнее прижавшись к матери. Сафие спокойно посмотрела на неё. — Моей прекрасной доченьке пора спать и видеть чудесные и сказочные сны. Хюмашах нахмурилась, надувая маленькие губки, и отрицательно покачала головой. — Хватит капризничать, моё сокровище, — ответила Валиде, смахивая слёзки и целуя дочь в эти самые губки, заставляя её рассмеяться. — Иди с няней. Я приду к тебе позже. Договорились? Хюмашах прижалась к маме ещё раз и протянула ручку к Айлин. — Здесь так спокойно, душа отдыхает, — сказала Михримах, когда они остались вдвоём. — В Топкапы всё иначе. Этот дворец отравлен кровью. И ты должна быть готова к этому, Сафие. Иногда я думаю: если бы Нурбану не разжигала амбиции Селима ради своих целей? Если бы не играла на его страхах и не усиливала их? Если бы Лала Мустафа не оказался трусливым предателем и не начал бы свою игру, узнав о смертельной болезни мамы? Я и Рустем смогли бы потушить тот пожар между Селимом и Баязидом, что разгорелся во всю силу после смерти матушки? Но слишком много «если бы». Баязид просил простить его, но отец не хотел ничего слышать. Мой брат был казнён по его приказу на глазах Селима, не без его участия… — Как же вы сейчас общаетесь после этого? — тихо спросила Сафие. — Я не знаю. Когда я уезжала из Топкапы, мне искренне казалось это невозможным, а потом… Селиму нужна была помощь, деньги, он приехал, попросил, мы поговорили, и я… Всё же он — мой брат. Он сейчас страдает, ищет успокоения совести в гареме и вине, и Нурбану это слабо беспокоит, они практически не общаются. Всё, что её интересует, — это власть! — Да, — грустно сказала Сафие. — Вы рассказывали мне, как она пришла лично проконтролировать казнь ребёнка. — Мой любимый отец отдал приказ похоронить брата, племянников где-то у дороги возле Сиваса. Самый младший, Мехмед, похоронен в Бурсе, племянниц выдали замуж. Нурбану — Хасеки-султан, её сын провозглашён наследником престола, государственными делами занимается её зять, великий визирь Соколлу Мехмед-паша, и теперь она желает стать законной женой султана, но пока я могу ей помешать, она этого не добьётся! 13 декабря 1574 года. Сафие и Хюмашах сидели на расшитых золотом мягких подушках у камина. — Com'e ' andata la giornata? Cosa stavi facendo? — Ho letto la storia del bisnonno e della bisnonna. — Il tuo italiano è bellissimo, sei una brava ragazza. — Grazie, madre! — Тебе было интересно? — Да. Вы же видели прадедушку, матушка? — Да. Он давал имя твоему старшему брату. И как-то раз приезжал к Михримах-султан. Он был великолепным воином и правителем, и госпожа рассказывала мне о своей маме, твоей прабабушке. По её словам она была очень красивой, умной, знала несколько языков и была настоящей королевой из сказок, которая повелевает, но не унижает. Запомни это, Хюмашах. — Как вы, матушка. Вы — королева и самая красивая! Я хочу быть похожей на вас. — Ты будешь лучше меня, моя красавица, — Сафие поцеловала дочь и повалила её на подушки. Нежно щекоча, она слушала чудесный, тёплый и родной смех. Раздался стук в дверь. — Да. В покои вошёл шехзаде Мехмед, поприветствовал сестру и поцеловал руку матери. — Матушка, у меня и брата есть для вас подарок, — сказала Хюмашах. — Мехмед сделал шкатулку, а я её расписала, мне помогла Айлин. Шехзаде взял в руки деревянную серо-бежевую шкатулку, крышка которой была украшена расписными букетом благородных розовых роз и нежно-розовой бабочкой, которая летела к цветам. — Это была идея Хюмашах, матушка. — Спасибо, мои хорошие и любимые, какая красота! — сказала Сафие, беря подарок в руки. Мехмед и Хюмашах загорелись удовольствием от гордости. Сын опустился на подушки рядом с сестрой и матерью. — Как прошёл твой день, сынок? — Занимался с учителями, потом играл с отцом в шахматы и… — Мехмед с горечью посмотрел на колыбели в соседней комнате, в которых спали Осман и Махмуд. — Что «и», Мехмед? — спросила Сафие, увидев, как сын помрачнел.

***

— И вы, отец, казните Абдуллу, Джихангира, Мустафу, Османа, Сулеймана? — со страхом спросил Мехмед, вспомнив, как весело играл с братьями отца, когда Михримах-султан приехала вместе с ними поздравить маму с рождением его братьев. — Каждый султан обязан это сделать, Мехмед. — И вам не жаль? — Мои чувства не имеют значения, — отрезал Мурад.

***

— Мехмед? Сын посмотрел на Валиде, на сестру, которая смотрела на огонь камина, периодически бросая полный восхищения взгляд на маму. Этот взгляд был обращён только к матушке, но ему казалось, что он освещает всё вокруг. Мехмед бросил взгляд на их подарок, вспомнил тепло, обволакивающее его сердце при его создании, ещё раз посмотрел на колыбели и почувствовал, как ледяная рука страха разжала сердце. — А потом мы потренировались на мечах, — ответил сын и сильнее прижался к матери, ища защиту от того ужаса, что сжал его сердце после разговора с отцом. А если этот страх победит и окончательно поглотит его своей темнотой? Как страшно. Он не должен позволить ему победить себя и любовь к маме… Мехмед сжал тёплую руку Сафие как свой единственный якорь в том океане тьмы, что пообещал ему отец. И, может быть, он не победит? Сафие обняла сына и дочь и стала напевать их любимую колыбельную на албанском языке.