Воспоминания

Султан Мурад вышел с заседания совета Дивана. Сегодня обсуждали не только затяжную войну с Ираном, но и триумф: Ахмад аль-Мансур стал султаном Марокко, признав себя вассалом Османов. В зале были те, кто вершил судьбу империи: великий визирь Соколлу Мехмед-паша, он выступал против войны, но его авторитет уже медленно угасал; Семиз Ахмед-паша, муж Айше Хюмашах, дочери Михримах-султан; Лала Кара Мустафа-паша, женатый на Хюмашах Ханым-султан, единственной дочери старшего сына султана Сулеймана и Хюррем-султан шехзаде Мехмеда; и четвертый визирь — Коджа Синан-паша, покоритель Йемена, покоритель Туниса. Именно Мустафе-паше Мурад, вопреки советам Соколлу, вверил руководство кампанией. Восстановив крепость Карса, османы перешли в наступление и захватили восточную часть Самцхе-Саатабаго, 10 августа 1578 года разбили персидские войска при Чилдыре, вторглись в Восточную Грузию, захватив Тбилиси, и Восточную Армению, заняли Ширван. Вечером Сафие-султан шла к Мураду, надеясь найти в его объятиях покой после недавних потерь и своей болезни. Но у самых дверей она застыла: от султана, поправляя шелковые одежды, вышла наложница. Красивая, сияющая — живое напоминание о том, что жизнь продолжается, даже если у Сафие она замерла. Ярость вспыхнула мгновенно. Хасеки ворвалась в покои, не дожидаясь поклонов стражи. — Ты предал меня, Мурад! Пока я оплакивала нашего сына и боролась со смертью в лихорадке, ты развлекался здесь?! Как ты мог? Султан обернулся. В его взгляде смешались вина и упрямство. — Это не имеет к тебе отношения, любимая! Ты по-прежнему значишь для меня всё! Я спас тебя и молил Аллаха, чтобы ты только открыла глаза ради меня и наших детей! Но моя Валиде права: я — Повелитель, и я должен думать о будущем Династии. Я принял Шахихубан и Назпервер только ради этого… — Только?! — голос Сафие сорвался на шепот. — Значит, их уже две… — Эсмахан подарила их, это просто дань традиции! — Мурад шагнул к ней, обнимая. — Я люблю тебя, Сафие! Я никогда не откажусь от тебя! Она вырвалась. Прикосновение любимого теперь жгло, словно раскалённое железо. Выбежав в коридор, Сафие почти столкнулась с Нурбану. Валиде-султан стояла там, словно ждала этой встречи. На её лице сияло холодное торжество. — Я обещала, что заставлю сына любой ценой отказаться от тебя, — произнесла она. — Любой ценой? — Сафие сделала шаг вперёд, поражённая страшной догадкой. — Даже ценой смерти моего невинного ребёнка? Нурбану промолчала, но её молчание было громче любого признания. — Вы… Ладно я, но вы причинили боль собственному сыну… — прошептала Сафие. — Некоторую боль необходимо пережить, чтобы стать сильнее, — отрезала Валиде-султан. — Вы могли убить меня, а не моего ребёнка! — Я не хочу твоей смерти, Сафие, — спокойно ответила Нурбану. — Мурад любит тебя и не хочет потерять. Но я очень хочу сломать и подчинить тебя ещё с первой нашей встречи. Погасить этот огонь в твоих глазах. И мой сын будет любить тебя на моих условиях. Сейчас ещё некоторое время он будет звать тебя, если простит сегодняшнее своеволие, но ты уже давно не можешь подарить ему ребёнка, и если это продолжится… Мурад откажется от тебя и забудет… — Нурбану подошла вплотную, обдав Сафие запахом дорогих масел. — И поверь, мне хватит терпения этого дождаться! Сафие, сдерживая слезы, вернулась в свои покои, тяжело опустилась на диван и попросила принести воды. Она уже собиралась сделать глоток, когда в голове у неё пронеслись слова Нурбану: «Если это продолжится…». А вслед за этим промелькнувшие картинки будто наконец выстроились в верном порядке. Неуверенное поведение служанки, внезапная болезнь Махмуда… — Эдже! — крикнула она. Сафие протянула вошедшей светловолосой рабыне бокал. — Пей. — Госпожа? — Пей до дна! Взяв чашку, девушка сделала глоток. Сафие усмехнулась. — Выпила спокойно, значит, внутри нет яда. Но что-то там есть, верно? Что Нурбану приказала тебе мне подливать?! — Госпожа… Пощёчина сбила девушку с ног. Сафие схватила её за шиворот, прижав за горло к стене. — Говори! — Успокоительное… — прохрипела Эдже. — Газанфер-ага сказал, что оно поможет вам. Я должна была подливать его постоянно. — Говори, если хочешь остаться в живых! — Потом Нурбану-султан приказала… Подлить шехзаде… — Мой маленький сын! Ты убила моего сына?! — Они заставили меня! Газанфер-ага, Джанфеда… Они угрожали мне… Я думала, шехзаде просто приболеет… Госпоже нужно было убедить Повелителя принимать наложниц… Я не знала, что в пузырьке смерть! Простите меня… Сафие разжала пальцы. Эдже рухнула на пол. — Мой невинный ребёнок! Как ты могла?! Я доверяла тебе, а ты принесла в мои покои смерть! Убирайся. — Газанфер убьёт меня… — Ты думаешь меня это волнует?! Убирайся, пока я сама тебя не убила! И больше не показывайся мне на глаза! Пошла вон! Как только дверь закрылась, Сафие опустилась на мягкий ковёр и заплакала навзрыд. В это же время в покоях шехзаде Мехмеда правила атмосфера уюта. В камине трещали дрова. Брат читал сестре стихи, которые недавно перевёл: «Не уходи смиренно, в сумрак вечной тьмы, Пусть тлеет бесконечность в яростном закате. Пылает гнев на то, как гаснет смертный мир, Пусть мудрецы твердят, что прав лишь тьмы покой. И не разжечь уж тлеющий костёр. Не уходи смиренно в сумрак вечной тьмы, Пылает гнев на то, как гаснет смертный мир». — Какие грустные стихи, — тихо сказала Хюмашах. — Но красивые, правда? Тебе грустно из-за них? — Да и нет. Просто вечер без мамы кажется мне не таким прекрасным. — Матушка сегодня у отца. — Да, я знаю. Скорее бы наступило утро. Наверное, я пойду спать. — Хочешь поскорее позавтракать с матушкой? — улыбнулся Мехмед и едва увернулся от подушки, которую в него в шутку запустила сестра. — Ладно, ладно, хватит, я сдаюсь. Что я такого сказал? Только то, как сильно ты любишь нашу маму. — Ты прощён, братик, — Хюмашах чмокнула Мехмеда в щёку. — Но никогда не затрагивай мои чувства к матушке, даже шутя. Спокойной ночи. Мехмед посмотрел на сестру и кивнул. Хюмашах солнечно улыбнулась. — Спасибо, за прекрасный вечер, самый лучший старший брат! — Спокойной ночи тебе, сестрёнка. На следующее утро Хюмашах пришла к матери, но та, скрывая заплаканные глаза, отправила её в покои. Госпожа вернулась к себе, в комнате её ждала Айлин. — Госпожа, почему вы вернулись? Вы же пошли завтракать к Сафие-султан? Что-то случилось? Вы грустны… — Матушка чем-то расстроена, она… Плакала и попросила меня уйти. Мне стоило остаться с ней? — Госпожа, думаю, сейчас Сафие-султан лучше побыть одной. Знаете, мгновениями боль и горечь от потери ваших братиков может возвращаться, но со временем эти эмоции утихнут, поверьте мне, а сейчас важно проявить терпение. — Когда я стану совсем взрослой, то буду так заботиться о маме, чтобы она никогда больше не плакала! — Конечно, госпожа, а сейчас не волнуйтесь, вечером мы пойдём к вашей матушке. И вы же не захотите ей рассказать, что весь день провели в покоях? — Нет, она тогда расстроится, — испуганно произнесла Хюмашах, — я обещала ей, что буду заниматься и стану самой лучшей госпожой, чтобы она мной гордилась. И вечером я расскажу матушке обо всём, что учителя мне сегодня расскажут! — После завтрака, госпожа, — ответила Айлин, смотря на вмиг засиявшую подопечную с улыбкой. И вечером дочь снова была у покоев мамы. — Госпожа, простите, — ответила ей стража, — Сафие-султан никого не принимает. Расстроенная Хюмашах вернулась к себе. — Не грустите, госпожа, — ласково утешала её няня. — Завтра утром вы точно увидите матушку, а сейчас — давайте я вам почитаю. — Спасибо, Айлин, я сама почитаю у камина. Пусть мне приготовят мятный щербет. — Как пожелаете, госпожа. Но с наступлением ночи Хюмашах снова и настойчиво стала просить няню проводить её к матери. — Айлин, я хочу к матушке, я пойду к ней. Проводи меня. — Госпожа, уже поздно, и стража говорила вам, что Сафие-султан никого не принимает. Дождитесь утра. Чем скорее вы заснёте, тем быстрее наступит новый день. И вы пойдёте на ваш традиционный завтрак с матушкой. Вам не о чем волноваться. — Мне нужно увидеть её сейчас! Я не лягу спать, пока не увижу её, Айлин! — Хорошо, госпожа, пойдёмте, — ответила няня, понимая, что ей не переубедить Хюмашах. — Сафие-султан не принимает, — снова был ответ стражи. — Скажите матушке, что пришла я. Стража не двинулась. — Вы отказываетесь подчиняться моим приказам? — Госпожа, простите, но Сафие-султан категорически просила её не беспокоить. — Я приказываю сообщить моей Валиде, что я хочу её видеть и пустить меня к ней! Стража снова не двинулась. — Ладно! — с вызовом ответила Хюмашах. — Тогда я останусь здесь до утра! — Госпожа… — попыталась вмешаться Айлин. Двери отворились. Сафие с распущенными волосами посмотрела на стражу ледяным взглядом, который тут же потеплел, коснувшись дочери. — Матушка! Присев, Сафие взяла Хюмашах на руки, и она уловила новый, терпкий запах — с нотками винограда, сухих фруктов и мёда, смешанный с привычным лёгким ароматом маминых духов с запахом цитрусов. Нет, ей не было страшно, в маминых руках она чувствовала себя спокойно и в абсолютной безопасности. — Госпожа, простите, Хюмашах-султан очень хотела видеть вас. — Возвращайся в покои, Айлин, — ответила Сафие, а затем опустила дочь на пол, нежно поцеловав её. — Подожди меня в покоях, моё сокровище. Она обернулась к страже. — Моя дочь настойчиво сказала вам сообщить о ней, и вы должны были сделать именно это. Если вы ещё раз посмеете проявить неуважение к моей дочери — вас здесь больше не будет! — бросила она страже. — И желаю вам меня услышать. В комнате Сафие опустилась на диван рядом с Хюмашах. Дочь обняла её. — Матушка, вы в порядке? Я сегодня весь день не могла увидеть вас. — Всё хорошо, моя прекрасная доченька, не волнуйся. Пойдём, я уложу тебя спать. Уже поздно. — А вы посидите со мной, пока я не засну, как когда я была совсем маленькой? — спросила Хюмашах, тепло улыбнувшись. — Конечно, на этот вечер мы вернёмся в Манису, если ты так хочешь, моё сокровище. В кровати было очень уютно — тепло и тихо, только огонь приветливо потрескивал в камине, в душе Хюмашах царил покой, рядом лежала мама, и размеренный стук её сердца словно напевал тихую песенку. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Дочь прижалась к матери сильнее и закрыла глаза. Сафие поцеловала дочку в макушку и начала ласковым голосом напевать её любимую колыбельную. Юная госпожа сама не заметила, как уснула. А глубокой ночью разразилась сильнейшая гроза. За окном громыхнуло. Хюмашах испуганно вскочила, испугавшись этого звука, и осмотрелась, вокруг было очень темно. Только в небе сверкали ослепительные сполохи, и проливной дождь страшно бил в стекло. — Мама, — позвала она дрогнувшим голосом. Ей никто не ответил. Госпожа поднялась и вопреки собственному страху направилась в гостиную. Осторожно открыв дверь, она увидела матушку. Она сидела на диване у столика, на котором стояли кувшин и бокал. Мама плакала, опустив голову на руки. Подойдя, Хюмашах обняла её со спины. — Матушка, вы плачете? — тихо спросила она, чувствуя, как Валиде вздрогнула. — Нет, нет, моя прекрасная доченька, со мной всё хорошо, — Сафие быстро взяла себя в руки. — У тебя что-то случилось? — Я испугалась грозы и захотела к вам. — Иди ко мне, — она посадила дочь рядом с собой, целуя её в висок, — не бойся, моя красавица, гроза скоро закончится. — Рядом с вами я ничего не боюсь! — уверено ответила Хюмашах. — Матушка… Вы плакали из-за Османа и Махмуда, из-за того, что мои братики ушли? — юная госпожа расстроено замолчала, но после уверенно продолжила. — Я никогда не уйду от вас, мамочка, обещаю! Всегда, всегда буду рядом! Пожалуйста, не плачьте больше, прошу... — Хюмашах изо всех сил прижалась к матери, заключая её в объятия. А она только и смогла, что обнять дочь в ответ, тронутая искренними словами родного сердца. Её сердце отогревалось этим теплом, словно укутываясь в мягкое и пушистое одеяло. Сафие посадила Хюмашах к себе на колени. — Моя прекрасная доченька, запомни мои слова: ненависть рождает ненависть. Никогда не подчиняйся ей, будь сильнее. Всегда слушай своё сердце и твори добро. Свети, моё сокровище, и ничего не бойся, потому что я буду рядом с тобой. — Я тоже люблю тебя, мамочка. Я всегда буду помнить эти слова, обещаю. — Мой золотоволосый ангел, мой бесценный дар… — прошептала Сафие, целуя дочь в висок. Тем временем дворец праздновал: у Шахихубан родился шехзаде Мустафа, а следом Назпервер подарила султану шехзаде Баязида. Мурад принимал поздравления, но каждый священный четверг он замирал в ожидании. Однако двери его покоев оставались закрытыми. Сафие, скованная горечью предательства, не приходила к нему. Так продолжалось несколько горьких месяцев.