Воспоминания

На следующее утро Хюмашах проснулась в покоях одна и, несмотря на то, что первая брачная ночь прошла спокойно — Ибрагим-паша был подчёркнуто деликатен — была этому рада. Ей нужно было ещё время осознать свою новую семейную жизнь. Она позвала служанок: умыться, уложить волосы, надеть платье и корону. Спустившись в гостиную, Хюмашах увидела накрытый к завтраку стол и своего супруга рядом с ним. Она использовала ещё одну возможность рассмотреть его: высокий, атлетически сложенный, красивое лицо с пронзительными карими глазами в обрамлении тёмных волос. — Доброе утро, госпожа, — сказал он. — Доброе, паша, — ответила Хюмашах. — Мне говорили, что вы рано просыпаетесь, и я подумал, что вы захотите позавтракать… Здесь ваш любимый мятный щербет. Присоединитесь ко мне? — Конечно. Буду рада, — ответила она, опускаясь на подушки. Вдруг грусть омрачила её лицо. — Что случилось, госпожа? Я сделал что-то не так? — Нет-нет, вы очень внимательны ко мне, паша. Просто… — она замолчала, не договорив. — Вы можете быть со мной откровенны, госпожа. Возможно, я смогу вам помочь? — До сегодняшнего дня я завтракала практически всегда с матушкой и ещё не привыкла… — Семейная традиция? — Да, — смущённо подтвердила Хюмашах. — Наверное, это звучит по-детски, хотя я уже не ребёнок… — Вовсе нет, — улыбнулся Ибрагим. — Семейные традиции — это прекрасно и очень важно. И вы не обязаны отказываться от них сразу. Хотите, поедем в Топкапы? — Хочу, но позже. Я привыкну со временем, Ибрагим-паша, и… Спасибо вам. — Вы всегда можете рассчитывать на меня, госпожа. Это моя главная ответственность как вашего супруга. — Я хотела бы узнать вас. Расскажите о себе. — Я родился в Сербии. Обучался в Эндеруне, где меня заметил Соколлу Мехмед-паша. Он представил меня вашему отцу, и я стал его оруженосцем. В 1578 году, в возрасте 34 лет, я стал агой янычар, заменив Юсуфа-пашу. И в 1582 году я отвечал за безопасность на сюннете вашего брата. Затем был бейлербеем Румелии, а последние три года — наместником Египта. И сейчас я счастлив быть здесь. Хюмашах внимательно выслушала мужа и на его последние слова благодарно улыбнулась. Во дворце Топкапы шехзаде Мехмед тоже заканчивал свой завтрак, привычно не обращая внимания на тех, кто ему прислуживал. Но мимолётно бросив взгляд, он осознал, что перед ним была та самая обладательница колдовских глаз. Протянув пустую чашку, чтобы девушка наполнила её щербетом, он отвернулся. В этот миг она наклонилась к нему так близко, что Мехмед почувствовал её дыхание. Колдунья хочет поцеловать его? Шехзаде вскочил, гнев горел в его глазах. — Что ты делаешь, хатун? Ты — наложница из гарема моего отца! — Нет-нет, шехзаде. Сафие-султан купила меня и прочих девушек два года назад. Всё это время мы были на обучении, и только недавно я оказалась в гареме. Повелитель меня не видел и не знает. Мехмед подошёл к ней. Его рука скользнула по изгибу её шеи, и Халиме казалось, что она тонет в чёрной пропасти этих карих глаз. Шехзаде сжал тонкую шею и прижал её к стене. — Кто тебя послал? Как ты здесь оказалась? — Никто… Я хотела увидеть вас с нашей первой встречи… — прохрипела Халиме. — Я заплатила девушке, которая должна была вам прислуживать. Мехмед чуть ослабил хватку, наклонился и прошептал на ухо бархатным голосом, от которого её сердце забилось быстрее: — В тебе есть что-то особенное. Ты отличаешься от остальных… Ты вызываешь мой интерес. Мехмед отпустил её и отошёл. Халиме невольно разочарованно выдохнула. — Как тебя зовут? Откуда ты? — улыбнулся он. Халиме продолжала смотреть на него, словно желая понять, но пока ничего не понимала. Мужественный профиль, открытая обезоруживающая улыбка, но её никак не отпускала мысль, что все эти благородные позы шехзаде отрепетировал и натренировал перед зеркалом, заранее продумав, а каким он будет с конкретным человеком. Какой он настоящий? Тот, что сейчас улыбался ей или опасный человек, властно сжимающий её шею ещё мгновение назад. — Халиме… Я албано-абхазского происхождения, шехзаде, — наконец ответила она. — Албания? Интересно… Можешь идти, Халиме, — сказал Мехмед, вспоминая рассказы матери о её далёкой Родине. Халиме нахмурилась, не понимая смысла его слов, и вышла из покоев. Дорога в Топкапы заняла примерно получаса. Когда карета остановилась у дворца, Ибрагим-паша спешился, открыл дверцу и помог Хюмашах выйти. Он проводил её до входа. Юная госпожа заметила, что у её мужа тёплая и приятная рука, и внезапно поймала себя на мысли, что чувствует себя очень спокойно рядом с ним. Она не ожидала, что это произойдёт так быстро, и перед свадьбой, во время неё, после нервничала, хоть и старалась этого не показывать и держаться уверенно. А сейчас она думала, что ей бы искренне хотелось, чтобы в будущем они с мужем смогли стать действительно друзьями. Это было бы прекрасным началом. Всё время он был вежливым, очень внимательным к ней, и представлялся ей, разумным и рассудительным. Хюмашах невольно улыбнулась. Да, дружба и доверие — это основа отношений. — Чем вы займётесь, пока я буду у матушки, паша? — Есть некоторые дела, госпожа, к тому же я ещё должен кое-что обсудить с Мехмедом-пашой, мы — старые друзья. — Вы будете здесь до вечера? — Скорее, да. Да и вы, думаю, хотите остаться здесь подольше, — Ибрагим-паша с тёплой улыбкой посмотрел на неё. — Вы знаете меня уже лучше меня самой, — Хюмашах легко рассмеялась. — Вовсе нет, госпожа. Просто с вами очень легко быть внимательным. — Благодарю вас, — ответила Хюмашах, когда они подошли к покоям её матери. — И хорошего вам дня. — Вам тоже, госпожа. — Матушка, — войдя в покои и сияя улыбкой, дочь опустилась на диван и поцеловала руку матери. — Как ты, моё сокровище? — Чудесно, матушка, просто чудесно, — Хюмашах продолжала улыбаться, с любовью смотря на маму и ловя её любящий взгляд. — Только по вам и сестрёнкам уже успела соскучиться… Ибрагим-паша подошёл к залу советов Дивана, где столкнулся с ожидающим в коридоре Мехмедом-пашой. — Ибрагим-паша, — с поклоном произнёс он, — поздравляю вас с вашим первым советом Дивана. Простите, что не смог поздравить вас раньше с таким важным событием, как свадьба, отныне вы — зять династии, Дамат Ибрагим-паша. — И я вас поздравляю, — ответил Ибрагим. — Пост бейлербея Румелии, который вы занимаете уже два года, — важная должность. Помните, кому вы обязаны этим? Я лично представил вас шехзаде Мураду и обучил всем придворным манерам. Это позволило вам стать его главным сокольничим в 1580 году, в 1583 — агой янычар, и, наконец, занять нынешний пост. Мехмед паша усмехнулся. — Конечно, я благодарен вам. Но глубокую привязанность нашего Повелителя завоевали мои охотничьи навыки и личные качества. Вы долго были в Египте и пропустили кое-что важное. Я не просто бейлербей Румелии. Согласно указу от 28 октября 1584 года, я официальный фаворит Повелителя с исключительными привилегиями. Я могу действовать, нарушая любые бюрократические и иерархические нормы. И это вы должны быть обязаны перед мной, потому что от моего слова зависит, что именно услышит султан Мурад в ваших словах. Ибрагим-паша холодно смотрел на Мехмеда-пашу. Их безмолвный диалог прервал окрик: — Внимание, султан Мурад Хан! Гарем. — Джанфеда-калфа. — Шехзаде. — Я хотел бы забрать одну наложницу с собой в Манису. Халиме-хатун. Она недавно закончила обучение, и отец её не видел. — Вы должны поговорить об этом с Сафие-султан, я не могу решить этот вопрос без её разрешения. — Ясно. Иди за мной. Мехмед направился в покои Валиде. Хюмашах и Фатьма уже были там. Он подошёл к матери, нежно поцеловав её руку. — Матушка. — Здравствуй, Мехмед. Что-то случилось? Ты пришёл не один. — Сафие тепло улыбнулась сыну, взглянув на Джанфеду. — Я пришёл пожелать вам доброго дня, матушка, — улыбнулся Мехмед. — Но, вы правы, у меня есть просьба. Я хочу забрать одну наложницу в Манису, если вы позволите. Сафие посмотрела на калфу. — Халиме-хатун из Абхазии. Она недавно закончила обучение. — Приведи её сюда. — Тебе она понравилась, да, братик? — Хюмашах с улыбкой посмотрела на брата. — Хюмашах… Калфа вернулась с Халиме. Наложница поклонилась Сафие. Стройная, изящная, тёмные волосы, красивые карие глаза, в которых очевидно чувствовался характер. Мимолётно Сафие вспомнила себя и свою первую встречу с Нурбану-султан… Но нет, она не станет начинать войну на пустом месте. Сафие посмотрела на сына. В его глазах явно читался интерес, чуть ли ни впервые с того времени, как он получил право на гарем. — Можешь идти, — отпустив наложницу, Сафие обратилась к Джанфеде. — Подготовь все бумаги для подписи. — Как прикажете, госпожа. Двери закрылись. Мехмед опустился перед матерью на колено, снова поцеловав её руку. — Пусть она принесёт тебе счастье, сынок, — Сафие ласково потрепала его по волосам, как в детстве. — Матушка, — благодарно выдохнул сын. Хюмашах с тёплой улыбкой смотрела на своих родных. — Мехмед, — обратилась к брату Фатьма, — ты обещал покатать меня на лошадке. Мехмед засиял улыбкой. — Если обещал, значит, покатаю. Можем прямо сейчас пойти в сад. — Отличная идея, — поддержала его Сафие, тепло смотря на своих детей. — Сегодня прекрасная погода. Пойдёмте все вместе.

***

— Приехав в Стамбул на мою свадьбу, брат, уезжая, подарил отцу наложницу. Не знаю, может быть, это было первое предупреждение от тёмной стороны его характера? Для себя он просто проявил лояльность отцу, но даже не подумал о маме. Матушка тогда ничего не сказала, как будто ей даже было уже всё равно, но я бы никогда так с ней не поступила, а вот Мехмед смог. Позже эта наложница родит мою единокровную сестру — Рукийе-султан. Мама смирилась с постоянными наложницами отца, но я знаю, что ей не было всё равно. Она закрылась от этой ситуации, оставив боль где-то внутри и спрятав её от нас. Матушка всегда так делала, когда больно, закрывалась. После возвращения из Эдирне я стала внимательно смотреть и прислушиваться к своим ощущениям, вспоминать прошлое. Что я чувствовала тогда? Я хотела понимать матушку. После потери Османа она много времени проводила в одиночестве, но когда мы всё-таки виделись, я не узнавала свою маму. Мне всё время казалось, что она злится на меня, очень злится… За что? Я не понимала ничего. Сейчас понимаю, злость была проявлением боли, и матушка тогда злилась на себя, на всё и всех… Она не знала ещё, как справиться с этим сжигающим огнём. Михримах-султан помогла тогда ей прожить безопасно эту боль. И время лечит. Огонь постепенно гаснет, сменяясь холодом. И это не всегда очевидная стена холода, порой, напротив, его практически невозможно почувствовать, и мама будто бы такая же как всегда, ласковая, спокойная, но он есть. В самой глубине маминых глаз. Он исчез, как окончательно затянулся, оставшись шрамом прошлого, только с рождением Фатьмы, а до этого матушке было нужно ещё пережить тяжелый 1578 год. Смерть Михримах-султан, болезнь и смерть Махмуда, после всего предательство отца… Мне понадобилось достаточно времени, чтобы научиться считывать и видеть все эти оттенки появляющегося холода… Чем сильнее боль, тем сильнее огонь злости, чем сильнее он проявится и выплеснется, тем легче станет в дальнейшем, будет меньше холода. И рана затянется. Ещё вчера, сидя на полу своих покоев после всего случившегося, я очень боялась, даже понимая, как виновата, что матушка не захочет меня больше знать и видеть, но когда она совершенно не стала на меня злиться и простила… Вместе с благодарностью я почувствовала, как моё сердце сжимается от ужаса, ибо это означало только одно… — Хюмашах посмотрела на постель Валиде и тяжело сглотнула. — Слава Аллаху, этого не случилось, и матушка вернулась. Я молюсь всем сердцем, что и не случится. Смерть уйдёт. Ещё раньше, когда я думала, что мой брат казнён из-за меня, я мчалась к матушке в Старый дворец, чтобы её поддержать, и ища поддержку себе. Меня била нервная дрожь от боли, своей вины и осознания предательства, но в первую очередь я волновалась за маму, понимая, какую боль я ей невольно причинила. И когда матушка злилась на меня тогда, я была терпелива. Склонившись к её ногам, я безмолвно говорила ей, как я сожалею и просила её о только об одном, простить меня и позволить остаться рядом с ней. Это безмолвное рядом давало мне силы пережить эту страшную ночь, когда всё случилось. Матушка так и не заговорила со мной. И утром я была вынуждена уйти, прося Бюльбюля быть рядом и позаботиться о ней. Я продолжала говорить себе о терпении, как и в тот день, когда мы ещё вместе ждали решения Ахмеда о судьбе Искандера. Но, в отличие от того дня, после казни брата матушка не просто злилась на меня и не говорила со мной, она вела себя так, как будто меня нет и я не её дочь. Это изводило и выматывало меня. И я уходила из единственного места, где чувствовала себя дома, где был мой покой. Моё исцеление. Мой дворец тогда больше не был мне домом, я чувствовала себя в нём одиноко и чужой. Но я дала матушке это время — злиться и отталкивать. И я так обрадовалась, когда она приехала ко мне! Я так думала, пока не увидела её взгляд. Злость… Холод… Стена холода. И когда матушка последний раз так смотрела на меня? Предательство Мехмеда, снова потеря Искандера, и случилось то, что я не люблю вспоминать. Египет. Что мне оставалось делать? Снова терпение. И я была рядом с ней тогда на могиле брата. Она позволила это, а после уехала, даже не попрощавшись. За тот день мы не сказали друг другу ни слова. А на следующее утро, лёжа в кровати, я осознала, что не выдержу больше этого, мне нужно поговорить с матушкой и прекратить эту безмолвную войну между нами. Да, я была виновата, но я же была её дочерью. Я любила её и любила Искандера. А теперь я осталась одна. Дома меня предали, моего брата казнили, а моя мама не хотела меня знать. И я пришла с этим: «Матушка, посмотрите на меня, мне тоже больно, я страдаю, я потеряла брата, ваша боль и моя боль, вы мне нужны». Но горе матушки было тогда слишком сильным. Она оттолкнула мою искренность, меня. Моё присутствие только усиливало боль, а злость на меня, напротив, уменьшала. И снова терпение, терпение, я уже стала уходить… Но внезапно я так разозлилась! Как будто я снова была в Египте, и матушка опять не хочет слышать меня, только теперь дома! То, что я сказала тогда… Я знаю, я причинила боль. Я не хотела этого, за моими словами не было ничего, кроме уже моей боли, моего страха, желания, чтобы моя мама меня услышала! Я сразу же пожалела, что те слова про жажду власти вырвались, а матушка, как специально для меня, заговорила тогда с Бюльбюлем о Кёсем и её разрешении для могилы Искандера. Смотри, доченька, как я люблю твоего брата, если ты сомневаешься и думаешь, что я делаю всё только ради власти, а не вашей защиты. Я готова умолять врага и встать перед ним на колени ради посмертной чести твоего брата. Я готова была тогда провалиться сквозь землю. А с другой стороны, почему снова мама не поговорила со мной об этом? Я что не сестра Искандера? Или не её дочь? Но нет, матушка отталкивала меня, потому что я как не была больше в её, нашем круге! А это и было самое несправедливо-болезненное! Я совершила ошибку, поверив, и меня обманул и предал дорогой мне человек, мой муж, но я не предательница! Я люблю тебя, мама, посмотри на меня, мне больно! Я страдаю одна… — Хюмашах выдохнула, на миг останавливаясь в своих мыслях. — Я не пустила матушку к Кёсем. Я бы скорее сама пошла умолять её и встала на колени, чем позволила бы это сделать маме. Но к Халиме, позже, она всё же пошла. Да, ради брата, защиты его чести, точно так же как ранее она была готова отдать ради его защиты и жизни свою жизнь. Разве я могла сомневаться после этого в её любви? Надеюсь, в моём взгляде она прочитала это тогда. Я сожалею, мама, прости меня. Я тебе люблю. Наверное, да, потому что именно после этой моей вспышки матушка оттаяла. Я осталась тогда с ней, ничего не требуя и не ожидая, сожалея о своих словах, и пусть мама не заговорит со мной никогда, я буду рядом. А она заговорила со мной, мы стали говорить друг с другом. Сначала безмолвно, потом немного словами и постепенно всё больше и больше. Мы были вновь вместе и рядом. Я разбила тогда эту стену холода. К чему я сейчас всё это вспомнила? Как же она появляется? Как я уже сказала, сначала огонь, гнев боли. После потери Османа Михримах-султан помогла этому проявиться безопасно, так боль стала меньше, и постепенно она ушла. Когда Махмуд заболел, и ему становилось всё хуже и хуже, матушка стала бороться, чтобы этот огонь боли и злости, не коснулся нас. Она старалась его контролировать и скрывать внутри. Но справляться с болью и оставаться сильной для нас, отпускать холод, давая себе чувствовать, тем самым оживлять снова боль, чтобы быть с нами и для нас… Это требовало так много сил. Смерть Махмуда. И силы закончились. Боль захватила матушку. Она потеряла тогда надежду. Но поднялась, встала, справилась для меня и для Мехмеда и с предательством отца, а сестрёнка, Фатьма, стала её новой надеждой. В момент же предательства Мехмеда и вынужденного расставания с Искандером, мама и не могла дать этой боли и огню, гневу проявиться. Да, тогда бы она задышала, как после смерти Фахрие, когда эта ярость вылилась на Ахмеда, как и после его спектакля с Искандером, когда я ещё его жалела, веря в тёмное влияние на него Кёсем. Я не оправдываю матушку, но я чувствую её боль. Но на кого ей надо было разозлиться в прошлом? Мехмед тоже был её сыном… И она его любила. Мама закрылась, холод заморозил боль, но нельзя заморозить только её одну, и так, лишая матушку чувств, с каждым днём он становился только сильнее. Не шлейфом в глубине её голубых глаз, а ледяной стеной. Матушка отдалилась от нас. Это была её защита себя от очень сильной и глубокой боли, Мехмед предал её, и нас от её ярости. Но этот холод постепенно забирал её… У нас… У меня. Наши встречи стали редкими исключениями, а всегда они были нашим правилом. Она была рядом с нами, но без глубины. И тогда это уже было много. У матушки внутри был такой пожар ярости, что у неё не хватало ресурсов на тепло, но она не оставляла нас и была нашей защитой. Понимала ли я тогда это? Мне сложно сейчас это признать, но не совсем… Я искренне старалась, но я слишком скучала по прежней матушке, и мне мешало это. Мама меня избаловала собой в некоторой степени: совместными завтраками, вечерами, прогулками, беседами… — Хюмашах легко улыбнулась. — А затем случилась наша ссора. Четыре года мы были не рядом. А, вернувшись, я стала понимать маму как никогда. Я стояла перед ней в темнице, не решаясь ещё обнять, и чувствовала всё. Мельчайшее биение её сердца. Наша связь вдали друг от друга только окрепла. — Хюмашах усмехнулась. — Хотя бы за это можно благодарить Египет. И я была практически такой же счастливой, как в детстве, а может даже больше. Я так соскучилась и была снова дома, а матушка смогла справиться с этой ледяной стеной, и я знала, что это было нелегко. Я простила, я всё простила, и на самом деле даже раньше, чем вернулась, я просто не решалась в это действительно поверить… Что наша связь такая сильная. И ни на мгновение я не пожалела об этом. Я была рядом с матушкой… Снова. Возвращаясь к прошлому, в 1587–1588 годах я знакомилась с братьями — Якупом, Исаком, Омером, Аладдином и Мурадом, родившимися от разных наложниц, а для мамы куда страшнее было, что заболела трёхлетняя Михримах. Я тоже очень испугалась, остро осознав тогда этот ледяной страх потери. — Хюмашах болезненно посмотрела на постель Валиде. — Конечно, я боюсь и боялась потерять матушку, но этот страх ни с чем не сравним по своей силе. Он удушающе-невыносим для меня и вмиг лишает всех сил. Чтобы со мной было, если бы отец не успел спасти матушку в 1578? Я боюсь об этом даже думать. Мне было восемь. Мехмеду — двенадцать. И мы бы потеряли свою главную опору, защиту. Я бы потеряла своё счастливое детство и своё сердце, перестала бы любить жизнь... — Хюмашах встряхнула головой. — Мне искренне жаль было терять Османа, Махмуда, единокровных братьев и сестёр, но тогда, когда Михримах заболела, у меня было абсолютное чувство, что у меня хотят забрать часть моего сердца, и острое желание сделать всё возможное, чтобы этого никогда не произошло…

***

Поздней ночью Михримах-султан не могла уснуть и сильно плакала. Айлин бережно носила её на руках, укачивая, но маленькая госпожа продолжала кричать, засыпая лишь на несколько минут, а затем снова вскрикивала. — Стража! Скажите Бюльбюлю-аге сообщить Сафие-султан, что у Михримах-султан сильный жар, и позовите лекаря. — Айлин, — из соседней комнаты выглянула Фатьма-султан, — сестрёнка заболела? — Не волнуйтесь, госпожа, оставайтесь в комнате, сейчас придёт лекарь, даст лекарство, и ваша сестрёнка обязательно поправится. Когда взволнованная Сафие в накинутом на себя шелковом халате и идущий позади Бюльбюль вошли в покои, женщина-лекарь уже осматривала девочку, проверяя горло. — Госпожа, — поклонилась Айлин. — Что с моей дочерью? — Сафие подошла к колыбели и положила свою руку на лоб дочери. — Откуда такой жар? Но прежде чем хатун ответила, к матери потянулась Фатьма, чуть не плача. Сафие взяла её на руки и нежно поцеловала. — Тише, моя доченька, не надо плакать, — её голос, несмотря ни на что, звучал очень мягко, уверенно и спокойно. — С сестрёнкой всё будет хорошо. А пока ты поспишь в моих покоях. — Матушка… — Фатьма опустила голову. Ей казалось, что её просьба неуместна, учитывая, что происходит с сестрёнкой, но… — Что, доченька? — спросила Сафие ласково, и Фатьма подняла на неё взгляд и тихо продолжила. — Я не хочу быть одна в покоях… Мне страшно. Фатьма опустила глаза. — Конечно, тебе страшно, доченька, и ты не должна этого стесняться… — Фатьма посмотрела на Валиде, теперь спокойно и уверено. — Давай, мы договоримся. Пока я и Айлин будем помогать Михримах, с тобой рядом будет Бюльбюль. Хорошо? Фатьма кивнула. Сафие передала дочь верному аге. Двери покоев закрылись. — Ангина, госпожа. Я дала госпоже все лекарства. Ещё поможет тёплое молоко с мёдом. Но его лучше дать, когда жар спадёт. Жаропонижающее я тоже дала. И желательно не волновать маленькую госпожу. В спокойной обстановке Михримах-султан скорее поправиться. Хатун поклонилась и вышла. Сафие взяла всхлипывающую дочь на руки, начав осторожно укачивать её. И девочка, чувствуя маму рядом, успокоилась и глубоко заснула впервые за эту ночь. — Госпожа… — Перестань, Айлин, я не собираюсь тебя ни в чём винить. — сказала Сафие тихо, сев на тахту у окна. — Я знаю, ты не причинишь вреда моим детям. — Благодарю вас за доверие. — Иди к Фатьме, ей будет спокойнее рядом с тобой. — Госпожа, — поклонилась Айлин. Утром, приехав Топкапы, Хюмашах как и обычно, направились к покоям матери и удивилась, увидев в них Фатьму. Сестра подбежала и обняла её. — Почему ты здесь, сестрёнка? — Хюмашах присела перед сестрой. — Где матушка? Что случилось? Ты чем-то расстроена? — Михримах заболела. Мама всю ночь была с ней. Хюмашах встревоженно посмотрела на Айлин, обнимая Фатьму. — Ангина, госпожа. Михримах-султан уже дали все лекарства. — Оставайся с Фатьмой, — ответила ей Хюмашах. — Не уходи, Хюмашах, пожалуйста, — не отпускала её сестра. — Я вернусь, сестрёнка, — она нежно провела рукой по щеке Фатьмы. —Узнаю, как Михримах и матушка, и вернусь к тебе. Хюмашах вошла в покои сестёр и опустилась на тахту рядом с матерью. Осторожно проведя рукой по влажным волосам сестрёнки, она тихо спросила: — Матушка, как Михримах? Как вы? — Жар спал, моё сокровище, не волнуйся. Михримах выпила молока с мёдом, и сейчас она спокойно спит, — ответила Сафие, смотря на дочь на своих руках. — Сон — лучшее лекарство. Сестрёнка поправится, — уверенно сказала Хюмашах, сжав маленькую ручку сестры. — А вы не спали всю ночь? Давайте я посижу с ней. — Со мной всё хорошо, не беспокойся, — мягко ответила Сафие. — Лучше иди к Фатьме. Так я не буду волноваться за неё. И ей с тобой будет спокойнее, чем с кем-либо. — Хорошо, матушка. Время шло, Сафие не отходила от дочери, держа и качая её на своих руках. Жар то спадал, то возвращался. Михримах едва ела, осунулась и побледнела. — Матушка, — пришедшая Хюмашах опустилась перед матерью на колени. — Как Фатьма, доченька? — Всё хорошо, мама. Мы читали, играли. Сейчас Айлин с ней. Я пришла попросить вас, пожалуйста, идите отдыхать. Вы почти не спите уже несколько ночей. Хоть пару часов, но вам нужно поспать, а лучше всю эту ночь, чтобы восстановить силы. Я посижу с Михримах, не волнуйтесь, с ней всё будет хорошо. — Жар спадает и снова возвращается. — Моя сестрёнка поправится. — Твёрдо сказала Хюмашах. — У неё ваш характер. Она сейчас борется и не сдастся. А я позабочусь о ней. Идите отдыхать. Прошу, мама! Я очень за вас волнуюсь. Не дай Аллах, вы заболеете… И что я и сестрёнки тогда будем делать? Я не справлюсь без вас… Прошу, мамочка. Сафие смотрела на старшую дочь, чувствуя, как в её сердце разливается тепло. Хюмашах была права и так за неё переживала. — Хорошо, — тихо ответила она, вставая. — Если что-то изменится, отправь Бюльбюля ко мне, моё сокровище. — Конечно, матушка, не волнуйтесь, — ответила Хюмашах, беря маленькую сестру на руки. Она села на тахту. Михримах забеспокоилась и открыла глаза. — Мама? — Привет, сестрёнка, — тепло улыбнулась Хюмашах. — Не бойся, тебе нечего бояться рядом со мной. Наша мама очень устала, ей нужно отдохнуть. Мы же позволим ей это? Михримах смотрела на старшую сестру удивительно серьёзным взглядом, а потом осторожно дотронулась до её золотистых локонов. Хюмашах перехватила маленькую ручку, поцеловала её и увидела, как на лице сестры появляется тёплая улыбка. От неё словно озарилось всё вокруг, и она так была похожа на мамину. Бюльбюль, ставший молчаливым свидетелем этой сцены, тихо прошептал: — Как вам это удалось? Наша маленькая госпожа никого не подпускала к себе, кроме Сафие-султан, и начинала беспокоиться. А у вас на руках она так же спокойна. Хюмашах улыбнулась, поднимая взгляд на агу. — Мы с сестрёнкой договорились и поняли друг друга, Бюльбюль. Михримах закрыла глаза и уснула, проспав на руках старшей сестры всю оставшуюся ночь. Задремав под утро, Хюмашах открыла глаза, когда было светло, и увидела, что сестрёнка на руках смотрит на неё и улыбается. В это мгновение в покои вошла Сафие. Михримах, увидев маму, потянулась к ней. Она взяла дочь на руки, целуя её в лоб. — Жар спал, Хюмашах. Моя доченька поправилась. — Мама, кушать, — тихо сказала Михримах. Сафие и Хюмашах улыбнулись друг другу. — Бюльбюль, позови лекаря. — Сафие опустила дочь в колыбель. — А после прикажи подать завтрак Михримах. — Хюмашах, — она нежно провела рукой по щеке дочери, видя как та прижала её к своему лицу и поцеловала, закрывая глаза. — Ты не спала всю ночь. — Ничего, матушка, — ответила Хюмашах, прогоняя сон. — Я в порядке, главное, с Михримах всё хорошо. И она очень спокойно спала. — Ты дала ей силы? Хюмашах улыбнулась. — Если это так, то я очень рада, — она подошла к сестрёнке и улыбнулась, видя, как та доверительно потянулась к ней и сжала маленькую ручку. — Слышишь, сестрёнка, можешь взять ещё, — Хюмашах поцеловала сестру в висок. — Слава Аллаху, ты поправилась. Я зайду к Фатьме… — Ты не устала? — Я в порядке, матушка, не волнуйтесь. Но я не могу просто уйти и оставить Фатьму, я ненадолго и вернусь в свой дворец. — Моя прекрасная доченька, — Сафие нежно поцеловала дочь в лоб. — Спасибо тебе за эти дни. — Что вы, матушка, я не сделала ничего особенного. Просто была рядом. — Порой это и есть самое дорогое и бесценное, моё сокровище. Хюмашах поймала взгляд сестрёнки и снова поразилась его осмысленности. Михримах внимательно наблюдала за ней с мамой. В двери постучали, в покои вошла женщина-лекарь, и Хюмашах вышла из них. — Госпожа, я могу подтвердить, что кризис миновал, и Михримах-султан больше ничего не угрожает. Оставшиеся лёгкие симптомы пройдут в течение нескольких дней. — Тогда что тебя смущает? — Нет, нет, госпожа, ничего. Всё хорошо. Просто я удивлена, что это произошло так резко. Буквально за одну ночь состояние госпожи улучшилось кардинально. — Так это прекрасно, — ответила Сафие, протягивая женщине мешочек с деньгами. — Благодарю вас, госпожа, — сказала она, поклонившись. Сафие подошла к колыбели, взяла дочь на руки и поцеловала её в лоб: — «Аллах, благодарю тебя». Ты умница, Михримах. Ты победила, моя доченька. — Мама… — тихо ответила малышка. 1589 год. Покои Сафие-султан. — Госпожа, — поклонился Бюльбюль и протянул Сафие свиток. — Последние новости из Манисы. Надеюсь, хорошие? — Да, Мехмед справляется со своими обязанностями. И Халиме родила ещё двух дочерей после шехзаде Махмуда. — Похоже, наш шехзаде счастлив с ней, — заметил Бюльбюль. — Да, похоже, — задумчиво ответила Сафие. — Махпейкер ведёт себя достойно, занимается Селимом и не скандалит… Отправь Газанферу письмо. Пусть подберёт наложницу и отправит её Мехмеду. Ту, что Гевхерхан-султан подарила, может быть? Она из Боснии, кажется? — Хандан, — уточнил Бюльбюль. — Да, именно. Прошло столько времени, а о ней ничего не слышно. Удивительно. Пусть Газанфер поможет ей. — Всё понял, госпожа. — Можешь идти, — сказала Сафие, сделав глоток кофе. Бюльбюль вышел, оставив госпожу наедине с её мыслями. Сиявуш-паша сидел за столом своего кабинета, когда вошедшей ага сообщил ему, что пришла Шахихубан-султан. — Пусть войдёт, — сказал великий визирь, вставав и поклонившись. — Чем я могу быть вам полезен, госпожа? — Я подумала о ваших словах. Я не могу рассчитывать на удачу. Если убрать шехзаде Мехмеда, у его матери останутся только дочери. Без него она лишится своей главной силы в этом дворце. — Вы понимаете, о чём говорите? — Да. — Тогда слушайте. Есть два способа устранить шехзаде: через его окружение или через Падишаха. Последний вариант требует много времени и терпения. Возможно, я смогу помочь вам с ним, но не сейчас. Первый же невозможен, потому что Газанфер-ага постоянно находится рядом с шехзаде и никого к нему не подпускает. — И что теперь?! — с раздражением спросила госпожа. — Мне ждать, когда он убьёт моих детей?! — Говорят, османские шехзаде становятся уязвимы, когда теряют мать. Подумайте об этом, но я ничего вам не говорил. И ещё… В дверь постучали. Вошёл ага. — Великий визирь, к вам Ибрагим-паша. — Пусть подождёт, — ответил Сиявуш, не отрывая взгляда от Шахихубан. — Когда примите решение, убедитесь, что её дочь не будет в покоях, — уточнил он. — Она замужем и живёт в другом дворце, — возразила Шахихубан. — Но по-прежнему часто навещает мать, — ответил Сиявуш и вернулся за стол. — Стража! Пусть Ибрагим-паша войдёт, — приказал он. — Благодарю, что уделили мне время, паша, — сказала Шахихубан, поклонившись. — Всегда рад, госпожа. — Паша. — Госпожа. — ответил Ибрагим, склонив голову. — Присаживайтесь, Ибрагим-паша. О чём вы хотели поговорить? — О Мехмеде-паше, — начал Ибрагим. — У меня с ним нет проблем, — отрезал Сиявуш. — Разве? Он занимается задачами, которые должны быть в ваших руках: руководит подготовкой кавказской кампании Османа-паши, распределяет зарплату солдатам, распоряжается чеканкой денег, распределяет должности в столице и провинциях. Всё больше людей обращаются к нему за аудиенцией у султана. Он получает долю от растущих продаж постов и налоговых сборов, накопил огромное состояние и получил крупные земельные владения. Не говорите мне, что у вас нет с ним проблем. — Султан Мурад решил его так вознаградить, а я подчиняюсь решениям нашего Повелителя. Вы ведь тоже от него более чем вознаграждены, Дамат Ибрагим-паша. — А вы не были зятем Династии, пока ваша супруга, Фатьма-султан, не скончалась? — Это не тема для обсуждения, — холодно отрезал Сиявуш. — Я знаю, вы осторожны, паша. Но Мехмед-паша комментирует все наши обращения султану, влияя на его восприятие наших слов. Разве мы можем так быть уверены в своём положении? — Что вы предлагаете? — Используем янычар. Сейчас удачный момент — скоро им должны выплатить задержанное жалование. — Нет. Это опасно. Я лучше всех знаю, как они могут выйти из-под контроля. — Но вы уже использовали их для личных целей, — напомнил Ибрагим-паша. Сиявуш-паша сжал губы. — Тогда они были далеко от столицы, — сказал он. — А что будет, если они сорвутся здесь? В городе? Мы потеряем всё! — Не хотите прямо участвовать — не надо. Я сделаю всё сам. Но когда они придут к вам, зная вас, направьте янычар в нужную сторону. Ибрагим встал. Двери захлопнулись. — Можно подумать тогда, у меня будет другой выбор…