Воспоминания

Юная Хюмашах-султан стояла у зеркала в покоях Валиде и смотрела на своё отражение. Длинное струящиеся белое платье в пол из атласа очень выгодно подчёркивало талию, красиво приподнимало грудь и даже будто несколько делала выше. А нежная накидка сверху, расшитая золотыми нитями, так гармонировала со светлыми, распушёнными волосами, которые золотистыми локонами рассыпались по её плечам. Хюмашах улыбнулась и опустила взгляд на руки, расписанные хной. Рассматривая красивые узоры, которые вились по пальцам и поднимались выше, к запястьям, а затем исчезали под платьем, она вспоминала прошедшую накануне ночь хны. На ней она была одета в пышное красное платье, расшитое золотом, а её голову покрывала изящная красная вуаль. Ритуал, на котором собрались все госпожи, открылся символическим зажжением хны, когда в комнату внесли поднос с ней и горящими свечами. Хюмашах вложили в ладонь золотую монету, и она инстинктивно крепко сжала её, бросив взгляд в сторону матери. Матушка, как и всегда, была очень красивой в чёрно-золотом платье, которое невероятно шло ей. Хну развели и стали наносить ей на обе ладони витиеватый рисунок, согласно традиции считалось, что он должен способствовать счастливому замужеству и долгой семейной жизни. Хюмашах посмотрела на Фатьму и улыбнулась. Сестрёнка, нарядная, с красивыми кудряшками, нахмурившись, смотрела, как её тоже расписывали ладошку на счастье. И ей это, очевидно, не нравилось. Терпеливо позволив себе нанести небольшой орнамент и испачкав краской только кончики пальцев, Фатьма вырвала свою руку, пряча её за спину, показывая всем своим видом, что давать её ещё раз она не намерена. Позже, по традиции, зазвучала печальная песня, чтобы погрустить и поплакать о предстоящей разлуке с родными, но Хюмашах была полна достоинства и спокойна. Она покидала родной дом, но это было её ответственное решение, она оставалась рядом с родными и всегда сможет вернуться домой, и ей не хотелось сильно грустить. — Доченька… — голос матери отвлёк её от размышлений. — Ты волнуешься? — Немного, Валиде. В саду будет церемония и большое торжество. На улицах тоже уже раздают угощения. — Да, моя прекрасная доченька, все рады и желают тебе счастья. Хюмашах посмотрела на отражение мамы, которая сейчас стояла рядом с ней. — Матушка, — она повернулась и нежно взяла руки матери в свои. — Мы ведь всегда будем рядом, да? Как сейчас? — Конечно. Ты прекрасно знаешь, что я всегда рядом с тобой. Хюмашах поцеловала руки Сафие. — Я хочу чувствовать это всю жизнь, матушка. Никогда не хочу потерять. Она обняла маму. В это мгновение к ним подошла служанка с роскошной короной из белого золота с бриллиантами. Сафие попыталась отстраниться, но дочь не отпустила её. — Моё бесценное сокровище, — прошептала Сафие. — Всю церемонию я буду рядом с тобой. Хюмашах взглянула матери в глаза. — Я люблю вас, мама, — почти безмолвно прошептала она и отстранилась. Сафие взяла корону и аккуратно надела её на склонённую голову дочери, поцеловав её в лоб. — Я тебя благословляю, доченька. Пусть твой брак будет счастливым. Хюмашах улыбнулась. Всё её волнение ушло. Она была готова. Сад Топкапы. Сиявуш-паша, стоящий у украшенной беседки, почтительно поклонился появившимся в саду матери и дочери, а после обратился к Хюмашах. — Госпожа, разрешите вас поздравить, пусть ваш брак будет счастливым. — Спасибо, паша. — И если вы позволите, то я хотел бы украсть у вас Валиде на несколько минут. Хюмашах посмотрела на маму и кивнула. — Я хотел бы до церемонии кое-что обсудить с вами, Сафие-султан. Может быть, пройдёмся? — пригласил он, склонив голову. — Вы посмотрели мои предложения? — Да, паша, и я отклоняю их. С недавних пор я перестала доверять подаркам, связанным с Генуей. — А разве та ситуация не закончилась для вас так, как вы того хотели? — И вы так сейчас подтверждаете ходившие тогда слухи… След посла Генуи… А, может быть, ваш?! — Госпожа… — Я долго думала, почему вы так настаиваете на привилегиях для Генуи, и теперь, после недавних событий в армии, могу с уверенностью сказать, что генуэзский посол купил вас, верно? — Госпожа, я думаю только о пользе нашего государства. — Бунт — это польза? — Месих-паша был посредственным великим визирем. Сафие усмехнулась — Но теперь-то, конечно, наше государство в надёжных руках. И польза для вас абсолютно очевидна, как и для ваших покровителей. — Госпожа… — Или отравление Валиде-султан — польза? Вы отравили её? Я напомню вам насколько неприкосновенен этот титул. Подобное преступление — это предательство и ничего, кроме него! И наши личные отношения с госпожой здесь совершенно не причём! Они до последнего касались только нас. — Вот уж не думал, что вы так беспокоились о жизни Нурбану-султан! — с сарказмом ответил Сиявуш. — Меня волнует не её жизнь, паша. А честь нашей Династии и моя собственная жизнь, а также жизни моих детей! С чего бы мне доверять их предателю? Вы уже чуть не подставили меня под казнь своими играми с генуэзским послом и Валиде-султан. Вы решили, что я буду вам за это благодарной? Я ничего вам не должна! И свои проблемы я всегда буду решать сама. Я не буду никогда никому обязанной так, как вы генуэзскому послу. Моя судьба всегда будет только в моих руках. Вам доверять очевидно опасно, паша. — И кто же заслужил ваше доверие? Венеция? Вы пойдёте по пути Нурбану-султан? — Сиявуш-паша! Мне кажется, или вы сейчас мне угрожаете? — Что вы, госпожа, как я смею. Я просто прошу вас ещё раз подумать над своим решением. — Я уже приняла решение. — спокойно и уверено ответила Сафие. — Вы на него не повлияете. Генуя не получит торговых привилегий. — Это ваше право, госпожа. Однако, знайте, я не причастен к тому, в чём вы меня обвиняете. Сафие вновь усмехнулась. — А бы были причастны, сказали бы другое? — Хм, вы меня поймали… — усмехнулся Сиявуш. — Раз уж у нас так всё открыто сегодня, то я буду до конца правдив. Я действительно обсуждал подобный сценарий, но говорю вам: я его не осуществил. Я не хотел так рисковать своим положением, о чём и сказал послу в конечном итоге. — Да, пожалуй, в этом вы честны… Но предавший однажды будет предан, паша — это истина. И с одним мятежом в армии вы — предатель. Моё решение не изменится. — Значит, всё-таки Венеция? — Нет, паша. Широкие торговые привилегии сроком на семь лет были пожалованы английским купцам. Они получили право открыть фактории в Стамбуле и Измире. — Хм, что ж, вы действительно мудры, госпожа, используя принцип разделяй и властвуй. — Если не ты, паша, то кто? Валиде-султан слишком внезапно и резко стало плохо... — Не знаю, — покачал головой Сиявуш, — но этот человек прекрасно замёл следы, никто на него даже не подумал, к тому же, вероятно, он должен быть очень близок... — паша сделал паузу. — В том числе и к вам… — Внимание, султан Мурад Хан Хазретлери! Сафие посмотрела в сторону беседки. Хюмашах, всё это время наблюдавшая за ней, поставила на столик любимый мятный шербет, встала и поклонилась отцу. — Моя счастливая госпожа, — Мурад поцеловал дочь в лоб. — Какая ты красавица! Дай насмотреться на тебя! Хюмашах лучезарно улыбнулась. — Подумайте над мои словами, госпожа… — Или вы сейчас заговариваете мне зубы. И всё совершили вы! С вами должно быть очень осторожной, паша. — Думайте так, если хотите, Сафие-султан. А мне пора, я ведь назначен, как вы знаете, распорядителем на свадьбе вашей дочери и должен возглавить свадебную процессию. — Сиявуш-паша поклонился. — Где твоя матушка, Хюмашах? — Сзади тебя, дорогой. Мурад обернулся, обнял Сафие и нежно поцеловал её. Хюмашах смотрела на родителей с теплотой, но внезапно ощутила странное беспокойство. — А я уже было подумал, что ты опаздываешь, хотел разозлиться… — Как я могу опоздать на свадьбу нашей дочери? Я обсуждала с пашой последние приготовления. — Так всё готово? — Мурад посмотрел на пашу. — Конечно, Повелитель, — ответил Сиявуш. Сафие подошла к дочери. — Всё в порядке, матушка? — тихо прошептала Хюмашах. — Вы вернулись расстроенной… — Нет, нет, доченька, — Сафие тепло улыбнулась. — Всё в порядке. Сегодня будет замечательный день, твой день. И Хюмашах снова улыбнулась, отвечая на улыбку матери. *** Несколько лет назад. Шехзаде Мехмед, сидя за столом своих покоев, осторожно открыл пузырек с прозрачной жидкостью и капнул несколько капель на брошь из чёрного венецианского стекла с королевской розой из золота в центре. Усмехнувшись, он закрыл бархатную коробочку, стоящую перед ним. Завтра, на своём празднике, он вручит этот дар. Как ему сказали, это медленный, но очень сильный яд. Он не нарушил слово, данное сестре, и не начал действовать сразу. Затаился. Но разговор с Нурбану-султан, которая активно намекала ему, что ему следует отказаться от Валиде, заставил его задуматься. И вот он дождался своего момента. Никто даже не подумает на него. Но никто, даже Валиде-султан не может угрожать его матери, а тем более хотеть навредить ей через него. Никто! Глаза шехзаде сверкнули безжалостным огнём. И до своего отъезда в санджак он сможет и добавить ещё несколько капель, завоевав сейчас доверие госпожи. *** После церемонии никаха всех близких к султанской семье и высокопоставленных гостей, послов других стран ждало официальное торжество в саду Топкапы, где были накрыты большие столы. Но сначала ещё одни официальные обязанности, когда Хюмашах, стоя рядом с отцом, матушкой и старшим братом, только и успевала, что вежливо улыбаться, принимая поздравления и подарки в виде роскошных нарядов и украшений. И всё это продолжалось несколько часов. А при этом действительно дорогими подарками и словами, которым она была искренне рада, потому что чувствовала такую же радость за себя, были слова тёти, Гевхерхан-султан, и братьев, особенно Баязида. Обняв, брат сказал, что она очень красива, и пожелал ей счастья. Всё остальное сказанное было скорее формальностью, от которой она бы с радостью сбежала, но, конечно, она не могла… И она продолжала улыбаться, оставаясь рядом с Валиде. Праздник в саду был в самом разгаре, когда Сиявуш-паша подошёл к Шахихубан-султан и как бы невзначай заговорил: — Шехзаде Мехмед — достойный и главный наследник нашего Повелителя. В Манисе все им довольны, янычары признают его. Вряд ли ему что-то помешает стать следующим султаном. Шахихубан холодно посмотрела в сторону беседки, где шехзаде что-то с улыбкой рассказывал своей сестре. — Зачем вы всё это мне говорите, паша? — А вы не задумывались, что это может означать для ваших детей, госпожа? — Повелитель не допустит этого со своими детьми. В этот момент раздался смех. Султан Мурад, сидя на троне, наклонившись, что-то прошептал Сафие на ухо. — Отец не может этого допустить, разве нет? Вы же не хотите сказать, что для него существуют только её дети? — Повелитель любит своих детей, а к детям Сафие-султан привязан бесконечно. Это очевидно всем и во всём. Султан Мурад во многом сын своей матери, он рационален. Сейчас ему достаточно такой маленькой детали, что на самом деле наш закон не обязывает в обязательном порядке привести его в исполнение. Всё и всегда зависит от Падишаха. — Значит, есть надежда, — вмешалась в разговор Назпервер-султан. — Поверьте моему опыту, госпожи, я не сомневаюсь, что шехзаде Мехмед его исполнит. Подумайте над моими словами, а позже мы поговорим снова. Вечер. — Айлин, куда мы идём? — спросила Фатьма-султан, крепко держа няню за руку, шагая по коридору дворца. — Все собрались в покоях вашей матушки, — ответила Айлин. — Торжество по случаю свадьбы Хюмашах-султан продолжается. Здесь госпожи, жёны высокопоставленных пашей и людей города. — А Мехмед там? Ибрагим-паша? — Нет, госпожа. Они в покоях Повелителя, как и все старшие шехзаде. — Отведи меня туда. — Госпожа, я не могу, — твёрдо возразила Айлин. — Отведи, — настаивала Фатьма, решительно потянув няню за руку. — Госпожа, нельзя, госпожа… Тем временем Шехзаде Мехмед вышел на балкон хранителя султанских покоев. — Шехзаде, я слышал, что вы отлично стреляете из лука. Я хотел бы потренироваться с вами, пока вы здесь? И Мустафа, если захочет, присоединиться к нам. — Посмотрим, Баязид. Вдруг они услышали шум и голоса в соседнем коридоре. — Госпожа, подождите… — Что здесь происходит? — спросил Мехмед, открыв двери. Айлин поклонилась. — Мехмед, мы же друзья? — спросила Фатьма, протягивая к брату руки. Он опустился перед ней на колено. — Конечно, — ответил Мехмед, и Баязид, стоящий рядом, не мог не заметить разницу, с каким тёплым вниманием старший брат смотрел на сестрёнку и как формально-холоден был с ним. — Тогда отведи меня к Ибрагиму-паше. Мне нужно кое-что сказать ему. Очень важное. Мехмед встал, взял сестру за руку и обратился к Айлин: — Жди здесь. И они вместе направились на балкон покоев султана. — Ибрагим-паша, — окликнул Мехмед мужчину. — Шехзаде, — поклонился он. — С вами хотят поговорить, — произнёс Мехмед, подводя сестру к паше. — Значит, это вы — Ибрагим-паша? — Госпожа, — он опустился на колено. — Чем я могу быть вам полезен? — Я хотела сказать, чтобы вы знали, Хюмашах — очень сильная, бесстрашная, смелая, как наша мама, при всём этом она искренне верит в справедливость, ценит моральные идеалы. Для неё это не пустое… — Фатьма внимательно смотрела на мужчину перед собой. — У неё очень нежное, ранимое сердце… Вы, пожалуйста, не разбейте его, хорошо? — Госпожа… Я глубоко тронут вашей просьбой и сделаю всё возможное, чтобы подобное никогда не произошло. — Обещаете? — Обещаю. — Ладно, тогда мы можем вернуться к Айлин, Мехмед. — Ты чем-то расстроена, сестрёнка? — спросил старший брат, видя, как сестра шла обратно, низко опустив голову. — Мехмед, — Фатьма посмотрела на него. — Ибрагим-паша ведь выполнит своё обещание? — Конечно, выполнит, даже не сомневайся. — Мехмед снова опустился перед Фатьмой на колено, тепло смотря ей в глаза. — А если попытается его не выполнить, так мы никогда не дадим ему обидеть Хюмашах. Да? — Мехмед протянул сестре ладонь, предлагая по ней хлопнуть. — Да. — с хлопком подтвердила Фатьма и улыбнулась. — Вот правильно, сестрёнка, — Мехмед поднялся. — Улыбайся — это будет самым большим подарком для Хюмашах на праздник. — Ты прав, Мехмед, иначе она станет волноваться и переживать. А сейчас она уже, наверное, ждёт меня. — Поэтому Айлин и отведёт тебя в покои матушки, — ответил Мехмед, возвращая сестру няне. Придя в покои матери, Фатьма поклонилась ей, посмотрела на сестру, которая встретила её улыбкой, и опустилась на подушку рядом с накрытым столиком. Тем временем в покоях султана. — Ибрагим-паша, — Мурад жестом пригласил агу подойти. На красной подушке в его руках лежал кинжал из дамасской стали. Ибрагим, опустившись на колени перед султаном, поцеловал его руку. — Этот кинжал — мой свадебный подарок. — Мурад сильно сжал паше его руку, заставив смотреть на себя. — Он должен напоминать тебе, каким достойным мужем ты должен быть. Иначе, если ты забудешь об этом, я сам всажу его тебе в сердце. — Повелитель, я не подведу вас. Покои Сафие-султан. — Фатьма, — позвала Хюмашах младшую сестру, тепло смотря на неё. Та обернулась. — Иди ко мне. И под взглядами всех присутствующих и улыбку Сафие Хюмашах усадила сестру к себе на колени и поцеловала её в висок, нежно обняв. — Мне кажется, — Фатьма осмотрелась, — или мне нельзя здесь сейчас сидеть? — А мы немного нарушим взрослые правила. И так сегодня было слишком много официальности. Фатьма улыбнулась. В это время к Хюмашах снова кто-то подошёл, поздравляя. Она отвлеклась, и улыбка её сестры тут же исчезла. — Хюмашах, — тихо позвала Фатьма. — Да, сестрёнка. Тебя что-то расстроило? — А ты ведь будешь теперь читать мне сказки? — Конечно. — Хюмашах тепло улыбнулась. — Я ведь никуда не исчезаю. Я буду приходить во дворец, а ты будешь приходить ко мне. И мы будем читать и читать всё, что ты захочешь. Фатьма улыбнулась, смотря в тёплые глаза сестры, и в этот миг раздался окрик. — Внимание, султан Мурад Хан! Султан вошёл в покои, поцеловал в лоб поклонившуюся ему дочь, достал подготовленный подарок — золотое кольцо с крупным бриллиантом и одел его Хюмашах на безымянный палец левой руки. — Будь счастлива, доченька, именно так, как говорит тебе твоё имя. Я желаю этого тебе. — Спасибо, отец. — Поздравляю вас, госпожа. — Спасибо, Махпейкер. Тепло посмотрев на Фатьму и Сафие, султан ушёл. Все вернулись на свои места, праздник продолжился. Фатьма снова оказалась на коленях у сестры, к которой продолжали подходить и подходить люди с поздравлениями. Маленькая госпожа потеряла счёт времени и не заметила, как все начали расходиться, а она уснула в уютных объятиях Хюмашах. — Госпожа, — тихо сказала Айлин, — экипаж ждёт вас. И, несмотря на поздний вечер, люди собрались вдоль дороги, желая поприветствовать вас. Я заберу Фатьму-султан? — Нет, пусть побудет ещё немножко со мной. — Госпожа… Вы же не покидаете этот дворец навсегда и всегда сможете в него вернуться. — Конечно, но какая-та часть моей жизнь остаётся навсегда в прошлом. У меня теперь ещё больше ответственности перед матушкой, братом, сестрёнками. — Вы справитесь с ней, и Валиде, как и всегда, будет гордиться вами. Хюмашах улыбнулась. — Это матушкой должны гордиться через меня. И я сделаю для этого всё. Хюмашах наклонилась и нежно поцеловала сестрёнку. — Сладких снов тебе, милая, — она осторожно передала сестру Айлин. — Я должна пройти через гарем и поклониться матушке, которая сейчас на балконе покоев Валиде-султан. — Да, госпожа. И девушкам будут раздавать золото. — А ведь мы можем несколько нарушить правила, Айлин. — Госпожа… Что вы задумали? Госпожа… Хюмашах-султан тихо открыла вторые двери покоев Валиде-султан и вошла в них. Подойдя к матери, она нежно обняла её. — Хюмашах, моя прекрасная доченька, конечно, как и всегда, я рада видеть тебя, но что ты здесь делаешь? Дочь отстранилась и улыбнулась. — Матушка… Я хотела сказать вам, что никогда не буду смотреть на вас снизу вверх и тем более не буду сверху вниз, но… Я всегда буду рядом. Как сейчас. Обещаю вам. — Она взяла руку матери в свою, поцеловала её, прижала к сердцу и посмотрела в родные глаза. — Нет, нет, ничего не говорите. Мы рядом — это самое главное. И поэтому я подумала, что перед тем как я уеду в свой дворец, мы можем вместе раздать девушкам золото. — Хюмашах взяла горсть монет в руку и бросила её вниз. Свадебный кортеж остановился у ворот дворца. К карете Хюмашах подошёл ага, открыл дверцу и протянул руку. Она протянула свою ладонь навстречу и позволила вывести себя из экипажа. Накидка скрывала её от посторонних глаз, и тем не менее собравшиеся люди вокруг замерли, перестав кричать поздравления. На мгновения воцарилась тишина. Контролируя каждый свой шаг, госпожа с гордой осанкой подошла к ступеням и остановилась у дверей, осматривая дворец, который теперь должен стать её домом. Остался последний шаг… Хюмашах вздохнула. Что ж, действительно пора его сделать, и скрылась за дверьми. Она прошла вглубь спальни, сняла накидку и бросила её на кровать. Широкая мягкая постель так и манила прилечь. Только сейчас в завершении этого длинного дня Хюмашах чувствовала, как она устала, но, как бы не хотелось, расслабляться ещё было нельзя. Она села на кровать и стала ждать своего теперь мужа. Через несколько минут Ибрагим-паша вошёл в покои, и Хюмашах поднялась ему навстречу. Паша опустился на колени, поцеловал край её платья и мягко посмотрел на неё. — Прошу вас, не волнуйтесь. Я не сделаю ничего, чего бы вы не хотели. Просто доверьтесь мне. Хюмашах кивнула, и паша поднялся. — Вы обладаете редкой красотой, госпожа, — сказал он. — Я в самом деле никогда не видел прежде подобных пленительных глаз, а они как известно зеркало души… В следующий миг Ибрагим бережно поднял Хюмашах на руки и осторожно уложил её на кровать. Приблизившись к лицу, он нежно поцеловал её в губы.