Воспоминания

Шахихубан-султан поднималась по каменной лестнице, направляясь в свои покои, когда снизу донеслись крики. Молодая красивая пленница с пепельными волосами отчаянно вырывалась из рук стражи. — Не обращайте внимания, госпожа, — сказала темноволосая калфа, прислуживавшая ей. — Вероятно, новенькая, со временем успокоится. — Или её успокоят, — вздохнула госпожа и задумалась. — Но она может нам помочь, Бельгин. — Зачем ты устраиваешь скандал, Арифе-хатун? — заговорили девушки в гареме. — Тебе повезло, что сегодня обошлось без фалаки. — Повезло?! Я — рабыня, — с горечью ответила несчастная. — И это имя мне дали здесь, оно не моё! Я — Талия, была, есть и буду! — Мы оказались не в самом плохом месте, — возразили девушки. — Ты красива, и, возможно, тебе посчастливится, и ты станешь госпожой. — Замолчите! — оборвала их Талия. — Это ваши мечты, не мои! Я найду способ вернуться домой или умру! — Ты либо очень наивна, либо просто глупа, Талия, — ответили ей девушки. — Арифе-хатун, идём со мной, — подошла к девушке Бельгин-калфа. — Шахихубан-султан хочет видеть тебя. В покоях девушку резким слаженным движением поставили на колени перед креслом у окна. И это произошло так быстро, что Талия не успела ничего понять, но она решила использовать эту возможность и подняла глаза на Шахихубан. — Если вы здесь госпожа, то сможете мне помочь, верно? — А ты привыкла повелевать в прошлом. Видно, ты из благородной семьи. — Пожалуйста, помогите мне вернуться домой. Мой отец — уважаемый и богатый человек. Он будет вечно благодарен вам и щедро вознаградит. — Хм, у меня и так всё есть, хатун. — Но… — Расскажи о себе. — Я родилась в Аргосе. Дворец моей семьи расположен на берегу прекрасного моря. Однажды я пошла купаться со своими служанками. Внезапно на нас напали эти варвары! Они застали нас врасплох. Служанок и охрану убили. А меня вытащили из воды и потащили на корабль. — Услышав сегодня твои крики, я подумала, что ты — новенькая. Оказалось, ты уже несколько месяцев во дворце, но всё ещё не смирилась? — На корабле я была в отчаянии. Несколько раз пыталась броситься в воду, но пираты заковали меня в цепи. Целые дни я молчала, и отчаяние сменилось холодной пустотой… — внезапно девушка вспомнила родной Пелопоннес, любимый город, и подумала о дивной игре яркого солнца в прозрачных волнах его моря. — Оказавшись здесь, я поклялась скрывать своё горе и замкнуться гордости… — она горько заплакала. Отчаяние снова охватило её. — Хорошо, я помогу тебе. — Что? — очнулась девушка от своих мыслей. — Дам денег, помогу вернуться к семье… — Вы вернёте меня на Родину, к дорогому отцу и несчастной матери? — Да, я сделаю это, но взамен ты окажешь мне одну услугу, — Шахихубан протянула ей пузырёк с прозрачной жидкостью. — Что это? Яд? — Это тебя не должно беспокоить. Подлей это Сафие-султан на кухне и передай поднос в её покои. — Но я не… — Это всё, что ты должна сделать. И я отправлю тебя из дворца. Ты хочешь вернуться домой? — Но вы сделайте из меня убийцу! — Какая разница, что будет происходить здесь, когда ты будешь уже далеко? Это твой единственный шанс. — Нет… — Ты хочешь вернуться домой или нет?! Я не стану дважды звать в свои покои! — Хорошо… — прошептала девушка. — Не слышу? — Хорошо… Хорошо, я сделаю это. — ответила Талия, сжав флакон в кулаке. Несколько дней спустя она, бледная, охваченная невольной дрожью, смотрела на поднос в своих руках. Затем открыла пузырёк и капнула несколько капель в чашку. — Кем бы вы не были, простите меня. У меня нет выбора… — прошептала несчастная девушка до крови прикусив губу. Хюмашах тихо вошла в покои матери, не дожидаясь доклада. Увидев Валиде, сидящей у окна и перебирающую бумаги, она улыбнулась. — Матушка! — она, приблизившись, поцеловала руку матери и села рядом. — Вы в порядке? — Конечно, моя прекрасная доченька, — Сафие улыбнулась, искренне удивившись вопросу дочери. Она отложила бумаги в сторону. — Почему я должна быть не в порядке? — Не знаю, мне как-то было тревожно на сердце, неспокойно на душе всё утро и невыносимо хотелось видеть вас. Сейчас я рада, что всё хорошо. Сафие сделала глоток кофе. И вдруг её лицо побледнело. Она почувствовала странную слабость, а перед глазами всё поплыло. — Матушка? — дочь встревоженно смотрела на мать. — Уходи отсюда! — хрипло произнесла Сафие, смахивая чашку с кофе на пол. Из последних сил она поднялась, прежде чем рухнуть на руки дочери. И Хюмашах опустилась с ней на руках на пол. — Матушка! Мама! Мама! — она встряхнула Валиде. — Бюльбюль! Стража! — Госпожа… — увидев происходящее, Бюльбюль замолчал и замер. — Лекаря… Сейчас же! Быстрее! — Да… Да, госпожа, — ага выбежал из покоев. — Мама! — снова встряхнула Валиде Хюмашах, чувствуя, как её начала бить мелкая дрожь. Она редко поддавалась эмоциям и всегда стремилась помогать тем, кто в этом нуждался, без паники, уверенно, но одно дело, когда что-то происходит с несчастными людьми, но которые ей чужие, а другое — сейчас случилось с матушкой. Хюмашах не могла ни на чём сосредоточиться, кроме ощущения тела матери на своих руках. Страх словно обволакивал её и побеждал. Но несколько раз вдохнув и выдохнув, она заставила себя успокоиться и кинулась к столу, где стояла шкатулка с парфюмерией. Открыв и вытряхнув из неё все пузырьки, она стала быстро их перебирать и, взяв один, кинулась обратно к матери. Открыла и несколько раз провела им перед лицом Сафие. — Матушка… Пожалуйста, пожалуйста, прошу… Сафие вздохнула, и сразу её начало рвать кровью. Двери распахнулись. Лекари и Бюльбюль ворвались в покои. — Матушку отравили! — крикнула Хюмашах. — Помогите! Сделайте что-нибудь! — Госпожа, нужно перенести Сафие-султан на кровать, а затем промыть желудок. Хюмашах поднялась и стала напряжённо наблюдать за действиями лекарей. Никто сейчас бы не заставил её выйти из покоев. Валиде в большом количестве давали воду с углём и вызывали рвоту искусственно. И пока это всё помогло, матушка слабо, но дышала. — Госпожа, — подошедший лекарь поклонился. Хюмашах вопросительно смотрела на него. — Отравление очень серьезное, похоже это был сильный яд. Если бы вы не оказались рядом, Сафие-султан… Хюмашах подняла руку. Старый лекарь замолчал. — Матушка… Поправится? — дрогнувшим голосом спросила она. — Пока её состояние стабильно-тяжёлое, но я не могу никак обещать вам, что оно не ухудшится. — Вы должны сделать всё возможное, чтобы оно не ухудшилось! — Я... Мы делаем всё возможное, госпожа, — ответил лекарь, возвращаясь к постели Сафие. Хюмашах повернулась к Бюльбюлю. — Как Фатьма и Михримах? — Они в своих покоях. Айлин-хатун рядом с ними. Я сказал ей. — Хорошо. — Хюмашах выдохнула. — Няня позаботится о них. Моим сестрёнкам не нужно ничего знать. А ты оставайся рядом, к матушке никто не должен подойти! — Госпожа. Хюмашах снова посмотрела на Валиде и, сжав кулаки, быстро вышла из покоев. Султан Мурад, сидя на троне в своих покоях, слушал доклад Сиявуша-паши. — Повелитель, нам нужно обсудить обесценивание акче. — Мы обязаны поддерживать его покупательную способность, так как янычары получают жалование им, — ответил Мурад. — Конечно, мы постоянно увеличиваем содержание серебра в монете, но само серебро теряет в цене. Испанское серебро из Америки вызвало его избыток, и акче продолжает обесцениваться. Кроме того, война с персами, несмотря на успехи, требует огромных средств, которые не покрывают налоги. А население империи растёт… — Повелитель, к вам Хюмашах-султан, — прервал их ага. — Пусть войдёт. Обсуди этот вопрос с Мехмедом-пашой, пусть он и главный казначей, Махмуд-эфенди займутся этим. — Повелитель, — склонил голову великий визирь. Мурад встал и раскрыл объятья, но, увидев дрожащую дочь, запачканную кровью, ужаснулся. — Хюмашах… Что случилось? Что с тобой, доченька? — Повелитель… Отец… — она заплакала. — Тише, тише, моя счастливая госпожа. Я рядом. Ты ранена? — Нет, — Хюмашах посмотрела на свои руки. — Это кровь матушки. Её отравили. — Что?! — Я пришла к ней утром, а потом ей стало плохо. Она упала ко мне на руки. Сейчас у неё лекари. Ей так плохо, папа! — Мурад прижал дрожащую дочь к себе. — Повелитель, может быть, госпожа съела что-то не то, кто бы осмелился на такое страшное преступление. — Я сама видела, что выходило из моей матушки, паша, — Хюмашах, отстранившись от отца, холодно посмотрела на великого визиря. — Её рвёт кровью вперемешку с жёлчью. Её отравили! — Повелитель, я немедленно займусь расследованием, — сказал он. — Да, Сиявуш-паша. Ты приведёшь ко мне того, кто набрался такой наглости, что осмелился отравить мою Хасеки-султан в её покоях и подвергнул опасности мою дочь, и поставишь его передо мной на колени! — и с этими словами Мурад вышел из покоев. А тем временем в тёмном закоулке дворца было напряжённо. — Я просил вас убедиться, что Хюмашах-султан нет в покоях. — Её и не должно было там быть, паша. — Но она была! Вы понимаете, чем рисковали? Повелитель и сейчас в ярости, а если бы она пострадала?! — Но она же не пострадала, а вот её мать… — Сафие-султан жива. — Не может быть… — Может, может… Правда, говорят, что её состояние очень тяжелое. — И что теперь? — Теперь? Я займусь расследованием, а вы, если в дальнейшем хотите достижения своих целей, то человек, который всё сделал, должен замолчать. А после вы пойдёте в покои Сафие-султан и будете самой вежливостью! Шахихубан бросила на Сиявуша-пашу холодный взгляд, но кивнула. В покоях Сафие-султан Мурад подошёл к постели и сел на неё. Сафие была бледна, её била дрожь, тело покрывал холодный пот. — Как она? — спросил он. Седовласый лекарь размешивал остро-пахнущий настой в чашке. Подойдя к Сафие, он влил ей его в рот. — Повелитель, мы делаем всё возможное. И на какое-то время смертельная бледность исчезает, но действие лекарств продолжается недолго, и с каждой минутой госпоже становится хуже. — Нет! Не смейте говорить, что матушка умирает! Как будто вы сдались и уже её похоронили! Когда должны бороться за неё изо всех своих сил! — Что вы, госпожа… Повелитель… — Продолжайте делать своё дело! Мурад встал и обнял дочь. — Тише, Хюмашах, тише. Конечно, лекари сделают всё, что в их силах, и твоя матушка поправится. Я верю в это. Дочь прижалась к отцу, но вскоре отстранилась и подошла к матери. Она, уперевшись на бортик кровати, нежно провела рукой по её влажным волосам. И в это мгновение в покои вошли Шахихубан-султан и Назпервер-султан. Хюмашах холодно посмотрела на них. Сейчас она видела врагов в каждом и была готова защищать мать любой ценой. — Повелитель, мы только что узнали. Дай Аллах, Сафие-султан поправится. — пожелала Назпервер. — Аминь. — Хюмашах, — обратился к сестре пришедший также Баязид. Сестра подняла взгляд. В её заплаканных глазах стояли слёзы. А ещё злость. И этот огонь удивил брата. Он никогда не видел старшую сестру такой. Осторожно приблизившись, он заключил её в объятья, не в силах что-либо сказать. И Хюмашах, которую продолжала бить нервная дрожь, просто прижалась к брату. — Кто же мог осмелиться на такое, уже выяснили, Повелитель? — Пока нет, Шахихубан, но обязательно выясним, и тогда я лично воздам этому человеку по заслугам! Наложница сглотнула, не сдержав эмоции, надеясь, что никто этого не заметил. В покои постучали. — Да! — Повелитель, — Сиявуш-паша поклонился. — Шахихубан, Назпервер возвращайтесь в свои покои. Ты тоже, Баязид. Шехзаде продолжал бережно обнимать сестру и что-то, склонившись, прошептал Хюмашах на ухо. Он убеждал, что Сафие-султан обязательно поправится, и только когда сестра кивнула, подчинился и вышел из покоев. — Повелитель, — обратился к Мураду лекарь. — На данном этапе мы сделали всё возможное, состояние Сафие-султан тяжёлое, но стабильное, если позволите, то мы хотели бы обсудить наедине, что ещё может помочь госпоже. — Хорошо, идите. Двери закрылись. Хюмашах опустила бортик кровати, села на постель и крепко сжала руку матери. Михримах поправилась, взяв её силы, значит, и матушке она их отдаст. — Что ты выяснил, Сиявуш-паша? — Повелитель, я опросил поваров и дегустаторов. Все они в добром здравии, таким образом, еда была проверена и в порядке ровно до того мгновения, как оказалась в покоях Сафие-султан. — Что ты хочешь этим сказать? — Повелитель… Могла ли Сафие-султан… — Нет! — жёстко ответила Хюмашах. — Даже не смейте намекать на это, паша! — Хюмашах… Тише, паша просто рассматривает все варианты. Это не значит, что он так думает! — Конечно, Повелитель. — Я разговаривала с матушкой, отец, она была в порядке, — Хюмашах посмотрела на по-прежнему накрытый столик, её взгляд упал на кофейное пятно. — Вот оно… — она указала на него отцу и паше. — Мама сделала глоток кофе, и ей сразу стало плохо. Яд был в нём! И вы должны выяснить паша, как он там оказался! — Тогда его могли добавить только по дороге от кухни до покоев, прекрасно зная, что утром госпожа всегда пьёт кофе. Я сейчас же допрошу всех, кто прислуживают Сафие-султан, Повелитель. — И сделаешь это в моём присутствии, паша! И уберите это пятно! — бросил Мурад служанкам. — Хюмашах… — Я останусь с мамой, отец. — ответила она Мураду на невысказанный вопрос. — Хорошо. — Папа… Мурад обернулся. — Не трогай Бюльбюля. Он не мог… Если бы он прислуживал матушке, как раньше, ничего бы этого не случилось, но сейчас он занимается делами гарема. Он часто занят. И матушке прислуживают девушки из гарема, кофе принесла одна из них, правда, она уже долго матушке служила… Может, и её подставили, я не знаю… Но в любом случае ни в ком из них я не могу быть уверена, а в Бюльбюле могу. Он обязан маме жизнью, он бы её не предал. — Я только поговорю с ним, доченька. Возможно, в последнее время ему что-то казалось подозрительным и он сможет нам помочь. После я отпущу его к тебе, обещаю. Как только отец и паша вышли из покоев, Хюмашах сильнее сжала руку матери, которую по-прежнему не отпускала, а после трепетно поцеловала её. — Поправляйтесь, матушка. Сидя вот так около матери и прислушиваясь к её тихому дыханию, Хюмашах потеряла счёт времени, пока её не вернул в реальность стук в дверь. — Да. В покои вошёл Бюльбюль. — Ну, что? Вам что-то удалось выяснить?! — Всех допросили, госпожа, Айше-хатун сообщила, что только принесла в покои то, что ей передали. Передала Арифе-хатун. Тогда мы стали искать эту девушку… — Ну и, Бюльбюль, говори же! — Её убили, госпожа, представив всё несчастным случаем. Кто-то заметал следы. Хюмашах прикрыла глаза, а затем снова посмотрела на Бюльбюля. — Зачем она это сделала? Она даже не знала матушку… Из-за денег? Только из-за них? — Госпожа… Конечно, я не могу знать точно, но, думаю, не столько из-за них, сколько из-за того, что они могут дать. По словам девушек в гарема хатун говорила о доме, вспоминала свою семью, была подавленной, а моментами отказывалась подчиняться. Я думаю, она хотела вернуться домой любой ценой, и кто-то ей пообещал это. А если не получится? Умереть — тоже выход, хоть и не лучший, но порой единственный. Быть снова свободной. Мы все здесь сломлены, госпожа. У нас у всех была другая жизнь, и не все могут её забыть. Даже если здесь, в гареме, не так уж плохо, как может быть в других местах. Ведь здесь обучают, платят за работу, и со временем девушки знают, что могут даже выйти замуж. — Ты тоже так несчастен, Бюльбюль? — спросила Хюмашах с искренним сочувствием, чувствуя за словами и его боль. — Что вы, госпожа. Я искренне благодарен, мне повезло встретить Сафие-султан, и я счастлив служить ей. Ваша матушка очень искренне относится ко всем нам, кто служит ей, поэтому и мы все ей искренне преданны, рады служить. Мы благодарны, потому что прекрасно знаем, что может быть хуже… Я знаю. Я благодарен и вам, вы заступились за меня перед Повелителем. — Ты не мог навредить матушке… Если бы я сомневалась в этом, ты никогда бы не остался с ней и не был бы так близко. — Благодарю вас. Повелитель очень переживает, выслушивает сейчас главного лекаря в своих покоях, приказано усилить безопасность на каждом шагу. Теперь только я снова буду приносить еду Сафие-султан, как только она поправится, конечно. Хюмашах вновь посмотрела на маму и нежно провела рукой по её щеке. — Кто это сделал, Бюльбюль? Кто использовал боль этой бедной девушки в своих целях? — Госпожа, кто бы это не сделал, но он никогда бы не решился на это, если бы знал, что вы будете в покоях. Он ожидал, что вы будете у себя. — Я и не должна была быть во дворце, я собиралась приехать к матушке позже… А потом я не знаю… Что-то как направило меня. Разве это не чудо, Бюльбюль? — По какой-то причине вы захотели увидеть Валиде, которую очень любите, госпожа. — Решиться навредить матушке, организовать побег, пообещать его… — продолжала размышлять Хюмашах. — Это должна быть госпожа… — Внезапно перед ней как пронеслось и выстроилось то, как нервничала Шахихубан перед отцом, как бы она не хотела скрыть это. А ещё Хюмашах не забыла Эдирне… Госпожа сжала кулак и резко поднялась. — Я знаю, кто это сделал! — Госпожа, — окликнул её Бюльбюль. — Оставайся с матушкой! Распахнув двери, Хюмашах без стука ворвалась в покои Шахихубан-султан. От её спокойствия не было и следа, кулаки были сжаты, а всегда тёплые зелёно-карие глаза горели гневом. — Госпожа, — удивлённая Шахихубан встала и поклонилась. — Это вы сделали! — обвиняюще произнесла Хюмашах, приближаясь к наложнице. — О чём вы говорите, госпожа? — Вы прекрасно знаете, о чём я говорю! — Госпожа, я не имею никакого отношения к тому, что случилось с Сафие-султан… Вы не можете обвинять меня без доказательств. — Они мне не нужны, я знаю! Из соседней комнаты вышел шехзаде Мустафа. — Хюмашах! Ты не можешь так говорить с моей матушкой, это недопустимо. — сказал он холодно. — И сейчас будет лучше, если ты вернёшься в свои покои. — Никто в этом дворце, кроме матушки и Повелителя, не может мне указывать, что делать! — Я — шехзаде этой Династии! — Я преданна нашему дому и горжусь быть госпожой Али Осман, но ещё больше я горжусь быть дочерью своей матери и преданна ей! — Хюмашах, сестра, — голос Мустафы смягчился. — Я понимаю, ты переживаешь за свою Валиде, я даже боюсь предположить, как бы я себя вёл, если бы сам оказался в такой ситуации… — Мустафа попытался обнять единокровную сестру. — Не трогай меня! — Хюмашах резко сделала шаг в сторону, чуть не споткнувшись о стол, стоящий рядом. Сердце её колотилось как шальное, и прежде чем продолжить, она сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться. Она холодно посмотрела на Шахихубан-султан, увидев изучающий и чуть насмешливый взгляд голубых глаз. — Я многое могу простить, хотя прекрасно помню Эдирне и то, что вы тогда хотели добиться. Однако я не прощу то, как сейчас мучается матушка. Никогда не прощу! Двери покоев захлопнулись вслед уходящей Хюмашах. Мустафа посмотрел на свою мать. — Что же вы должны были сделать, чтобы доброе сердце сестры горело такой ненавистью, матушка? Вы действительно тронули Сафие-султан? — Мустафа… Я не знаю, что твоя сестра себе позволяет. Она винит меня просто по умолчанию, потому что, да, мы не друзья с её Валиде. — Хюмашах защищает мать, как я защищал вас. И если случится самое страшное, то вы минимум покинете этот творец навсегда и никогда не увидите ни меня, ни Абдуллу, ни Алемшаха. Хочу верить, что вы этого не хотите, потому что иначе у меня не хватит сил защитить вас. — Мустафа… — раздался голос из комнаты. Посмотрев ещё раз на мать, шехзаде направился обратно к братьям. До позднего вечера Хюмашах оставалась в покоях матери. Она наблюдала, как лекари вновь давали маме травяные отвары, поили водой, и её снова вырвало. И когда лекари ушли, заявив, что больше ничего не могут сделать, и всё теперь зависит только от Сафие-султан, дочь подошла к кровати и опустилась на колени. Нежно сжав руку Валиде, она поцеловала её и заплакала. — Я не разрешаю вам уходить, матушка, вы слышите меня? Я не разрешаю… Вы нужны мне, Мехмеду, Фатьме, Михримах… Вы не можете нас оставить, мы не справимся без вас… — Хюмашах тяжело сглотнула, почувствовав как по спине прошла дрожь, а сердце отчаянно забилось. — Я не справлюсь без вас. Пожалуйста, не оставляй меня, мамочка! — взмолилась она и прижалась к руке матери, которую продолжала сжимать. — Прошу, не уходи! Страх снова окутывал её, сдавливая шею и затрудняя дыхание. И в этот мгновение она почувствовал, как её мягко заключили в объятья. Рядом с ней на колени опустился Ибрагим-паша. — Глубокий вдох и выдох, — тихо прошептал он ей на ухо. — Я рядом. — Хюмашах продолжала дрожать, и мужчина усилил свои объятья. — Спасибо. — Едва слышно прошептала она, чуть успокоившись. — Я весь день был у чеканщика и только что узнал. Постарайся не волноваться так сильно, Хюмашах. Твоя Валиде — сильная, просто так она не сдастся. Она будет бороться и справится с этим отравлением. Дочь дотронулась до лба матери, на котором лежало мокрое полотенце. — Матушку продолжает трясти в ознобе, её губы стали практически белыми и сухими. Она бледная, тяжёло дышит, и я всё время прислушиваюсь к её дыханию. Её состояние не улучшается, более того, я боюсь, что оно с каждой минутой ухудшается, недавно её снова вырвало. И лекари сказали, что сделали уже всё. — Рвота — это хорошо, Хюмашах, организм не сдаётся, борется, сопротивляется отраве, ещё не конец. — тихо сказал мужчина, нежно целуя супругу в висок. Она не отводила взгляда от матери и была сейчас такой по-детски беззащитной. — Не хочешь сходить к сёстрам? Тебя это немного успокоит… — Нет… Я не смогу сейчас… У меня нет сил, меня трясёт… Фатьме и Михримах сейчас лучше с Айлин. Она о них позаботится. Со мной они начнут нервничать. Я их напугаю. За окном раздался гром, вспыхнула молния, и Хюмашах инстинктивно вздрогнула. — Тише, тише, ты боишься грозы? — С детства… Я всегда шла к маме, когда она начиналась… — она снова всхлипнула, и Ибрагим сильнее прижал её к себе. — Всё будет хорошо… Раздался стук в дверь. — Да. В покои вошёл Бюльбюль. — Госпожа, пришёл Салахадин-эфенди. Дедушка Салахадин. Он хочет кое-что сказать вам. Очень важное. — Хорошо, пусть войдёт. — Хюмашах поднялась. Ибрагим-паша встал рядом за её спиной. — Госпожа. Я очень опечалился, услышав о состоянии здоровья Сафие-султан, и я хотел бы помочь, насколько могу. Могу я, правда, немного. — Помочь? Как? — Я знаю одного человека, я не видел никого искуснее его в ремесле врачевания, он на моих глазах несколько раз спасал тех, о ком говорили, что надежды нет. — Приведите его во дворец немедленно! — взволнованно сказала Хюмашах. — В этом и проблема, госпожа… — Какая?! Если в деньгах, я отдам ему всё! — Нет, нет… Я не знаю, где его найти. Он появляется в Стамбуле периодами и снова исчезает. — Что… Но… — сердце замерло, пропустив удар, и Хюмашах прерывисто задышала. — Он хотя бы сейчас в городе или рядом? — спросил Ибрагим. — Думаю, да. — Тогда я обещаю, Хюмашах. Сейчас я поговорю с Салахадином-эфенди наедине, а затем поеду и найду этого человека. — Ибрагим, найдите его как можно скорее! Ради Аллаха, спаси мою матушку! — Я найду и приведу его сюда. Даю слово. Идём, Салахадин-эфенди. А ты оставайся здесь, ага. — Оставь меня, Бюльбюль. Оставшись одна, Хюмашах взяла новое полотенце, смочила его водой и положила его на лоб матери. — Матушка, прошу вас, держитесь! Не сдавайтесь! Вы сможете! Умоляю вас! Ибрагим приведёт помощь... Обильный весенний дождь начал стихать, и на небе уже появлялись первые звёзды, но ходить по улицам города сейчас не было занятием, доставляющим удовольствие. А найти таинственного лекаря, о котором было практически ничего не известно, нужно как можно скорее, хоть Ибрагим-паша и отдавал себе отчёт, уже несколько часов бродя по Стамбулу, что он мог быть где угодно. Мужчина в плаще вошёл в кофейню, в которой царил полумрак, и направился к столику, где сидел старик в капюшоне, который скрывал его лицо. Старый вор, сидящий за столом, собирал все слухи города от своих приятелей — карманников и беспризорников. И если кто и мог что-то знать, то он. Паша сел за столик и положил на него золотую монету. — Что ты выяснил? — Поищи в большом старом подземном водохранилище возле Святой Софии. — Был короткий ответ. Паша подошёл к тяжёлому люку и потянул его вверх. Люк медленно открылся, обнажив вход в холодный, сырой коридор. Спуск вниз выглядел скользким. Ибрагим спрыгнул и разжёг огнивом факел. Слабого света хватало, чтобы видеть неровности под ногами, но его было недостаточно, чтобы осветить путь вперёд. Слышались звуки капающей воды. Шаги эхом отражались от стен, и с каждым — становилось всё холоднее и сырее. Коридор расширился, и мужчина оказался в огромном хранилище, построенном во времена Византийской империи. Колонны с коринфскими капителями уходили вверх, в непроглядный мрак, напоминая застывших великанов. Вода текла отовсюду: по стенам, колоннам, с потолка. Паша сделал несколько шагов к центру и остановился. Искать здесь человека можно было вечно, особенно если он сам не хотел быть найденным. Свет факела выхватил из темноты перевернутую голову Медузы Горгоны, служившую основанием одной из опор. Её каменные змеи казались живыми в пляшущих тенях. Он собирался уже вернуться, чтобы привести с собой ещё людей для поисков, и внезапно замер… Звук его шагов отразился от стен, но эхо не смолкло вовремя — кто-то сделал ещё шаг за его спиной. Ибрагим резко обернулся, поднимая факел выше, но видел лишь бесконечный лес колонн и круги на черной воде. Откуда пришло эхо? Здесь нельзя было доверять своим ушам: звук, появившейся слева, мог на самом деле звучать справа. Тишина, нарушаемая лишь плеском воды. Ибрагим чувствовал, как по спине пробежали мурашки. Древние руины пугали своими тенями и призраками, но он должен двигаться дальше. Ибрагим отвернулся, и как только он сделал это, то мгновенно услышал лёгкий щелчок и почувствовал как что-то острое упёрлось ему в спину. Как к нему смогли подойти? Мужчина попробовал освободиться. Он ничего не слышал! — Не надо сопротивляться, — раздался шепот рядом с ухом. — Кто ты? Зачем искал меня? — Я — паша нашего Повелителя… — Здесь, на руинах старого города, не властны указы султана. — А вы здесь действительно живёте? — Нет, здесь я говорю с историей и древними силами, но вас, как и султана, это не касается. — Я пришёл с миром! —проговорил Ибрагим быстро, чувствуя как острое сильнее упёрлось ему в спину. — Я искал лекаря, это вы? Салахадин-эффенди назвал вас. Я должен привести вас во дворец, там нужна помощь… Ибрагим хотел рассказать всё дальше, но его прервал снова раздавшийся щелчок. — Хорошо. Мне нужно кое-что ещё подготовить. Выбирайся отсюда и жди меня у Топкапы, я сам найду тебя… Хюмашах не знала, сколько времени прошло, прежде чем двери снова открылись, и в покои вошёл промокший до нитки Ибрагим, а за ним высокий незнакомец. Его тёмные, почти чёрные глаза блестели из-под капюшона, скрывавшего лицо почти полностью, за исключением растрёпанных прядей волос и небольшой чёрной бороды с сединой. Не говоря ни слова, мужчина подошёл к кровати и, осмотрев Сафие-султан, наконец заговорил, взглянув на Хюмашах. — Госпожа, мне нужны мёд и тёплая вода. — Бюльбюль, принеси всё необходимое. — Конечно, госпожа. Ага быстро вернулся, и незнакомец начал готовить отвар из целебных трав, добавив в него мёд. Затем он достал из-под плаща флакон с зеленоватой жидкостью и капнул две капли в лекарство. — Вы спасёте её? — тихо спросила Хюмашах. В её взгляде читалась мольба. — Это зелье на основе корня Adenophora remotifolia. На вкус оно сладкое с мятным оттенком и лечит незаживающие язвы и отравленные раны. Да, я помогу Сафие-султан. Он влил лекарство в рот Сафие. Хюмашах замерла, наблюдая за матерью. Она дёрнулась, судорожно вдохнула воздух, но вскоре её дыхание выровнялось, дрожь прошла, и к лицу вернулся цвет. — Я приготовлю достаточно отвара, его нужно принимать минимум 4 дня, и Сафие-султан поправится. Хюмашах благодарно взглянула на мужчину и перевела взгляд на мужа, который понимающе улыбнулся и кивнул. Она бросила взгляд на улыбающегося Бюльбюля и снова обратилась к лекарю. — Вы спасли мою матушку. Просите у меня всё, что пожелаете. — Не стоит, госпожа. Это вы её спасли, — мужчина указал на сердце Хюмашах. — Ваша любовь. Она захотела, чтобы меня нашли сейчас для вас. Я только был её проводником. — Могу я узнать ваше имя? — Курт… Что значит, Волк, госпожа. Мужчина поклонился и направился к выходу.

***

В Старом дворце Хюмашах-султан открыла глаза, возвращаясь в реальность 1621 года из дремоты прошлого, и поднялась с кресла. Подойдя к постели матери, она опустилась на колени и сжала её руку. Слёзы текли из её глаз. — Я не отпускаю вас, матушка… Я не разрешаю вам… Вы помните, мама? Не покидайте меня! — Хюмашах прижалась к руке матери, поцеловав её. — Не оставляйте меня одну! Вы нужны мне! Вы всегда будете мне нужны! Бюльбюль, невольно ставший свидетелем этой сцены, нерешительно застыл у двери. Хюмашах-султан очевидно была раздавлена, словно загнана в угол. Её плечи дрожали. Она плакала и плакала, и эти рыдания уже давно стали надрывными. Госпожа была истощена всем происходящим, смертью шехзаде Искандера, предательством паши, беспокойством за Сафие-султан, но отказывалась и есть, и отдыхать, и куда-либо уходить от постели матери. Наконец ага тихо и незаметно ушёл, так и не решившись войти.