Воспоминания

Выйдя из покоев, Сафие направилась по коридорам дворца во второй двор. Она знала, что Мурад примет единственное верное решение, но должна была это проконтролировать. Тайными проходами Сафие быстро добралась до куполообразного павильона Дивана. При обычных обстоятельствах она бы ни за что не вошла в зал, соблюдая правила — ни одной женщине, кем бы она ни приходилась султану, не разрешалось нарушать заседание. Но восстание янычар позволило ей рискнуть. Она распахнула дверь как раз в тот момент, когда Мурад взволнованным, но полным стали голосом приказывал всем слугам дворца — балтаджи, капиджи и бостанджи — вооружиться для охраны дворца. «Решение неверное», — подумала Сафие. Взбешённые янычары сметут этих «защитников» вмиг. К заходу солнца у них будет новый султан. И к её облегчению Ибрагим-паша озвучил её сомнения. — Повелитель, даже беглого взгляда на янычар, заполонивших второй двор, хватает, чтобы понять — нам не победить. Слуги — не солдаты. Им не сдержать натиска разъярённых воинов. Нам не остаётся ничего, кроме как пойти на их условия, какими бы они ни были. Сафие встретилась взглядом с Мурадом — в его глазах читалась боль, он всё прекрасно понимал. Она прошла по ковру к трону и встала за его спиной. — Мы не можем лишить жизни невиновного, — сказал Мурад, чувствуя поддержку за собой. Красивый, с тёмной густой бородой, обрамляющей лицо, он был одет в чёрный кафтан с золотым поясом; на голове сидел высокий белый тюрбан, украшенный узорами и тремя голубыми камнями. Обычно султан излучал непоколебимую уверенность и власть, но сейчас, впервые за долгое время, Сафие видела его растерянным. Он посмотрел на Мехмеда-пашу. — Мы должны разобраться и доказать янычарам их ошибку. — Боюсь, на это нет времени, — возразил Сиявуш-паша. — И, возможно, они не ошибаются. Великий визирь покосился на Мехмеда-пашу. Тот не был похож на самого себя. Его не окружал привычный ореол слепой самоуверенности и вседозволенности, но он был удивительно спокоен для человека, за чьей головой пришли сотни вооружённых солдат. — То, что ты допускаешь виновность Мехмеда, опускает тебя в моих глазах, Сиявуш, — жёстко произнёс Мурад. — Его кто-то подставил. Приведите сюда дефтердара! — Возможно, вам стоит спросить у самого Мехмеда-паши? — тихо предложил Ибрагим. — Виноват ли он. — Он не виноват! — Мурад поджал губы и перевёл взгляд на фаворита. — Ведь так? Почему ты молчишь?! Мехмед-паша лишь тяжёло сглотнул и сжал кулаки. В этот момент в зал ввели испуганного казначея Махмуда-эфенди и поставили на колени перед султаном. Мехмед с ухмылкой посмотрел на Ибрагима и вдруг признался: — Я виноват, мой Падишах. Я приказал выплатить жалованье неполновесными монетами. — Это правда, Махмуд-эфенди?! — Я получил приказ Мехмеда-паши и исполнил его. Вся моя вина, Повелитель. — Позвольте объясниться, — сказал Мехмед. — Говори! — Как вы знаете, Повелитель, в последнее время очень много денег уходило на затяжную войну с Персией, и расходы не перекрывались налоговыми сборами. Акче постоянно обесценивался из-за обесценивания самого серебра. Мы долгое время увеличивали количество серебра в монете, но вечно это продолжаться не могло. Мы с Махмудом-эфенди обсуждали решение этой проблемы. И за последние три года содержание серебра в акче уменьшилось почти в два раза. Янычары уже три месяца не получали зарплату. И я… Я подумал, что ещё чуть более лёгкие монеты — решение проблемы, во всяком случае временное. Но они оказались слишком неполноценными, я ошибался и всё, что могу сделать теперь, — признать свою ошибку. Мурад был потрясён. — Откуда вообще взялись эти проклятые монеты?! И Мехмед уже было собирался сказать о чеканщике, но тогда пришлось бы рассказать и о взятке… К тому же простого чеканщика тоже, похоже, подставили. У него не могло быть таких денег, да и не додумался он бы до подобного… Впрочем, сейчас это уже не важно. — Я подвёл вас. Сожалею, мой султан. И вы простите меня, Махмуд-эфенди, я подставил вас под удар. Он ни в чём не виноват, Повелитель. Главный казначей молчал, будучи страшно подавленным. Мурад медленно кивнул. — Уведите! Сафие заметила, как у него дрожит правая рука — та самая, которой он должен был подписать смертный приговор другу. Мурад посмотрел на неё. В его глазах блестели слёзы. Она едва заметно кивнула. Он сам знал, что поступает верно, что только так он сможет удержать свой титул и защитить семью. Пожертвовать одним, что стал другом, ради себя и семьи… У него нет выбора, но как же противно и пакостно от этого решения на душе. — Повелитель, — раздался вновь голос Мехмеда, — я проявил малодушие, не выйдя к янычарам, когда они этого справедливо потребовали. В результате этого я спровоцировал их на дальнейшее. Я себя обесчестил, так позвольте мне теперь вернуть самоуважение и умереть с честью. Вы окажете мне милость, поэтому не вините себя ни в чём. Мурад взмахнул рукой. У паши тотчас забрали кинжал и велели ему выйти из зала. Шейх-уль-ислам Бостанзаде Мехмет Эфенди начал читать молитву. Уже стоя в дверях, фаворит султана обернулся и встретился взглядом с Сафие, прощаясь без слов. Слабая улыбка промелькнула на его красивом, печальном лице. Она не знала, о чём он думает, но не сомневалась, что паша раскаивался. Да, власть и вседозволенность вскружили ему голову, он стал принимать неверные решения, но Мехмед не был плохим человеком. А направляясь во двор к разъярённой толпе, он отчего-то вспоминал один солнечный день, когда на охоте Мурад поделился с ним, что Сафие отдельно от всех и по-прежнему много для него значит. Он доверяет только ей, но понимает, что очень обидел и ранил её изменами. Их редкое общение сейчас, потому что он не хочет причинять ещё больше боли. Что ж, по крайней мере султан Мурад не останется один, когда сейчас он шаг за шагом приближался к своей неизбежной смерти. — Приказав казнить виновного, вы показали, что заботитесь о своём народе и поддерживаете справедливость, — тихо проговорил Ибрагим-паша, обратившись к потерянно опустившемуся на трон Мураду. — Но, — добавил Сиявуш, — появившись там, вы также дадите всем понять, что чувства не мешают вам принимать верные решения. И любой человек, кем бы он ни был, понесёт наказание за совершённые ошибки у вас на глазах. — У султана нет ни одной причины для личного присутствия на казни. — холодно возразила Сафие, положив руку на плечо Мурада. — Своим приказом он уже показал всем всё, что было необходимо. Справедливость торжествует, воины получили голову виновного, и люди успокоятся. Повелителю не стоит тратить свои силы и время на бессмысленное присутствие. Её поддержал Джеррах Мехмед-паша, а после Ибрагим. Сиявуш-паша отступил, и по взгляду Мурада Сафие прочитала его невысказанную благодарность ей. Мехмед-паша невиновный дефтердар были убиты прямо во втором дворе под ликующий свист янычар. Солдаты чествовали султана и покинули второй двор довольные, прихватив с собой голову фаворита. Они издевались над ней как могли: бросали камни, били ногами и кулаками, гуляли по улицам со страшно изуродованной головой на высоком шесте, чтобы все могли видеть её. Они издевались и осыпали покойного фаворитом султана ругательствами, проклиная его. Дома паши и главного казначея были разграблены, а люди, которые зависели от виновных, были взяты в плен. Аслан не разделял всеобщего восторга товарищей. Их зверство казалось ему бесчестием и излишним, но он понимал: оно вызвано положением, которое занимал фаворит. Будь на месте Мехмеда-паши простой чеканщик, никто бы не тащил его голову по площадям и улицам. И когда толпа ликующих солдат текла мимо дома Ферхата, отчеканившего неполновесные монеты, он, сложив дрожащие ладони на груди, ждал, когда ворвутся к нему. Ему казалось, что янычары узнали правду и пришли по его душу. Но их не интересовал никому неизвестный чеканщик. Он не интересовал никого. Лишь когда крики стихли в конце улицы, Ферхат выдохнул. — Аллах, — подумал он, — дал мне второй шанс. Сафие оставалась с Мурадом до поздней ночи в султанских покоях. Она слушала, а он, сжимая её руку, говорил и говорил, и плакал, как ребёнок, доверяя только ей свои слабость и боль. Наконец нервно истощённый, он уснул. Сафие заботливо накрыла его одеялом и, убедившись, что из приоткрытого окна не дует — на улице крапал дождь, приближалась непогода, — покинула покои султана. Она волновалась за детей и дала им слово вернуться. А Фатьма и Михримах по-прежнему лежали на широкой кровати матери слева и справа от старшей сестры, обнимая её и слышая очередную историю. — Хюмашах… — окликнула сестру Фатьма. — Что? — Уже темно, голоса стихли, а матушки до сих пор нет… Михримах посмотрела на Фатьму, потом на Хюмашах и, словно всё поняв, моментально опустила голову. Она и сама хотела задать этот вопрос, но не решалась, каким-то шестым чувством понимая, что старшей сестре не особо хочется на него отвечать. Ей страшно так же, как и им. И при этом вот уже несколько часов её тихий голос переносил их в другие миры и заставлял забыться. Хюмашах чувствовала, как её сердце пропустило удар, она действительно в душе не находила себе места от беспокойства. Откуда ей знать, почему голоса стихли? Всё закончилось или, наоборот, это затишье перед бурей? Уже несколько раз она хотела пойти искать матушку, оставив сестрёнок под заботой Айлин, а потом гнала от себя эту мысль. Сёстры зависели и нуждались в ней сейчас, и она сама не могла их бросить и оставить, да и маме она обещала быть сильной и рядом с ними. Она посмотрела сначала на Фатьму, потом на Михримах и сглотнула, мысленно умоляя, чтобы её голос не дрогнул. В этот момент Хюмашах услышала, как замок двери поворачивается. И тут же, не задумываясь, подалась вперёд, закрывая сестёр собой, готовая сражаться, не отступая, до последнего с каждым, кто бы ни вошёл сейчас в покои. Айлин подошла к двери, открыла её и склонила голову. Хюмашах увидела мать и мгновенно расслабилась. Она бросилась к ней, крепко сжав в объятиях. — Матушка! Слава Аллаху! — Со мной всё хорошо, моя прекрасная доченька, не волнуйся. Всё закончилось, — Сафие слегка отстранилась от дочери. — Всё закончилось. Она вошла в комнату, села на кровать и с мягкой улыбкой обняла Фатьму и Михримах. Они прижались к ней. Хюмашах с трепетом смотрела на маму, на сестрёнок, продолжая чувствовать тревогу. Ей достаточно было взгляда матушки, чтобы понять: там за дверью случилось что-то очень плохое и никак не простое и лёгкое, как мама хотела им показать, как и всегда, будучи сильной и уверенной для них. Но лезть с вопросами она не собиралась. Самое главное, мама вернулась. Чтобы там ни произошло, она со всем справилась. И теперь сёстры были в безопасности, а она может успокоиться и расслабиться. — Вы не испугались? — спросила Сафие у дочерей. — Немного, но всё в порядке, матушка. С нами ведь была Хюмашах, — Фатьма гордо посмотрела на старшую сестру. Сафие улыбнулась, бросив взгляд на старшую дочь. Хюмашах всегда прекрасно принимала её похвалу и заслуженно гордилась собой, но слова младших сестёр каждый раз заставляли её так трогательно смущаться. — Я поступила, как должна была, Фатьма, вы же мои любимые сестрёнки. Конечно, я буду рядом с вами. — Мы тоже любим тебя, Хюмашах, — ответила Фатьма. — Матушка, вы больше никуда не уйдёте? — спросила она, продолжая обнимать маму, и Михримах подняла на Валиде глаза. — Нет, мои доченьки, и вы останетесь сегодня со мной. Поздней ночью, когда дети заснули, Сафие сидела на кровати рядом с ними. Она нежно провела рукой по волосам дочерей. Хюмашах спала посередине, обнимая младших сестёр. Фатьма прижималась к её плечу справа, а маленькая Михримах мирно посапывала слева. Её дыхание было таким тихим и мягким, что казалось, стук сердца сестры служил ей колыбельной. Могли они сегодня пострадать? Конечно. Сафие, как никто, отдавала себе в этом отчёт, но она бы сделала всё возможное и невозможное, отдала свою жизнь, чтобы этого не случилось. Даже если бы остановить разъярённую толпу не было и шанса, она бы не отступила. — Наше солнце, наш свет, — раздался в тишине шёпот Бюльбюля. — В гареме всё тихо? — Да, госпожа, девушки спят. Джанфеда-калфа всё прекрасно контролировала, не допустила никакой паники. — Хорошо. — Уже поздно, госпожа, а вы так и не ложились. — Как можно уснуть после сегодняшнего, Бюльбюль? — Да, чтобы не сделал Мехмед-паша, а он не заслужил… Слава Аллаху, вы не видели, что янычары сделали с его телом. Никто такое не заслуживает. — Избыток всего вреден: власти, денег, вседозволенности, любви. Мехмед-паша не смог это контролировать и, к сожалению, поплатился жизнью. В эту ночь в гареме каждая женщина, которой посчастливилось стать матерью, испытала самый беспощадный страх — страх потерять детей. Матери всегда беспокоятся за своих детей, но в неспокойные времена эта тревога усиливается. В соседних покоях Шахихубан-султан укладывала своих сыновей, совсем юных шехзаде: 11-летнего Мустафу, 9-летнего Абдуллу и 7-летнего Алемшаха. Каждый мальчик был похож на султана. В комнатах Назпервер-султан, несмотря на поздний час, звучал детский смех. Она рассказывала своим сыновьям смешные истории про добрых зверей и храбрых воинов, которые обязательно и всегда побеждают зло. Юсуф, которому недавно стукнуло шесть, часто-часто моргал, слушая маму, мальчика клонило в сон, а его братья 10-летний шехзаде Баязид и 8-летний шехзаде Селим с улыбкой рассуждали, кто больше похож на отважного героя сказки. В покоях наложниц, которым посчастливилось родить султану сыновей или дочерей, было совсем тихо. Пятилетнему Хюсейну снилась рыжая лошадь, его ровесникам Коркуту и Али — кинжалы и фрукты. Четырёхлетние Сулейман, Джихангир, Абдуррахман и трёхлетний Хасан за день слишком выбились из сил; в эту ночь сны не посещали их. Шемсирухсар-хатун сидела на кровати, накрытой балдахином, в своей комнате и, тихо напевая, качала кроху Рукийе-султан. В прошлом месяце девочке исполнилось два годика, и сегодня она очень много плакала. Как и дети в соседних комнатах. Совсем маленькие шехзаде: Якуп, Исак, Омер, Алладин и Мурад. Заботливые матери не оставляли их ни на минуту. В эту ночь каждая мама в гареме была со своими детьми. Утром следующего дня слуги передали Сафие, что Мурад хочет видеть её. Она явилась к нему в роскошном тёмно-золотом, словно ночное небо со звёздами, платье, подчёркивающим её красоту. Султан не стал говорить о вчерашней ночи, это было ни к чему. Она знала, как он ей благодарен по одному его взгляду. — Сегодня я рано проснулся, и у меня было время как следует подумать. Вчерашний день показал мне, что предоставление абсолютной власти фавориту, — произнёс он, — может иметь серьёзные последствия. Власть пьянит и ослепляет. Я думал, что Мехмед сумеет ей противостоять, но ошибался. — Ты всегда видел в нём лучшее, — сказала Сафие. — И продолжаю видеть. Мне пришлось пожертвовать другом, чтобы избежать свержения. И я поступил бы так снова. Это мой долг. Несмотря на то, что солдаты просили голову дефтердара, я понял, что их главной целью был Мехмед. Боюсь представить, как они оскверняли его тело после казни… — Мурад на мгновение прикрыл пальцами веки и покачал головой. — Я не думаю, что мятеж произошёл случайно. Костёр не вспыхивает сам по себе, нужна искра или удар молнией. В руках Мехмеда был хворост, но искру высек кто-то другой. Сафие и сама пришла к такому выводу. — Ты думаешь на кого-то из визирей? Мурад кивнул. — Не секрет, что моего фаворита недолюбливали. — Он опустил взгляд. — Возможно, мне следовало отправить палачу всех визирей разом. Возможно, я пренебрёг в моём правительстве необходимой строгостью. — Или поступил мудро, — заметила Сафие. — Мудро? — Ты можешь наказать своих слуг, как пожелаешь, но должен всегда помнить, Ибрагим-паша — муж Хюмашах, а Мехмед-паша — твоей сестры. Их проще снять с должностей, как и великого визиря, а я особенно не доверяю Сиявушу-паше, на его место нужно пригласить более достойного человека. — И у тебя, конечно, есть такой на примете? Она кивнула. Мурад всё-таки видел её насквозь. — Синан-паша. Он прекрасно справлялся со своими обязанностями в Дамаске и давно заслужил второй шанс. — И ты его уже вызвала? — Мурад проницательно смотрел на Сафие. — Я подумаю, — сказал султан, но по слабой улыбке, коснувшейся его губ, Сафие поняла, что решение уже принято. — И позови нашу дочь, я хочу её видеть. — Повелитель. — вошедшая Хюмашах поклонилась отцу. Мурад встал, улыбнулся и поцеловал дочь в лоб. — Хюмашах, моя бесценная, счастливая госпожа. Я хотел с тобой поговорить. — Мурад вернулся к трону. — Я принял решение назначить Ибрагима-пашу бейлербеем Египта. Воцарилось молчание, наконец Хюмашах заговорила. — Что ж… — она нахмурилась. — Наверное, он серьёзно провинился. В любом случае вы имеете на это право. — А ты, доченька… — Я останусь в столице, — вырвалось у неё так быстро, что она даже не успела задуматься над словами и только уже после осознала это. — Но… Если позволите? — Конечно. Я поэтому и позвал тебя. — Я очень благодарна Ибрагиму-паше. Он нашёл лекаря, привёл его во дворец и спас матушку, поэтому я хотела бы, чтобы Ибрагим остался моим мужем, даже если он не сможет быть в столице. — Он стал тебе дорог, доченька? — Он… Он стал мне другом, отец, и не заслуживает развода с моей стороны. И я… Я хочу остаться в столице, но это не означает, что я хочу нового брака. Я прекрасно осознаю свой статус госпожи и его обязанности, но я не собираюсь выходить замуж снова и снова. Из раза в раз. Я остаюсь с матушкой и сестрёнками, да. Я с самого начала сказала, что никуда не уеду от них. Но и я не хочу развода. — Хорошо, Хюмашах. Я тебя услышал, моя госпожа. — Повелитель, — она поклонилась и вышла из покоев. В тот же вечер султан снял с должности муфтия Абдулкадира Эффенди и назначил Мехмеда Эфенди. Попали под горячую руку Мурада казначеи, нишанджы, все офицеры сипахов и другие мелкие чиновники. А на следующий день султан собрал свой совет. Мурад вошёл в зал, и тут же Ибрагима-пашу и Джеррах Мехмеда-пашу поставили на колени перед ним, стоящим у трона. — Ты очень меня разочаровал, Мехмед-паша, а я ведь так тебе доверял. Ты проводил обрезание моего сына. Моего наследника. — Повелитель… Я не виноват ни в чём… — Молчать! Если бы не Гевхерхан, ты лишился бы головы, но я очень люблю свою сестру, поэтому ты освобождён от должности, но можешь прийти сегодня вечером домой. — Теперь ты, Ибрагим-паша. — Мурад протянул руку, и ему вложили в неё кинжал. — Три года назад я сказал, что воткну его тебе в сердце, если ты будешь не достоин моей милости. К твоему счастью, ты оказался достойным. Я разочарован тобой, но никак мужем моей дочери, потому что тогда… Тебя бы никто не спас! Возьми, — Мурад протянул паше кинжал. — Я сохраняю тебе жизнь, но ты покинешь столицу, ты снова будешь бейлербеем Египта. — Я покоряюсь вам, мой султан. — Можете идти. И да… Паши остановились у выхода. И в этот момент в зал вошёл Синан-паша. — Сиявуш-паша, ты снят с поста великого визиря. Верни печать. — Повелитель, — паша опустился перед Мурадом на колено и протянул свою печать. — А ты, Синан-паша, останься… Выйдя из зала заседания дивана, Сиявуш-паша резко развернулся к Ибрагиму-паше. — Я тебя предупреждал, паша! Что может быть, если использовать янычар здесь, а они сорвутся с поводка, но ты меня не послушал! А теперь благодарите свои свадьбы, что сохранили головы! — Замолчи, паша. Целью был Мехмед-паша, а не дворец! Два огненных взгляда столкнулись, и мужчины, как казалось Мехмеду-паше, были готовы уже сцепиться, когда раздался окрик, заставивший пашей склонить головы. — Внимание! Хасеки Сафие-султан хазретлери! — Ибрагим-паша. — Госпожа… Простите, если разочаровал вас. Я сожалею. — Ошибки болезненны, да, паша? — Сафие проницательно смотрела на мужчину. Уезжать из столицы, терять её дочь он не хотел. В прошлом она сделала правильный выбор. — И мы должны нести за них ответственность. Только так мы сможем понять, кто для нас ценнен и чего мы действительно хотим. Хюмашах хочет поговорить с тобой и ждёт в саду. И я не забуду о вашей помощи, преданности мне и искренности. — Благодарю вас, госпожа. — Ты тоже можешь идти, Мехмед-паша. Сафие посмотрела на Сиявуша-пашу. Тот поднял взгляд. — Вы прекрасно воспользовались этой картой, госпожа, вы выиграли сейчас, но, как и прошлый раз, я обещаю вам, что вернусь. С вашего позволения. Паша сделал несколько шагов под холодным взглядом Сафие и за углом столкнулся с Мустафой-ага, новым слугой Шахихубан-султан. — Паша. — Скажи своей госпоже быть терпеливой. Я так или иначе вернусь, а пока без меня ничего не предпринимать. Больше не должно быть ни одной ошибки. Слуга поклонился. Спустя ещё несколько шагов пашу остановил посол Генуи. — Вы говорили, как выгодно будет уничтожить Мехмеда-пашу, что все его денежные каналы окажутся в ваших руках, и что так вы компенсируете некоторую потерю наших привилегий, мы помогли вам с деньгами, — холодно начал говорить посол, — и что в результате? Мехмед-паша уничтожен, а вы лишились своего поста. — Янычары… Я не рассчитывал, что они пойдут на дворец. Всё должно было закончиться у особняка паши. Никто не рассчитывал. — Меня не волнует, что пошло не так, Сиявуш, мне нужна отдача вложенных средств! — Сейчас нужно подождать. Падишах остынет. И я верну свою должность. У меня ещё есть связи. И… — То есть сначала мы дали вам деньги, чтобы вы уничтожили Мехмеда-пашу, а теперь должны дать ещё, чтобы вернуть тебя, Сиявуш? — Ну и вы за все эти годы не были прям совсем обделёнными, хоть и не получили большего из того, чего хотели! Так что не стройте из себя совсем бедных! Посол вскинул свой взгляд, паша его спокойно выдержал. — Теперь я буду сам всё контролировать. И всё получится, я уверен, как и в прошлый раз. — Что ж, таки да, стоит признать, что команда из нас сложилась неплохая. — ответил посол, на что Сиявуш усмехнулся. Сад Топкапы. — Госпожа, — Ибрагим-паша поклонился ожидающей его Хюмашах. — Мы снова на «вы»? — Так проще прощаться, вы не находите? — Ибрагим улыбнулся. — Спасибо, что позволили узнать вас. Я всегда буду вспоминать эти три года с большим теплом. Хюмашах опустила голову. — Была бы я идеальной супругой, я должна была поехать с вами, но… — Вы остаётесь в столице. — Да, вы оказались более лучшим мужем… Стали мне другом. — Тебе куда больше идёт быть дочерью и сестрой, Хюмашах, — Ибрагим улыбнулся. — Ведь именно это заставляет тебя улыбаться, а потом ты это даришь, в том числе мне. Вот и продолжай быть такой… — Ибрагим замолчал. — Вы подарили мне очень уютный брак. Этого более чем достаточно, я был счастлив. И рад, что у меня получилось выполнить одно особое обещание, данное в день свадьбы. Очень рад. А то, что происходит сейчас, поверьте, я это заслужил. — Ибрагим, ты спас матушку. Я никогда этого не забуду. — Хюмашах подошла и обняла мужа. — Наш брак не завершён, я настояла на этом. И матушка обязательно тебя вернёт. Ты вернёшься ко мне, и я буду тебя ждать. Пиши мне, я буду рада продолжить говорить с тобой. Ибрагим посмотрел на Хюмашах взглядом, полным тепла и благодарности. Любви. — Мне пора, госпожа. — Счастливой тебе дороги, Ибрагим. Посмотрев вслед уходящему мужу, Хюмашах направилась к конюшне. Взяв лакомство, она подошла к Ангелу, ласково погладила его по шее, давая угощение с руки, и улыбнулась, любуясь благородным животным. Зал заседаний дивана. — Повелитель, так же я рекомендую вашего главнокомандующего Ферхата-пашу в качестве второго визиря. А Мурада-пашу назначить наместником Кипра. — Мурад-паша? Разве он не в плену у персов? — Он сумел сбежать. — Хм, Мурад-паша — грозный воин. — Вы правы, Повелитель. Я мог в этом убедиться ещё в Йемене. — В Йемене было и не только это, Синан-паша. Коррупция, заключение в Едикуле. — Повелитель, простите, но так же там было строительство мечети, водохранилища, Мурад-паша принимал меры для развития города… Жестом Мурад остановил пашу. — Это дела далёкого прошлого. Я помиловал пашу, и он уже достойно проявил себя наместником Триполи и теперь в Персии. Я утверждаю твои решения, паша. Пусть это будет во благо. — Повелитель… — паша поклонился. Следуя рекомендациям Синана-паши, Мурад быстро заполнил все вакантные должности. Кроме того, чтобы не допустить новых мятежей, султан приказал выплачивать солдатам деньги из своей личной казны полновесной монетой. Он рассчитывал, что своими решениями сумеет успокоить народ и впредь в его империи ничего не случится. Но Мурад не предвидел, что люди Мехмеда-паши, которые зависели от него, будут стремиться свести счёты с теми, кто устроил восстание. В начале апреля в дома Нишанджи Мехмеда-паши, начальника конюшни султана, нового придворного каллиграфа и других чиновников были брошены огненные шары. Огонь быстро перекинулся на соседние здания. Погода стояла ясная, солнце пекло, не было и намёка на столь необходимый, спасительный дождь. Людям, как бы они ни старались, не удалось потушить пожар в корне, и он распространился почти на всю столицу. Горели лавки и мастерские, без крыш над головой остались сотни тысяч людей, тысячи погибли. Преступники были найдены и доставлены к Синану-паше, а затем и к самому султану. И были казнены. Мурад был в ужасе, он писал великому визирю, аге янычар, капудану-паше и другим офицерам и твёрдо приказал им, что они должны удовлетворить всех солдат оплатой, милостями, должностями, но горько осознавал, что, чтобы он ни делал, восстание уже случилось, и теперь нужно жить с его последствиями. Когда Мурад потребовал у своего нового казначея оценить нанесённый огнём ущерб, тот провозился с расчётами полдня, а потом сообщил: — По скорым подсчётам могу назвать сумму в сто миллионов золотых монет. Мурад прикрыл пальцами веки и велел казначею покинуть свои покои. С такими проблемами за годы своего правления султан ещё не сталкивался. — Мы что-нибудь придумаем, — сказала Сафие. — Мы со всем справимся. Лишь одно это «мы» утешало султана.

***

Ферхат сидел на лавочке перед сгоревшим домом и держал в руке мешочек звенящих монет, который он получил от Ибрагима-паши. Мужчина размышлял, что он невольно оказался участником и запустил ужасные события, и, значит, вот так расплатился за них, лишился дома… Но стоит быть честным, он отчеканил бы эти монеты вновь, даже знай, к чему это приведёт. Жизни жизнями, дома домами, но семья важнее всего. А его семья в порядке, и он жив, хотя всё могло закончиться далеко не так радужно. — Папа! — крикнула его младшая дочь, Михриниса, выглянув из небольшой палатки возле дома. — Мама зовёт есть! — Иду! — отозвался Ферхат и сунул в карман мешочек с монетами, которые помогут ему построить новый дом. — Иду.