Воспоминания

Стамбул изнывал от полуденного зноя. Сафие-султан, скрытая тяжелой накидкой, шла по тенистой стороне узких улиц в сопровождении охраны и верной Разии-хатун. Путь их лежал в самое сердце города — на Капалы-чарши, Гранд-Базар, где жизнь кипела, словно вода в котле. Его строительство началось при султане Мехмеде II Завоевателе сразу после взятия Константинополя в 1453 году на базе рынков византийской столицы. По приказу султана были возведены две каменных постройки с куполообразными потолками — бедестаны, вокруг которых стал формироваться рынок. В последующие же годы Капалы-чарши неоднократно перестраивался и расширялся. Здесь слышались разные голоса, и казалось, что представлено всё многообразие акцентов, но преобладала местная речь. Османские правители извлекали выгоду из торговли армянских, греческих, венецианских и других купцов, собирая с них таможенные сборы и рыночные пошлины, ставшие доходной статьёй султанской казны. Сафие неспешно перемещалась от лавки к лавке, осматривая ювелирные изделия, ковры, ткани, керамику и пряности. Но как бы она не оттягивала момент, с горечью вспоминая, как много лет назад сама была здесь несчастной молодой девушкой, наступило время — подойти к рядам невольничьего рынка. Ради своих детей она должна подчинить себе свою гордость. Одна девушка привлекла её внимание — темноволосая, красивая, с гордой осанкой, но скромным взглядом. Внезапно хлёсткий удар плети в стороне заставил Сафие вздрогнуть. — Заверши всё здесь, — бросила она Разии. — Подготовь девушку: хаммам, лучшие ткани… Представь её Повелителю от моего имени. Госпожа пошла на звук ударов. Она увидела торговца, а перед ним на коленях — измождённого юношу. На его спине виднелись глубокие раны и содранная кожа, и он болезненно вздрагивал от каждого нового взмаха плётки. Торговец замахнулся снова, но аги рядом с Сафие перехватили его руку. Мужчина с грубыми чертами лица хотел было возмутиться, но, интуитивно почувствовав, что перед ним госпожа, мгновенно опустил плётку и покорно склонил голову. — В чём этот человек провинился? — Он слишком слаб, госпожа… Я не могу долго держать его при таких условиях… — Откуда он? — Не знаю, мне недавно доставили его из коптского монастыря в Египте… Обычно оттуда приходят люди стойкие. И легко продаются, в отличие от… — То есть он недавно прошёл процедуру… — Сафие прикрыла глаза, сдерживая гнев. Всё происходящее было ей омерзительно. Всё это время несчастный юноша едва дышал, со страхом ожидая новых ударов, но их не последовало. И тогда он слабым голосом прохрипел: — Воды… Сафие протянула руку, один из охранников вложил в неё кожаную фляжку. Госпожа опустилась на колени, прямо на пыльные камни и осторожно приподняла его голову, поднося к губам спасительную влагу. Он открыл глаза и первое, что увидел, — голубые глаза, невероятно красивые в своей глубине, и волосы словно из золота, что сияли и переливались в лучах солнца. — Ангел… — На мгновение на его растрескавшихся, сухих губах появилась улыбка, затем израненный юноша потерял сознание. — Сколько ты хочешь за него? — Госпожа, зачем вам этот слабый, я могу предложить… — Отвечай на вопрос! — Семьсот акче, — ответил торговец. — Заплати ему, и забираем его, — приказала Сафие охране. Так будущий Бюльбюль оказался в Топкапы и, вылечившись и окрепнув, стал верно служить Сафие-султан. Вечером султан Мурад смотрел на Босфор с балкона своих покоев. — Повелитель, — склонилась перед ним Сафие. — Вы звали меня? — Да, как и каждый прошедший четверг, и наконец-то ты пришла ко мне. — Мурад нежно поцеловал её в лоб. — Я благодарю тебе за подарок, но ещё больше за то, что ты сейчас здесь. — Я буду честной: мне тяжело и больно видеть тебя с другими, но если это так необходимо… Я долго думала. Хорошо, я смирюсь с этим ради тебя, Мурад. Но ты дал мне слово, что всегда будешь со мной. Ты сдержишь его? — Ты — моя единственная Хасеки-султан, — Мурад обнял и поцеловал любимую. — Никогда не сомневайся во мне. Я не оставлю тебя. И я очень соскучился... — прошептал он, подхватил Сафие на руки и направился в покои. Тем временем в покоях Валиде-султан. — Газанфер, что-то произошло? — Сафие сейчас у вашего сына. — Он принял её?! После всех этих месяцев?! — Она подарила ему наложницу. — Ты серьёзно? — усмехнулась Нурбану. Ага кивнул. — Надо отдать ей должное, я недооценила её. Боль должна была толкнуть её на ошибки, но она ведёт себя безупречно. — Только Эдже попалась, и она её выгнала. — Это не поможет нам, Газанфер, и ты это знаешь. Ты позаботился о том, чтобы наши тайны остались в тени? — Всё давно сделано, госпожа. — Хорошо. — Она могла использовать её? Вместо того чтобы просто выгнать… — вмешалась Джанфеда-калфа. — Если она не верит, что Мурад станет мне врагом из-за одних её слов, доказательством которых были бы слова какой-то рабыни, она действительно мудра. Я должна это признать. Она не допускает даже вероятности того, что мой сын перестанет верить ей. — Или она не хочет огорчать Повелителя? — Джанфеда, ты правда веришь, что у неё такой сильный принцип семьи до сих пор? И вообще принципы? — Она могла убить Эдже, учитывая её страшную вину, но не стала. Она ещё не хочет крови на своих руках. — Но принципы рано или поздно ломаются, Джанфеда, как и у всех нас. — Да, госпожа, вопрос лишь в том, кто нанесёт этот последний удар. — Вы не станете ничего предпринимать, госпожа? — Мы добились её боли, Газанфер, но она ведёт себя идеально. Занимается детьми. Она не даёт мне повода обвинить себя. Мурад принимает наложниц, и если среди них всех он хочет видеть её, пусть будет так. — Как вам будет угодно, госпожа. Октябрь, 1579 года. Покои Хасеки Сафие-султан. — Смотри, Хюмашах, аккуратно вставь иголку сюда и выведи её отсюда, шаг за шагом, терпеливо и осторожно. Двери покоев открылись, вошёл Бюльбюль, поклонился матери и дочери, поставил на столик напитки и направился к выходу. Хюмашах внимательно наблюдала за агой, что не так давно стал служить её маме, пытаясь понять, можно ли ему доверять. — Матушка, а что случилось с Эдже? — Она мне больше не служит. — Она сделала что-то плохое? — Да, моя прекрасная доченька, она очень провинилась. — Она навредила вам? — Хюмашах нахмурилась, вспомнив внезапную болезнь матери. — Вы поэтому заболели… — Дочь внимательно смотрела на Валиде. — Матушка, а этот человек не причинит вам вреда? Откуда он? Вы ему доверяете? — Его зовут Бюльбюль, доченька, он был болен и недавно поправился. Я уверена, он будет мне верен. И он — хороший человек. — Хорошо, — неуверенно ответила Хюмашах. — Раз вы ему верите, тогда я тоже поверю. — Она улыбнулась, и Сафие нежно поцеловала её в лоб. Неожиданно двери с грохотом распахнулись. В покои ворвалась Эсмахан-султан, бледная от горя и гнева: — Это ты убила моего мужа, Сафие! — Что? — Хасеки встала и поклонилась. — О чём вы? — Мой муж, Соколлу Мехмед-паша, погиб от покушения неизвестного дервиша! — Госпожа, я не причастна к этому. Мне искренне жаль, что вы переживаете такую боль, — ответила Сафие, сохраняя ледяное спокойствие, но её глаза горели торжеством. — Ложь! Так ты решила отомстить мне за наложниц? Думаешь, их больше не будет? Нет, я всё расскажу брату, и он больше никогда тебя не примет! А наложницы будут приходить к нему бесконечно, пока ты наконец совсем не исчезнешь из нашей семьи! И сейчас он на прогулке с одной из них. — Госпожа, здесь моя дочь, прошу вас, успокойтесь, — сквозь зубы процедила Сафие, едва сдерживая слёзы и ярость. — А если я расскажу отцу, как вы позволяете себе говорить с матушкой? Что тогда?! — Хюмашах резко встала. — Хюмашах, не нужно… — попыталась остановить её мама. Эсмахан задохнулась от возмущения, но осеклась. Её брат обожал свою дочь от этой наглой венецианки. А её он тогда даже не станет слушать. — Давайте, я помогу, госпожа. Вам придётся ответить перед Повелителем за оскорбление матушки и её бездоказательные обвинения! — Я не хотела оскорбить твою Валиде, Хюмашах. У нас возникло недопонимание, но мы обязательно его разрешим, правда, госпожа? — Конечно, — ответила Сафие, склонив голову. И Эсмахан-султан вышла из покоев. Сев на диван, Валиде нежно погладила дочь по волосам, но Хюмашах чувствовала, маме что-то не нравится. — Матушка… — тихо произнесла она. — Я не понимаю, вы сердитесь? Я не сделала ничего плохого, я не позволю никому с вами так разговаривать! — Моя прекрасная доченька, твоя готовность защищать трогает меня до слёз, но ты всегда должна быть уважительной с семьёй своего отца. Пообещай мне это сейчас. — Но, матушка, Эсмахан-султан вела себя неуважительно! Её слова ранили вас. Наложницы, о которых она говорила, Нурбану-султан настаивает на них, верно? Они нас не любят… — Откуда у тебя такие мысли? Тебя это не касается. — Они не любят вас, значит, они не любят меня! Этого достаточно, и я ничего им не должна! Но и Валиде-султан не приглашает нас никуда с Мехмедом. Всё время в этом дворце мои почти не общались, кроме формальных встреч, которые положены по этикету. — Гевхерхан-султан подарила тебе на прошедший день рождения замечательную книгу. — Это правда, но только тётя Гевхерхан искренне рада нам. Спрашивает и интересуется, как у нас дела, зовёт на прогулки в сад, дарит подарки. С ней я всегда буду уважительна и рада провести время. — Моя справедливая девочка, ты расстроена, я понимаю. Отношение бабушки и тёть кажется тебе несправедливым… — Это правда, мама! — Послушай меня: они и ты — представители одной Династии, а это важнее всего. Хюмашах хотела что-то сказать, но замолчала, опуская голову. — Ты всегда должна это уважать, моя прекрасная доченька. — Матушка, — Хюмашах обняла Сафие. — Хорошо, я обещаю вам. Я говорила, что я буду и стану самой достойной госпожой нашей династии Али Осман, чтобы вы мной гордились. — Я уже горжусь тобой, моё сокровище. Хюмашах чуть отстранилась, с любовью глядя матери в глаза. — Я сделаю это ради вас и только ради вас! И я всегда буду вашей дочерью. Обещаю защищать и оберегать вас от всего, что может причинить вам боль, и заботиться о вас! — И она снова прижалась к Сафие. — Я тоже люблю тебя, моя прекрасная доченька, — тихо ответила Сафие, чуть отстраняя дочь от себя. — И чтобы выполнить своё обещание, тебе достаточно быть тем, кем ты являешься, моё сокровище, моей доченькой, радовать меня и заставлять гордиться, а со всем остальным я справлюсь. Хюмашах расцвела нежной улыбкой, и Сафие поцеловала её в лоб. Покои султана Мурада после похорон паши. — Эсмахан, моя дорогая сестра, прими мои соболезнования. Мехмед-паша — большая утрата не только для тебя, но и для всего нашего государства. — Тогда ты должен наказать того, кто это сделал, брат! — И я сделаю это, обещаю как только Ахмед-паша завершит расследование. — Зачем нам расследование, если и так ясно, кто это сделал. Твоя Хасеки-султан! — О чём ты говоришь, Эсмахан?! Ты знаешь, что полагается за подобное оскорбление и клевету?! — Да, и что?! Ты сделаешь это со мной? С родной сестрой?! И может быть, ещё на глазах нашей матушки! — Нет, — Мурад на мгновение опустил взгляд. — Но ты не можешь так говорить о матери моих детей. — Она не единственная мать твоих детей в этом дворца! — Сафие — единственная Хасеки-султан этого дворца и моего сердца! — сквозь зубы процедил Мурад. — И тебе придётся с этим смириться, сестра, как и матушке. Эсмахан усмехнулась. — Мои слова — не клевета, брат. — У тебя есть доказательства? — Нет, пока нет, но… — Тогда чтобы я больше не слышал ничего подобного о Сафие! Она — мать моего наследника, моих детей и моя Хасеки-султан! Ты обязана уважать это, Эсмахан, нравится тебе это или нет. Возвращайся в свои покои! Госпожа резко развернулась и вышла, даже не поклонившись брату. — С вашего позволения, Повелитель, — Шах-султан и Фатьма-султан последовали за сестрой. — Повелитель, — обратилась к брату Гевхерхан-султан, — прошу вас быть снисходительным к Эсмахан. Она в горе и не понимает, что говорит. Позвольте ей это пережить. — И ты уверена, что Сафие не причастна к этой смерти? — Конечно, брат. А у тебя есть сомнения? — Нет, но, кажется, мы единственные в нашей семье, кто так думает. — Не преувеличивай, Мурад. Шах почти не бывает здесь. А Фатьма просто всем своим сердцем любит Эсмахан и матушку, но она никогда не пойдёт против тебя и твоего счастья. — Матушка и Эсмахан готовы обвинить Сафие в чём угодно. Я не понимаю… — Им трудно принять, что рядом с тобой достойная Хасеки-султан: умная, образованная, мудрая… — Ты это видишь, а они — нет? — У всех свои слабости, брат. Мама и сестра горды так же, как Сафие. Тебе это и нравится в ней, но они ревнуют тебя к любимой. А она несколько месяцев не говорила с тобой, и ты, Повелитель мира, ждал её как влюблённый мальчишка. — Это правда, сестра, — Мурад рассмеялся. — Откуда ты всё знаешь? Вы общаетесь? — Нет, мы не общаемся, просто я внимательна. Сафие закрыта и не доверяет мне. Надеюсь, это изменится со временем. Но твои сын и дочь… Ты отец и безусловно любишь их, а поэтому не всегда можешь замечать, насколько достойно они воспитаны. Общаться с ними — одно удовольствие. Ты вытянул счастливый билет от судьбы, брат. И я искренне рада за тебя! — Моя дорогая и мудрая сестра, — сказал Мурад, заключив Гевхерхан в объятия, — спасибо, я очень ценю тебя и твои слова. Как твой второй брак? Ты счастлива с Мехмедом-пашой? — Всё хорошо. Мехмед — хороший, спокойный человек. Я благодарна тебе. — Очень рад за тебя, сестрёнка. — Повелитель, — вошёл ага, — к вам Сафие-султан. — Пусть войдёт. — Повелитель, госпожа. — Моя Сафие, — султан поцеловал её в лоб, — что-то случилось? — Я беременна, Мурад. — Ты сделала меня самым счастливым человеком на свете, Сафие! — Поздравляю вас, Повелитель, госпожа, — сказала Гевхерхан, — чудесная новость в такой сложный момент! — Спасибо, Гевхерхан, — ответил Мурад. — Я оставляю вас. Они остались одни. Мурад притянул Сафие к себе, и она обняла его. Глубокий и нежный поцелуй длился будто бесконечность. Тем временем вернувшийся после церемонии в свои покои шехзаде Мехмед увидел сестру, которая ждала его. Она стояла у окна, погружённая в свои мысли, и даже не заметила его появления. — Хюмашах, — тихо позвал он, подойдя ближе. — Мехмед… Прости, я... Задумалась и не заметила, как ты вошёл. — Ты расстроена. — Брат мягко приподнял её лицо за подбородок, пытаясь поймать взгляд. — Что случилось? Кто-то обидел тебя? Давай, пройдём к камину, и ты всё расскажешь мне. — Посадив сестру в кресло, Мехмед присел перед ней на корточки. — Братик, выслушай меня, — Хюмашах вздохнула. — Во время церемонии похорон, на Башне справедливости, я замечала, как Эсмахан-султан смотрит на матушку. Мне казалось, что только присутствие Валиде-султан сдерживает её, чтобы не наброситься на неё. А недавно госпожа ворвалась в покои мамы, когда я была там. Она вела себя очень неуважительно, Мехмед, это было ужасно! — Эсмахан-султан считает матушку виновной в гибели своего мужа? — Да, — тихо ответила Хюмашах. — Она с Нурбану-султан винят маму во всём. Они не любят нашу маму, братик. Я не знаю почему, но они всё время хотят причинить ей боль. Обвиняют, постоянно говорят ей о наложницах, настаивают на них. Валиде-султан настаивает. И теперь я очень боюсь за маму, вдруг они ещё что-то сделают… Я до сих помню, как матушка внезапно заболела… — Хюмашах, перестань. Ты слишком волнуешься. Эсмахан-султан не может и шага вступить без позволения своей матери, и ты сама это видела. А Валиде-султан никогда не причинит вреда маме. Матушка — Хасеки-султан нашего отца-Повелителя, Нурбану-султан прекрасно знает об этом. — Ты уверен, что это защищает матушку? — Да, как и обычная логика. Знаю, тебе не нравятся все эти игры, но подумай. Если бы Валиде-султан хотела навредить матушке, она бы уже давно её тронула. А наложницы, на которых она настаивает… Наш отец — Повелитель, имеет на них право. Хюмашах, это никак не влияет на место мамы в его сердце. Таковы правила и законы, сестрёнка… — Да знаю я правила, каждый день их учу! Но матушке больно! Я видела, как по вечерам она плачет! — Хорошо, я всё понял, ты не хочешь, чтобы маме было больно… — Конечно, не хочу! — Не беспокойся об этом. Я позабочусь обо всём. — Мехмед… — со страхом прошептала Хюмашах. — Нет, нет... Тебе нельзя вмешиваться. Тебе нельзя говорить с отцом из-за моих слов! Я только очень люблю нашу матушку! Если она узнает, что я тебе всё рассказала и ты поругался с отцом, она разозлится на меня! Прошу, братик, ничего не делай, обещай мне! Мне просто нужно было поделиться… Мехмед, я не хочу, чтобы ты пострадал и матушка расстроилась из-за меня! — Тише, тише, сестрёнка. Хорошо, хорошо, я никуда не пойду. Мы просто поговорили как брат и сестра, как близкие и родные люди. И этот разговор никогда не выйдет за пределы этой комнаты. — Братик, — Хюмашах улыбнулась, обнимая Мехмеда. — Спасибо, что выслушал меня. Мне стало легче. Благодарю, что ты рядом, ты успокоил меня. И, находясь в тёплых объятиях брата, Хюмашах уже не могла видеть его взгляд холодных карих глаз, которые сейчас смотрели на стену за её спиной. — Я всегда рядом для тебя, как и для нашей матушки, сестрёнка. Не бойся, я защищу вас, если это потребуется. Сейчас я уверен в своих словах: маме ничего не угрожает. И отец любит её, Хюмашах. — Сестра посмотрела в глаза брата, которые снова стали тёплыми. — Это её главная защита. Хюмашах улыбнулась: — Как и мы, братик. И Мехмед улыбнулся: — Да, как и мы, сестрёнка. Покои Валиде-султан несколько дней спустя: — Матушка, Мурад поймал дервиша-убийцу. Тот во всём признался и стоял передо мной на коленях. Брат, конечно, казнит его. Но я знаю правду: Сафие причастна к смерти моего мужа, а Мурад не хочет меня слушать… — Конечно, не хочет. Кроме эмоций и игре на родственных чувствах, у тебя нет никаких доказательств, а Сафие его Хасеки-султан и мать его детей. — Но… — Прекрати, Эсмахан. Хватит бездоказательных и эмоциональных обвинений. Эмоциями мы можем говорить с тобой наедине, а хочешь действий? Сначала найди доказательства и убедись в виновности Сафие. Вечер. Покои Хюмашах-султан. — Госпожа, — поклонился Бюльбюль, — вы хотели меня видеть? — Матушка доверяет тебе, и я тоже хочу тебе поверить. Но пообещай мне, что будешь оберегать маму и никогда не причинишь ей вреда. Я должна быть уверена в человеке, который будет рядом с ней! Иначе ты не останешься здесь и с ней! — Госпожа, Сафие-султан спасла мне жизнь. Я никогда этого не забуду и обещаю вам душой и всем сердцем быть преданным ей. Я буду оберегать её. Хюмашах улыбнулась, как принимая Бюльбюля в их с мамой круг. — Хорошо. Я верю тебе. — Благодарю вас, госпожа. Обещаю, вы можете на меня рассчитывать, — он осознавал, что заслужить доверие этого сердца очень важно. — Ещё я хочу, чтобы ты был честен со мной. Я не прошу рассказывать мне обо всём и предавать матушку. Но если ей потребуется что-то, я спрошу тебя о ней, о её самочувствии, ты не будешь ничего скрывать. Как недавно это делали все, когда матушка заболела. И наш первый уговор — ты не расскажешь ей об этом разговоре, договорились? Бюльбюль кивнул.

***

— Столько лет прошло с этого разговора в прошлом, а Бюльбюль здесь и рядом, — Хюмашах снова с болью взглянула на постель матери. — Если бы не он, не знаю, как бы я всё это выдержала. Надо сказать, ему пришлось очень быстро доказать правдивость и искренность своих слов. Мехмед был прав: Эсмахан-султан не причинила вреда матушке, но Бюльбюля посадили в темницу и избили по её приказу… Позже он рассказал, что она искала любой повод обвинить маму. И раз не в смерти мужа, то в колдовстве. Она требовала, чтобы Бюльбюль сознался, что матушка околдовала, приворожила отца какими-то травами, поэтому он и не слушает её, родную сестру. Но, ничего не добившись, отпустила его, всего израненного, к Валиде. К счастью, он поправился.

***

Сад Топкапы. — Синан-паша, оценив твои военные успехи и узнав о твоём албанском происхождении, я рада, что доверилась тебе. Я не ошиблась в твоих качествах. Ты прекрасно всё организовал и заслужил награду, — Сафие протянула паше мешочек. — Я рад служить вам, госпожа, — седовласый мужчина около шестидесяти лет с мужественными чертами лица и аккуратной седой бородой поклонился. — Какие новости обсуждали сегодня на совете Дивана? — Второй визирь Семиз Ахмед-паша получил печать великого визиря. Из-за последних неудач в Иране, поражения нашей армии под Шемахой и захвата персами провинции Ширван, пленения крымского калги Адил Гирея и бегства Усман паши в Дамур-Капу, сардара Мустафу-пашу сняли с должности и отозвали в Стамбул. Командующим армией назначен я. — Хорошо, поздравляю тебя с высокой должностью. А что касается наших дел? Убийцу поймали… — Да, он не успел скрыться, госпожа. Вскоре его казнят, но вам не о чем беспокоиться: покойный паша лишил его земли, все будут уверены в мотиве личной мести. Больше этот человек ничего не знает, а тем более он не назовёт ваше имя. — Прекрасно, Синан-паша. Теперь прояви себя на новой должности. — Сделаю всё возможное, госпожа. И хочу предупредить вас: после смерти Мехмеда-паши в совет дивана ввели Сиявуша-пашу. — Муж Фатьмы-султан. Что ж, будем за ним следить, но пока сосредоточимся на наших целях. Паша склонил голову, подчиняясь Сафие. Семиз Ахмед-паша скончался в апреле 1580 года, и на пост великого визиря был назначен Лала Мустафа-паша. В июле 1580 года Сафие с нежностью смотрела на новорождённую дочь, осторожно качая её на руках. — Хочешь подержать сестрёнку, Хюмашах? — Сафие с тёплой улыбкой посмотрела на старшую дочь, стоящую рядом. — Конечно, матушка, — ответила она. Сафие передала малышку Хюмашах, помогая ей держать сестрёнку, поддерживая её. Старшая сестра с улыбкой смотрела на сестру и чувствовала беспредельную нежность в своём сердце к этой новой, бесценной жизни на своих руках. Она дала себе обещание оберегать, защищать её, заботиться и быть самой лучшей старшей сестрой, насколько только возможно. — Внимание, султан Мурад Хан! — прозвучал голос за дверью. В покои вошли султан и шехзаде Мехмед. — Повелитель, — Хюмашах склонила голову, приветствуя отца. Она тепло улыбнулась брату. — Мехмед, смотри, наша сестрёнка. Теперь я тоже старшая. — Я очень рад, Хюмашах, — улыбнулся шехзаде. — Ты будешь прекрасной старшей сестрой, такой же замечательной, как и моей младшей. Поздравляю вас, матушка. Сафие улыбнулась. — Спасибо, сынок, — сказала она. — Моя счастливая госпожа, — обратился Мурад к Хюмашах. — Можно мне поддержать малышку? — Конечно, отец, — ответила она. Мурад осторожно взял новорождённую дочь на руки и улыбнулся. — Ты так похожа на свою маму, — сказал он. — Моя светловолосая, голубоглазая принцесса… — Мурад с нежностью поцеловал дочь в маленький лобик. — И будешь такой же красивой, как твоя старшая сестра. — С той же нежностью он посмотрел на Хюмашах и вернулся к малышке. — Я назову тебя в честь своей младшей сестрёнки. Твоё имя — Фатьма. Твоё имя — Фатьма. Твоё имя — Фатьма. Он подошёл к Сафие, передавая ей дочь, и нежно поцеловал её. — Моя любимая, ты… Двери открылись, в комнату вошёл Газанфер. — Повелитель, простите, Нурбану-султан просила вас… — Я занят, Газанфер! — оборвал его султан. — И приду тогда, когда посчитаю нужным. Выйди и не входи в покои без моего позволения! Мурад вернулся к Сафие: — Нас прервали, любимая… Сафие, ты осчастливила меня рождением этой прекрасной малышки. Я совершу большое пожертвование в Мекку и Медину, благодаря Аллаха за это чудо. Пусть нуждающиеся люди будут так же счастливы, как я сейчас! Он нежно провёл рукой по волосам дочки и поцеловал Сафие в губы. — Прости, я должен оставить тебя. — Отойдя от любимой, он поцеловал старших сына и дочь в лоб и покинул покои. Валиде Нурбану-султан и Эсмахан-султан ожидали султана в коридоре у с покоев Шахихубан-султан, только что родившей шехзаде. — Где ты был Мурад? — недовольно спросила Нурбану, когда сын наконец подошёл к ним. — Я давал имя своей дочери. — Дочери? В то время как мы здесь ждём тебя, чтобы дать имя шехзаде, для тебя важнее дочь, брат?! — Её родила любимая женщина! Пора тебе наконец с этим смириться, сестра! — Перестаньте! Не смейте ссориться передо мной! А где твои старшие дети, Мурад? Они не должны присутствовать на имянаречении шехзаде? — Они познакомятся со своим братом завтра, Валиде. Сейчас они со своей матерью и новорождённой сестрёнкой. Там, где они должны быть и где я желаю, чтобы они были! — отрезал Мурад, направляясь в покои. Взяв сына на руки, он произнёс: — Твоё имя — Абдулла, твоё имя — Абдулла, твоё имя — Абдулла. — Поздравляю тебя, Шахихубан, ты осчастливила нашу Династию ещё одним шехзаде, — улыбнулась девушке Нурбану. — Благодарю вас, Валиде-султан, — брюнетка почтительно склонила голову. Оставшись одна в покоях, Сафие нежно укачивала дочь, напевая ей колыбельную. — Госпожа, — вошёл Бюльбюль и поклонился. — Простите за беспокойство, но Повелитель ушёл в покои Шахихубан-султан. Она родила снова шехзаде. — Это неизбежно… Не она, так родит другая… Я смирилась… Я — счастливая мама, и я снова стала ей сейчас. — Глядя на малышку на своих руках, Сафие улыбнулась. — Можешь идти, Бюльбюль… Что-то ещё? — Я лишь подумал, госпожа, как было бы здорово, если бы вы родили шехзаде… — Бюльбюль! — строго осадила его Сафие, не повышая голоса. — Никогда больше не произноси подобного, когда мои дочери рядом. — Простите, госпожа. — Неважно. Мальчик или девочка, малышка на моих руках прежде всего мой ребёнок. Фатьма — моя долгожданная дочь. Я очень рада ей. Бюльбюль склонил голову и вышел из покоев. В августе 1580 года Лала Мустафа-паша скончался, и великим визирем стал Синан-паша. А восемь месяцев спустя Нурбану-султан и шехзаде Мехмед совершали прогулку по саду. — Госпожа, зачем вы позвали меня? — Мехмед, глядя на то, как ты растёшь, моё сердце наполняется радостью. И я всё больше вижу в тебе твоего отца. — Да пошлёт Аллах ему долгую жизнь. — Аминь. Но порой и печаль наполняет меня. — О чём вы говорите? — Подумай сам. Ты становишься сильнее, скоро твой сюннет, через год ты отправишься в санджак, и твоя мать захочет использовать тебя. Разве ты этого не видишь? — Простите, но я — шехзаде и должен быть источником силы своей матушки. Я счастлив дать ей её. — Конечно, конечно, ты — преданный сын своих отца и матери, а поэтому и не стоит потакать ей в том, чтобы видеть во мне врага. — Вы заблуждаетесь, моя матушка ничего подобного мне не говорит. — Я хотела предупредить тебя. Подумай о моих словах, Мехмед. Я хочу, чтобы мы были на одной стороне. — Конечно, госпожа, на одной стороне, но не против матушки. Никогда! Поэтому вы сейчас не ссорьтесь со мной и передайте Эсмахан-султан, чтобы она не приближалась к моей матери! Я, конечно, понимаю её недавнее горе, но на прошедших похоронах своего мужа и после она проявляла неуважение, а не я. А затем ещё и помощник моей матери оказался в лазарете… — Не говори того, о чём не знаешь, Мехмед! — Тогда и ваших слов я не слышал, госпожа. — шехзаде склонился в поклоне. — Матушка всегда говорит мне об уважении к вам. С вашего позволения, Валиде-султан. — Сын своей матери! Ещё полгода спустя Нурбану-султан вышла на балкон своих покоев. В саду раздавался счастливый смех. Мурад и Мехмед упражнялись в стрельбе из лука. Валиде-султан мягко улыбнулась, глядя на сына. — Госпожа. Нурбану повернула голову и взглянула на Газанфера. — Через семь месяцев — сюннет шехзаде Мехмеда, а через год он отправится в санджак, — продолжил ага. — Какие будут ваши приказы? Нурбану снова посмотрела на Мурада. — Ты всегда будешь рядом с ним, Газанфер, — сказала она. — И это всё? — Да, — ответила она. — А как же… — Этот удар был бы смертельным для неё, но Мехмед — первенец моего сына. Я не могу причинить ему такую боль. Сафие не стоит этого. Мы разберёмся сами. Пока её влияние велико, она держит себя в руках и занимается детьми. Но мы будем терпеливы. Я и Джанфеда, мы дождёмся её ошибки. А для тебя самое важное — это Мурад и его счастье. — Как пожелаете, госпожа, — склонил голову ага. — Но ведь всегда можно… — Устранить её? Ты помнишь, что было с Мурадом, когда она отравилась? В одну из ночей у её постели мой сын плакал у меня на руках: «Матушка, если Сафие умрёт, я не переживу этого… И наши дети… Мама, мамочка». Я гладила его по голове и успокаивала: «Всё будет хорошо, перестань, сынок, будь сильным ради своих сына и дочери». А он продолжал: «Я люблю её, матушка. Она нужна мне, Мехмеду, Хюмашах…» — шептал он мне. Я… Её жизнь ничего не стоит для меня, но Мурад значит для меня всё. — Я понял вас, госпожа, — ответил, склонив голову, Газанфер.