Воспоминания

29 мая 1582 года во дворце султана Мурада торжественно отмечали сюннет шехзаде Мехмеда. В этот день здесь собрались многие знатные особы: сёстры султана и их мужья, шейх-уль-ислам Малулзаде Мехмет Эфенди, паши, капудан-паши, командиры янычар и богатые горожане. Присутствовали также послы европейских держав с дарами от своих правителей. На площадях и во дворцовых дворах угощали народ и раздавали подарки. Сюннет проводил фаворит султана Джеррах Мехмед-паша. — Повелитель, я бесконечно благодарен за честь провести обрезание шехзаде Мехмеда, — говорил он. — Не знаю, как выразить вам свою признательность. — Ты делаешь мою сестру, Гевхерхан-султан, счастливой — этого достаточно. — Повелитель, это вы осчастливили меня этим браком. — Паша посмотрел в сторону уютной беседки, где сидели его супруга и Сафие-султан. — Я не мог бы пожелать более достойной жены, чем госпожа. — Значит, нам обоим в этом смысле повезло… Пойдём, паша, матраки ждут нас, — рассмеялся султан. — Гевхерхан снова беседует с Сафие, а не с нами, — тихо сказала Эсмахан-султан, недовольно взглянув в сторону соседней беседки. — Наша сестра — взрослая женщина и может общаться с кем пожелает, Эсмахан. Тем более что сегодня праздник в честь шехзаде, и Сафие — его мать. Я не вижу в этом ничего плохого, — ответила Фатьма-султан. — Шах, разве я не права? — Безусловно, Фатьма. Эсмахан, оставь эту войну хотя бы на сегодня. Сегодня — праздник. И не стоит, чтобы Валиде нас услышала. Эсмахан хотела что-то возразить, но к их беседке подошёл виновник торжества — шехзаде Мехмед. — Валиде-султан, — он поклонился, — сегодня особенный день для меня, и я хотел бы сделать вам подарок. Вы не против? — Мехмед улыбнулся Нурбану-султан той очаровательной улыбкой, которая могла растопить даже самое холодное сердце. Он открыл бархатную коробочку. — Это брошь из чёрного венецианского стекла с золотой королевской розой. Для королевы нашего дворца из Венеции. В знак того, что моё главное желание — стать достойным своего отца и вас, его вашего прекрасного воспитания. — Я благодарю и принимаю твой подарок, Мехмед. Ты, как и подобает наследнику нашей династии, всегда любезен, вежлив, молчалив и серьёзно относишься к своим урокам, обязанностям и занятиям с оружием. Оставайся таким, и, безусловно, ты будешь достоин моего сына. — Спасибо за ваши слова, Валиде-султан. Обещаю, что всегда буду прислушиваться к ним. — Я рада, что мы поняли друг друга. Гевхерхан-султан, наблюдающая за происходящим, обратилась к Сафие: — Сафие-султан, поздравляю вас. Шехзаде Мехмед — достойный сын и наследник моего брата. — Спасибо, госпожа. И благодарю вас за то внимание, которое вы проявляете к моим детям. Они с удовольствием и радостью рассказывают мне о ваших подарках, прогулках. — Для меня это тоже удовольствие. И в знак своей искренности я хочу сделать ещё один подарок. — Госпожа махнула рукой, и к ним подошла красивая девушка. — Её зовут Елена, она из Боснии. В гареме её нарекли Хандан. Вскоре шехзаде Мехмед отправится в Манису, и, уверена, эта скромная и тихая девушка станет прекрасной частью его гарема. —Благодарю, госпожа. Бюльбюль, позаботься о девушке и посели её в комнате с Махпейкер и Менекше. Всего торжество продолжалось пятьдесят два дня. 6 декабря 1582 года, совет Дивана. — Синан-паша, с какими новостями вы вернулись в Стамбул? Как продвигается наша иранская компания? — Повелитель, с осени 1579 года наша армия и 100-тысячное войско крымского хана снова напали на Ширван и Восточную Армению. Множество городов было захвачено. В результате наших действий прибыл посол из Персии. Они предложили заключить перемирие, сохранив границы, установленные при султане Сулеймане. И, если позволите, посол Ибрагим-хан с дарами ждёт вашей аудиенции. — Синан-паша! Я назначал тебя главнокомандующим, а не посредником в переговорах с врагом! Никакого перемирия не будет, особенно на старых условиях! Ты меня разочаровал, паша! — Простите, Повелитель, — паша упал на колени. — Синан-паша, я снимаю тебя с поста великого визиря и командующего армией. Ты отправляешься в ссылку в Малкару. Теперь эта печать принадлежит Сиявушу-паше. — Повелитель, — седовласый паша поклонился и поцеловал подол кафтана Мурада, — я сделаю всё, чтобы оправдать эту честь. — И мой первый приказ тебе: заключи персидского посла под стражу. — Как прикажете, Повелитель. И в 1583 году османы захватили Ширван и Баку, а летом того же года шехзаде Мехмед отправился в санджак. В Манису его провожали Валиде и сестра. — Внимание, Валиде Нурбану-султан Хазретлери! Хюмашах подняла глаза на мать своего отца. Она ощущала, что её детское чувство холода не исчезло, а только усилилось. Но она обещала матушке быть уважительной и почтительно склонила голову. — Валиде-султан, — поклонилась Сафие. — Поздравляю тебя, Сафие, ты воспитала достойного наследника, — ответила Нурбану, приобняв её. — Отдаю тебе должное, в последнее время ты удачно разыграла несколько партий, но не воображай себе, что победила. Синан-паша отправлен в ссылку, Сиявуш-паша назначен великим визирем, — прошептала она. — Госпожа, я прекрасно помню, что вы сделали, и предупреждаю: если через Газанфера-агу вы хотите навредить Мехмеду, то любовь Мурада вас не спасёт, — угрожающе-тихо ответила Сафие. — Мехмед — главный наследник моего сына, его и твоя гордость, Сафие, первенец Мурада. Ему не может никто и ничего угрожать, и именно ради его безопасности с ним будет Газанфер. — Валиде-султан улыбнулась, видя во взгляде Сафие огонь, который та старательно сдерживала. Тем временем Мехмед обратился к сестре: — Нурбану-султан всё ещё беспокоит тебя? Не переживай, скоро это закончится. Им всем будет больно, а не матушке. — Что? О чём ты говоришь, Мехмед? Ты что-то сделал? — встревоженно спросила Хюмашах. — Да ничего я не делал, сестрёнка, не волнуйся, я же обещал тебе. — Мехмед обезоруживающе улыбнулся. — Просто я уверен, что матушка со всем справится. — Мехмед… — окликнула его Нурбану. — Валиде-султан, — шехзаде склонил голову, поднося руку госпожи к губам и лбу. — Рад, что вам нравится мой подарок. Спасибо, что надели его, придя проводить меня в санджак. А Хюмашах размышляла о словах брата. Что он хотел ей сказать? Неужели он сделал что-то плохое? Не то чтобы Хюмашах беспокоилась о бабушке, но ведь брат может пострадать, как и матушка... Нурбану-султан, как и всегда, держалась гордо, выглядела бодрой, разве что была бледнее обычного. Но для этого могло быть столько естественных причин… Вряд ли Мехмед замешан в чём-то. Да и разве её брат способен на дурное? Она с гордостью посмотрела на старшего брата. Конечно, нет. Мехмед только хотел её успокоить. И он прав: их мама со всем справится! К облегчению Хюмашах, Нурбану-султан не стала задерживаться. Пожелав Мехмеду удачной дороги и озвучив, что Газанфер будет его сопровождать, Валиде-султан быстро удалилась. — Матушка, — голос Хюмашах дрогнул, и она крепко обняла маму. — Ну что ты, доченька моя прекрасная, я помогу Мехмеду устроиться в Манисе и сразу вернусь. — Конечно, матушка, вы должны поехать с братом, но я никогда не расставалась с вами вот так надолго. Мне немного страшно. Я буду скучать. — Хюмашах, — спокойно ответила Сафие, — рядом с тобой будут Айлин и сестрёнка. Следи за ней, а я скоро, очень скоро вернусь. Снова крепко обняв мать, Хюмашах некоторое время её не отпускала, а затем, когда мама отошла поцеловать Фатьму, обратилась к Бюльбюлю: — Оберегай и заботься о ней. — Конечно, госпожа, будьте уверены. — Айлин, я доверяю тебе своих детей, — сказала Сафие, отдавая младшую дочь няне. — Не волнуйтесь, госпожа, я позабочусь о Хюмашах-султан и Фатьме-султан наилучшим образом. — Спасибо, Айлин. Я и не сомневаюсь, что с тобой они будут в безопасности. — Благодарю вас, госпожа. Для меня много значит ваше доверие. Шехзаде Мехмед с хитрой улыбкой смотрел на сестру, которая не сводила глаз с матери: — Не нужно так волноваться, Хюмашах, я не стану удерживать Валиде надолго у себя… — Мехмед, — Хюмашах посмотрела на брата и рассмеялась, но затем её взгляд стал серьёзным. — Вот ты и стал совсем взрослым, братик, и должен уехать в санджак, выполнять свои обязанности наследника. А, казалось, ещё недавно ты давал присягу, и я гордилась вместе с матушкой, наблюдая за тобой на Башне справедливости. — Да, пришло время нам попрощаться, сестрёнка. — Ты будешь писать мне? — Конечно. И, читая мои письма, ты сможешь представить, что мы как и прежде, разговариваем у камина. И улыбнуться этому — тепло, как сейчас. — Мехмед… — Хюмашах обняла брата. — Я буду скучать. — Я буду приезжать, как только смогу, обещаю.

***

— Сколько пузырьков здесь стоит! Вы постоянно что-то смешиваете, делаете, потом даёте матушке… — Хюмашах наклонилась и нежно провела по волосам матери. — Так почему она не приходит в себя?! У меня чувство, что все ваши лекарства бесполезны! — Госпожа, мы делаем все возможное, но… — начал говорить лекарь. — Я не хочу слышать никаких «но»! Я хочу знать, когда моя Валиде очнётся! Сейчас же! — Простите, госпожа… Я не могу ответить на этот вопрос. Это может произойти завтра, через пару дней или… — Хватит! — Хюмашах резко выдохнула, оборвав лекаря. — Заканчиваете то, что должны делать, и уйдите отсюда! Все! Она вернулась к креслу, продолжая напряжённо наблюдать за всем, и как только лекари покинули комнату, прикрыла глаза. Раздался стук в дверь. — Да. — Госпожа, пришло письмо от Фатьмы-султан, — поклонился Бюльбюль. — Что в нём? — Госпожа пишет, что могла бы приехать… — Нет! — Хюмашах протянула руку, и ага передал ей письмо. Она развернула его. — Фатьма, милая и добрая сестрёнка… Слова поддержки и ни слова упрёка. Для мамы твоё рождение было долгожданным счастьем после всех потерь. Я помню, как отец с улыбкой держал тебя на руках и давал имя. Мехмед был рядом. Светлый миг нашей семьи… Только вот снова, вспоминая прошлое, я отчётливо осознаю сейчас, что он был только благодаря маме. Для всех вокруг, для Валиде-султан, твоё рождение стало радостью по другой причине. Родилась девочка, и у мамы не было шехзаде, кроме Мехмеда, а это повод — отец снова должен принимать наложниц, а не быть с матушкой. После Мустафы, Баязида и Абдуллы, родившегося одновременно с тобой, сестрёнка, и до отъезда Мехмеда в санджак у нас появились братья — Селим, Алемшах и Юсуф. Было ли маме больно от всего этого? Конечно. Могли ли её прямо обвинять в рождении дочери? Очень даже вероятно. Проявлялось ли это когда-нибудь в отношениях с нами? Злостью на тебя, сестрёнка? Нет. Никогда. Матушка не запрещала нам общаться с братьями и не говорила о них ничего плохого. Мама была для нас уютной гаванью безопасности и покоя. И тогда, в наши семейные вечера, я и не задумывалась, а сколько душевных сил это от неё требовало. Мама хотела, чтобы мы были счастливы, и была готова сделать для этого всё. Матушка… Мне так вас не хватает. Умоляю, придите в себя, откройте глаза, посмотрите на меня, не оставляйте меня! Прошу, мамочка. Тем временем в покоях Кёсем-султан. — Госпожа, — поклонился Хаджи-ага. — В чём дело, Хаджи? — спросила Кёсем, продолжая смотреть в окно. — Говорят, Сафие-султан очень больна. Мы могли бы всё закончить. — Да? Предлагаешь это сделать, когда её дочь не отходит от неё? — Госпожа, такой подходящий момент… — Достаточно! — Кёсем посмотрела на кольцо с крупным изумрудом каплевидной огранки в своих руках. — Война закончилась. Не смей мне больше предлагать подобное! Можешь идти. Кёсем осторожно вертела кольцо в своих руках, смотря на переливающие грани драгоценного камня, а её мысли возвращались в прошлое… — Это письмо для Марии Медичи? — Твой итальянский прекрасен, — ответила Сафие-султан, пробежав глазами по письму и посмотрев на юную Анастасию. — Ты хорошо образована. Кёсем-султан чуть улыбнулась, продолжая смотреть на кольцо и вспоминая свою гордую улыбку в это мгновение. — Я восхищалась вами… Если бы всё могло быть по-другому… С этими мыслями она вернула кольцо в небольшую шкатулку и с хлопком закрыла её.

***

Встреча Сиявуш-паши с генуэзским послом состоялась в скромной таверне. — Средства, вложенные в вас, наконец начинают приносить плоды, — заметил посол. — Мы поддерживали вас с тех пор, как вы стали агой янычар. На наши деньги вы организовали приём посла шаха Тахмаспа, который приехал поздравить покойного султана Селима с восшествием на престол. В то время с вами был фаворит султанов Селима и Мурада — Шемси Ахмед-паша, ныне покойный. Его влияние было столь велико, что через него проходили все обращения и просьбы к султану Мураду. Он даже хвастался, что научил султана продавать свои милости. — Конечно, я помню эту присказку: «Шемси Ахмед-паша приписывает себе то, что первым научил османов брать взятки», — ответил Сиявуш. Посол усмехнулся: — Благодаря нашим средствам ваш полк выглядел настолько ярко, что затмил иранское великолепие: кони, украшенные золотом и серебром, солдаты в броских одеждах. Так вы стали бейлербеем Румелии, зятем династии, вошли в доверие к Валиде-султан и стали великим визирем. Теперь ваша задача — отстаивать интересы Генуи. Вам следует убедить Нурбану-султан прекратить поддержку Венеции. — Однако Валиде-султан сложно будет переубедить, у неё прочные связи с Венецией, — заметил Сиявуш. — Тем не менее, попытайтесь. А в крайнем случае есть и другие варианты. — Он протянул Сиявушу небольшой пузырёк. — Нет, я не могу… Это слишком опасно. — Это медленный яд. Его сложно обнаружить, а даже если это случится, вас вряд ли кто заподозрит. — А что будете делать вы? — Мы займёмся подарками, — ответил посол. — Если Нурбану-султан не согласна быть на нашей стороне, в гареме есть другой человек, которого можно убедить. Мы покажем Хасеки-султан нашу щедрость и поддержку.

***

Сафие-султан, погружённая в чтение, внезапно услышала резкий стук. В её покои ворвался султан Мурад. — Мурад? Что случилось? Ты выглядишь взволнованным, — спросила она, откладывая книгу и поднимаясь. — Моя мать… Ей плохо. Лекари пытаются ей помочь, но её рвёт, у неё сильная головная боль и судороги. Возможно, это яд. Главный лекарь не исключает такой возможности. — Подожди… Ты считаешь, что это я? Я не могу поверить! — Если бы я так думал, ты бы не стояла сейчас передо мной. Но я должен учитывать ваши враждебные отношения… — Недавно твоя сестра только и говорила, что я убила её мужа. Ты ей не верил, что изменилось теперь?! — Речь идёт о моей матери! Я должен быть уверен! Недавно Валиде устроила праздник, ты была на нём в красном платье с золотой вышивкой. Его подарил генуэзский посол. Ты будешь отрицать это? — Это красивое платье — подарок генуэзской герцогини, да. Но… — Послов обыскивают, поэтому они ничего не могут сделать. Но Хасеки-султан никто не посмеет тронуть. Генуе выгодна её смерть, учитывая борьбу за влияние с Венецией, которую всегда поддерживала матушка… — Мурад сглотнул. — Этот подарок за то, чтобы отравить её?! Если ты что-то знаешь, скажи мне! — Я люблю тебя, Мурад, и никогда бы не причинила тебе такую боль. А ты, кажется, забыл об этом. Как жаль… — произнесла Сафие, сдерживая слёзы. — Послы всегда ищут расположения через подарки и обещания, но я ничего им не обещала. — Я запрещаю тебе покидать покои и видеть детей. Они будут с Айлин, пока ничего не зная. Она позаботится о Фатьме и успокоит Хюмашах. — Спасибо и на этом, Повелитель. Мурад направился к выходу, но обернулся. В его глазах стояли слёзы. — Я хочу верить тебе, Сафие. Очень хочу…

***

Стамбул, декабрь 1574 года. Невесомое тело легко парило в воздухе, взмывая по велению разума, неслось, не ведая усталости и боли, над выстроившимися в шеренгу янычарами и сипахами, над троном, выставленным в центре площади, на который очень скоро должен был взойти её сын, к Башне справедливости, где она, Валиде Нурбану-султан, с гордостью ожидала того мгновения, к которому так отчаянно стремилась. Внезапно до Валиде-султан стали доносится обрывки голосов пашей. — …А вам не кажется странным, что султан Селим скончался так скоро после того, как сделал Нурбану-султан своей законной супругой… — Я слышал, лекарь недостаточно быстро его осмотрел, время было упущено. Возможно, Газанфер-ага не особенно и торопился его позвать… Раздался смех пашей, прерванный холодным голосом великого визиря. — Как вы можете повторять эти грязные сплетни о нашей Валиде-султан, паши? Наш Повелитель почувствовал себя плохо в хаммаме, поскользнулся и ударился головой. Это трагическое стечение обстоятельств и больше ничего. А тот, кто думает иначе, в следующий раз лишится головы! — Мехмед-паша прав, паши, — вмешался шейх-уль-ислам Хамит Махмут Эфенди. — Не время и не место для таких разговоров. Это опасные слова! — Как они смеют! — пронеслось в голове Нурбану-султан. И в следующий миг вокруг неё вспыхнул огонь и быстро охватил всю башню, она стала задыхаться и, тяжело дыша, открыла глаза.

***

— Мурад… — Матушка, наконец-то вы очнулись! Слава Аллаху! — Султан подошёл ближе. Нурбану-султан открыла глаза и увидела взволнованных детей, собравшихся у кровати. — Что случилось? — спросила она, тяжело дыша. — Вам было плохо, возможно, вас отравили. Вы что-нибудь помните? — спросила Гевхерхан-султан. Фатьма нежно поцеловала руку матери. — Всё хорошо, дочка, мне уже лучше, — успокоила её Нурбану, улыбаясь. — Это Сафие сделала, мама. Брат уже запер её в покоях! — сказала Эсмахан. — Освободи её, сынок… — Что? Она убила… — Эсмахан, хватит! Ты уже сделала, что хотела, — Нурбану с усилием приподнялась на подушках. — Она не травила меня. Оставьте меня с Мурадом наедине. — Мама, вы сказали правду? Сафие не виновата? Кто мог тогда навредить вам? Вы кого-то подозреваете? — Из присутствующих на празднике никто на это не осмелился бы. Может быть, это и не отравление. Верь своей любимой, сынок, и она всегда будет рядом с тобой. — Мама, — Мурад поцеловал руку матери, — вы подарили мне целый мир! Хюмашах уже просила меня пустить её к Валиде. Спрашивала, в чём её маму обвиняют или подозревают, говорила, что она не может сделать ничего плохого. И моя любимая дочка так смотрела на меня… Была разочарована или даже зла, а я не знал, что ей ответить, и моё сердце разрывалось… Я разрешил… Нурбану погладила сына по волосам. — Как же ты влюбился, сынок… Но ты дашь мне слово: ты никогда не женишься на ней. — Но… Вы же сказали… — Да, и этого достаточно. Брак, даже по любви, я не благословлю. — Хорошо, даю слово. — Ты — прекрасный сын, Мурад, продолжай быть справедливым к своим подданным, верши правосудие незамедлительно, изживи свою жадность к золоту, а самое главное — посматривай за своим сыном — Мехмедом. — Матушка? — Просто помни мои слова. И скажи Сафие, что я хочу её видеть. — Зачем, госпожа? — Джанфеда-калфа ничего не понимала. — Ты должна остаться с Мурадом, поэтому служи ей так же верно, как мне. Как и Газанфер сейчас служит Мехмеду. — Госпожа… — Ты должна подчиняться мне, а не спорить со мной! Я доверяю тебе сына. Калфа поклонилась. В покои вошла Сафие. — Джанфеда, иди. И помни, что пообещала мне сейчас. — Валиде-султан, рада, что вам лучше, — сказала Сафие. — Обойдёмся без формальностей. Спрашиваясь себя, зачем я позвала тебя? — Вы сказали Мураду… — Ты удивлена? — Нурбану усмехнулась. — Я знаю, ты не виновата в моей болезни, но я могла бы уничтожить тебя одним словом, но поразительно, я не хочу этого… — Валиде-султан тяжело сглотнула. — В другой жизни, в других обстоятельствах, в тех, которые у нас должны были быть, я была бы даже рада видеть тебя рядом со своим сыном, но не здесь. Не в Османской империи, где чужой огонь амбиций в любой момент сожжет тебя. Ты ведь чувствуешь его внутри? Я знаю, о чём говорю: я сожгла в этом огне всё и всех… Когда взяла кольцо у Хюррем-султан… И даже раньше… — Вы убили моего невинного ребёнка ради своих амбиций! Я не тронула вас ради Мурада. — Ты знала, что он не поверит тебе, и тогда ты потеряешь его. Как и сейчас потеряла бы, стоило мне только обвинить тебя во всём. Ты защищала себя. И признаю: мудро. — Я не стала разбивать его сердце болью и подозрениями в вас, потому что потерять веру в свою Валиде — это потерять все опоры. Я оставила свою боль только в своём сердце! Я не вы! Я никогда не стану вами! — Пока, Сафие, — Валиде-султан холодно рассмеялась, — пока. Но ты ведь знаешь? Ученик превосходит учителя. Нурбану-султан протянула Сафие небольшую шкатулку. Внутри — изумрудное кольцо. — Госпожа… — Сафие сглотнула. — Я не собираюсь оправдываться за то, что сделала, да и этот разговор между нами ничего не изменит, поэтому обойдёмся без прощаний, поклонов и статусных церемоний. Можешь идти… Сафие, — остановила её Нурбану. — Не знаю, откуда это в тебе... У моих Баффо ничего подобного не было, поэтому я сразу почувствовала себя здесь, хм, как дома… Но то, что ты искренне до сих пор веришь в этот принцип семьи, что тут все должны заботиться друг о друге… Знаешь, Гевхерхан рассказывала мне, как ей нравится проводить время с твоими детьми, а особенно от Хюмашах она была в восторге, говорила, что твоя дочь будет самой достойной и светлой госпожой нашего дома… Конечно, она ведь будет верить в этот же принцип. И, наверное, судя по радости моей дочери, он всего этого стоит. Гевхерхан одарена природной мудростью, а поэтому лишена моих высокомерия и гордости. Но, поверь мне, этот принцип... Он не работает здесь, и рано или поздно найдутся человек или люди, которые покажут это и тебе, и твоим детям. — Я не допущу этого! — Да, да, Сафие, и ты это выдержишь, потому что будешь готова. Ты уже наблюдаешь это всё вокруг себя, а твои дети — нет. Их сломают, и ты ничего не сможешь с этим сделать, даже если будешь желать этого всем сердцем. Не думай, что я сейчас желаю этого тебе, но я знаю эту циничную правду жизни. Я росла с ней. А ты никогда не захочешь, чтобы твои дети с ней выросли, хотя… Думаю, Мехмед, как первенец и старший, усвоит её и без тебя. Где-то в душе я понимаю твоё искреннее желание защитить их, поэтому считай это последним уроком. Моим искренним предупреждением, в конце концов, мне плохо, и перед смертью, правда, хочется быть честной: следи очень внимательно за тем, кто будет приближаться к твоим детям. Теплота сердец, в которой они будут желать согреться, даже если на миг, куда чаще привлекает не искренность, а цинизм использования. А теперь действительно можешь идти. Нурбану Султан скончалась в декабре 1583 года. В год её смерти знаменитым архитектором Синаном была завершена заказанная Валиде-султан мечеть Атик Валиде, ставшая первой мечетью с двумя минаретами, построенной женщиной. Султан Мурад устроил матери пышные похороны, он был одним из тех, кто нёс гроб с телом Валиде в мечеть Мехмеда Завоевателя, где четыре дня непрерывно читался Коран, и четыре дня высокопоставленные чиновники и религиозные деятели, включая муфтия Чивизаде Хаджы Мехмета Эфенди, приходили к гробу госпожи, чтобы отдать ей дань уважения. Похоронили Валиде-султан в комплексе мечети Ая-Софья, рядом с султаном Селимом.

***

— В те дни я всё же прорвалась к матушке и обняла её… Я злилась на непонятные мне подозрения отца и пообещала себе, что не пущу к маме никого, не дам её увести, кто бы ни вошёл в покои… Только со мной она уйдёт! А после похорон Нурбану-султан матушка постоянно была рядом с отцом и поддерживала его. Однако прошло время, и он отдалился, будто стал искать успокоения и утешения в гареме. Наложницы шли одна за одной, и теперь их была вынуждена отправлять в покои султана мама. Я только и успевала, что знакомиться с сёстрами и братьями: Хюсейн, Коркут, Али, Сулейман, Джихангир, Абдуррахман, позже Хасан, а ещё близнецы, Ахмед и Алиаскар… Они родились слабыми и умерли практически сразу после рождения. Страшно так говорить, но, возможно, им повезло, как и пяти моим маленьким сестрёнкам: Айше, Михрибан, Хатидже, Гевхерхан, Айнур… Они не успели узнать и столкнуться с жестокостью мира вокруг, не видели, как один брат убивает другого. Будущие события для всех станут безжалостными и сложными. Братья казнены в 1595 году, в 1598 году семнадцать моих единокровных сестёр в Старом дворце умерли от чумы. Болезнь унесла жизнь и моего племянника, сына Фатьмы, Махмуда. В 1613 году состоялась массовая свадьба семи моих сестёр с государственными мужами. И для всех они словно перестали существовать, но, по крайней мере, остались живы. Это был самый странный период в отношениях отца и матушки. И я могу только восхищаться мудростью и терпением, продемонстрированными мамой в то время. Повелитель никому не давал усомниться в статусе матушки, даже Эсмахан-султан была быстро выдана замуж за Калайлыкозу Али-пашу и отправлена в провинцию за то, что на похоронах накинулась на маму с обвинениями. Они говорили с друг другом, отец советовался с мамой, обсуждал с ней политику, решения Дивана и никого не принимал в четверг, снова и снова говоря ей этим, что ни к кому из девушек у него нет сильной привязанности. Они приходили и уходили, если не получалось сразу забеременеть, но одновременно он и не приглашал к себе матушку. Может быть, отец так всё же чувствовал свою вину перед мамой? Не знаю… Но кроме этого, у матушки всё было хорошо. Бюльбюль, Джанфеда-калфа и Разия-хатун в должности ханзадер занимались гаремом.

***

Покои Сафие-султан. — Джанфеда-калфа, ты столько лет была против меня… Должна ли я сейчас согласиться с решением Мурада оставить тебя? — Госпожа, я понимаю ваши сомнения. Я верно служила Нурбану-султан, но сейчас я даю слово, верно служить вам! — Джанфеда опустилась на колени и поцеловала подол платья Сафие. — Клянусь быть верной султану Мураду и своему слову!

***

— Валиде стала общаться с Гевхерхан-султан. И именно в это время матушке написала Елизавета Тюдор. Королева просила денежный кредит для Англии, который позже и получила. Но довольно быстро мама и она прониклись к друг другу симпатией. Из официальных письма стали дружескими и стали сопровождаться обоюдными подарками. Так матушка в ответ на золотой медальон с портретом Елизаветы, который она до сих пор хранит, отправила в Англию два платья и пояс из серебряной ткани, два носовых платка с золотой окантовкой. Как-то я сказала Искандеру, что наша мама не терпит ограничений. Думаю, именно это было тем объединяющим, что соединило её с Елизаветой Тюдор. Она и матушка осознанно выбирали жить так, как они хотели, с несгибаемой волей отстаивали свой выбор и были готовы за него сражаться. Они творили и создавали своё счастье своими руками. Изо дня в день сталкиваясь с новыми и новыми проблемами, не отступали перед ними. И они уважали эту силу друг друга. Эти письма и подарки стали для мамы душевной поддержкой. У меня же по просьбе матушки и благодаря королеве Елизавете среди моих учителей появилась европейская гувернантка. Так, можно сказать, я стала не только османской, но и европейской принцессой. И каждый миг нашего общения я видела, как матушка гордилась мной.

***

25 июля 1584 года Сиявуш-паша отказался стать сердаром в иранской кампании. Он сослался на беременность своей супруги, Фатьмы-султан, сестры султана Мурада, и своё желание остаться с ней в столице. В итоге сердаром и великим визирем стал Осман-паша Оздемироглу. Одновременно османский корсар Мир Али-бег укрепил влияние Османской империи на побережье Суахили.