Воспоминания

21 февраля 1590 года. — Какая ты красивая, точь-в-точь как твоя мама, — заворожённым голосом проговорил Мурад, держа на руках новорождённую дочь и едва дотрагиваясь губами до её щёчки. Два маленьких карих глаза смотрели на него, словно в ответ. Мурад посмотрел на Сафие. После сложных родов она мирно спала. Любимая была рядом с ним в мрачные дни последних месяцев, тихо стояла за спиной во время восстания, утешала после него, поддерживала после пожара. Несмотря на сложную финансовую ситуацию из-за затяжной войны, из гарема до него не доходило ни одного недовольства. Он и не интересовался: есть ли там какие-нибудь проблемы? Нужна ли его помощь? Наверняка они были. Но он настолько был уверен, что всё там так, как должно быть и в порядке. А ему на самом деле повезло с таким тылом и поддержкой. Как и с прекрасными детьми. Он всем сердцем гордился Мехмедом, Хюмашах была настоящим чудом! И в этом куда больше заслуги их мамы, а не его. Сафие подарила ему покой, демонстрировала верность все эти годы в каждый момент рядом с ним, а ведь ещё совсем недавно он мог её потерять. И чтобы он тогда делал? Мурад почувствовал, как его сердце сжалось от ужаса и одновременно, что тронут до слёз. Положив дочь в колыбель, он улыбнулся, смахивая слёзы, и подошёл к любимой. Наклонившись, нежно дотронулся губами до её губ и прошептал: — Спасибо за все эти годы и за наших прекрасных детей. Он поднялся, снова подошёл к колыбели и с превеликой осторожностью погладил по волосам маленькую дочь, которая уже посапывала, засыпая. — «Ты так сладко спишь, моя девочка. Пусть Аллах будет тебе защитой. И я обещаю всегда быть рядом и беречь твой сон». От проносящихся мыслей его отвлёк голос Сафие: — Ты уже придумал ей имя? — Да, дорогая… — ответил Мурад, осторожно взяв дочь на руки. — Твоё имя — Фахрие… Фахрие… Фахрие, — обернувшись, он передал малышку в руки Сафие, нежно поцеловав её в висок. — Ни у кого, кроме тебя, моя девочка, нет и не будет такой прекрасной и любящей мамы. — Мурад? Сафие посмотрела на него. В Мураде будто что-то изменилось здесь и сейчас. Он снова напоминал ей себя прежнего, как будто вернувшегося из их общего прошлого: спокойного, тихого и счастливого, влюблённого в неё. Он смотрел на неё тем же любящим взглядом и не был султаном и повелителем мира, а был просто счастливым отцом. — Я перед тобой очень виноват, Сафие. Я причинил достаточно боли за эти годы и ранил тебя. Прости меня, дорогая. Все эти годы ты была нашей силой: мне, нашим детям. Ты — наша опора и моя — поддержка! Спасибо, что среди боли и зла ты сберегла мне наш уютный мир. Наши дети растут такими красивыми, любознательными людьми с открытыми, искренними сердцами, и это твоя заслуга, любимая! Спасибо тебе за них! Я — очень гордый отец только благодаря тебе! Тише, ничего не говори сейчас. Я ещё не заслужил твоего прощения, но обещаю тебе, что сделаю всё возможное, чтобы заслужить его! Отныне и навсегда я буду только с тобой, любимая! Сафие едва сдерживала слёзы, но на её лице сияла улыбка. Она нежно провела рукой по волосам Мурада, его щеке, чувствуя, как он целует её ладонь, и сама ответила ему долгим поцелуем. — Мне пора на совет, — сказал он наконец, отстранившись от неё. — Ферхад-паша на днях вернулся из Ирана вместе с персидской делегацией. Шах Аббас попросил мира. Сегодня должны обсудить результат их переговоров. Надеюсь, всё будет подписано. — Наконец-то эта затяжная война закончится, Мурад. — Победная война. — Конечно, но после недавних событий сейчас самое главное — восстановить Стамбул, и все средства необходимо направить на это. — Я всегда любил твою мудрость, дорогая, — он улыбнулся и снова ласково погладил по головке новорождённую дочь, которая тихо посапывала на руках матери. После переговоров между Сефевидами и Османской империей был подписан Стамбульский договор, по которому Османская империя получала весь Азербайджан (без Талыша и Ардебиля), Восточную Армению, Восточную Грузию, значительные части Луристана и Курдистана, включая Тебриз, Карабах, Дагестан и Ширван. Сафие смотрела на новорождённую дочь и никак не могла насмотреться. Это маленькое чудо — красное, но такое живое личико её крошечной малышки. — Фахрие, спи, моя доченька, — тихо прошептала Сафие, нежно проводя рукой по её волосам. Двери покоев распахнулись, и в комнату вошла Хюмашах, держа за руки сестёр. Фатьма улыбалась, Михримах что-то тихо, но воодушевлённо рассказывала старшей сестре. — Матушка, мы пришли познакомиться с сестрёнкой. Как вы себя чувствуете? — спросила старшая дочь. — Хорошо, — ответила Сафие, улыбнувшись тёплой и нежной улыбкой. Девочки приблизились и посмотрели на малышку. — Наша маленькая сестрёнка — очаровательная малышка, и вырастет настоящей красавицей, как мама, правда? — Хюмашах с сияющей улыбкой посмотрела на младших сестёр, а затем на Валиде. Девочки кивнули, улыбаясь в ответ. — Фахрие, это твои сестрёнки. Они тоже мои доченьки, как и ты, — Сафие, нежно поцеловав малышку в лобик, тепло посмотрела на дочерей. — Хюмашах, Фатьма и Михримах. — Фахрие… — тихо произнесла Михримах, будто пробуя имя младшей сестры на вкус. — Мне нравится, матушка. Я буду хорошей старшей сестрой, такой же, как Хюмашах. — Ох, сестрёнка… — Хюмашах улыбнулась, отводя взгляд. Ей, конечно, были приятны тёплые слова сестёр, но она искренне не хотела, чтобы они начали в ней видеть недоступный идеал, к которому и подойти нельзя. Они такие же чудесные и прекрасные сестрёнки. — Спасибо, Михримах. А я рада, что у меня есть вы — самые лучшие на свете младшие сестрёнки! И Сафие улыбнулась, смотря на своих дочерей. А несколько недель спустя Сафие-султан сидела за столом в своих покоях, разбирая бумаги и ставя на них свою печать. Внезапно тихие голоса дочерей заставили её поднять глаза. Михримах играла с Фатьмой: они сидели на кровати, скрестив ноги, и тихо разговаривали с друг другом. Сафие не слышала их беседу полностью, но заметила, что девочки выглядели сосредоточенными и серьёзными — они строили что-то из деревянных кубиков. Хюмашах, устроившись у окна, читала книгу, временами укачивая младшую сестрёнку, спавшую в колыбели. Сафие улыбнулась. В этот миг раздался стук в дверь. — Войди. — Госпожа, — вошедшие в покои Бюльбюль и Джанфеда-калфа поклонились. — Королева Елизавета прислала вам письмо и подарок. Сафие кивнула, и калфа раскрыла послание. «Ваше Величество, Сафие-султан, получив последние новости о вашем положении, Наше сердце наполнилось искренней радостью за вас. Поздравляем вас с чудесным событием — с рождением дочери, ещё одной принцессы! Желаем крепкого счастья вашей семье и хотим преподнести вам подарок…» Бюльбюль заметил взгляд Сафие и открыл бархатный футляр. Внутри, как звезды, блестели пять массивных золотых колец с прозрачными камнями. Свет отражался от них, создавая яркие блики. «Пусть в Вашем доме живёт любовь, нежность, уважение, взаимопонимание и доверие — символом чего будет Наш подарок, а малышка растёт здоровой и радует вас каждое мгновение. С огромным уважением к вам, королева Англии и Ирландии Елизавета Тюдор». — Матушка, это очень красиво. Замечательный подарок! — сказала Хюмашах и мягко улыбнулась, наблюдая, как матушка рассматривает кольца. И внезапно Сафие приняла решение: — Хюмашах, Фатьма, Михримах, подойдите ко мне, — она надела кольцо каждой на палец и поцеловала дочерей в лоб. — Такое кольцо есть только у королевы Англии, и теперь у вас. Девочки с восхищением смотрели на свои подарки, а особенно Михримах светилась восторгом. Кольцо было ей великовато, но её трогала сама мысль, что оно сейчас на её маленькой ручке так же, как на руках старших сестёр, значит, она им равная, а не просто младшая, и столько же значит для мамы. Она со слезами счастья потянулась к Сафие, крепко обнимая её. — Матушка, вы у меня самая лучшая! — Хюмашах изо всех сил поцеловала маму в щёку. — У нас, Хюмашах, — тихо ответила ей Фатьма. — Да, да, конечно, сестрёнка, — и Хюмашах мягко улыбнулась, смотря на сестру, — наша мама — самая лучшая. Люблю вас! — И я, — сияя улыбкой ответила Фатьма. — И я, мама, — поддержала сестёр Михримах. — Я знаю, — нежная и тёплая улыбка тронула губы Сафие. — Я тоже вас очень люблю, мои доченьки, — сказала она, усиливая объятия. Несколько месяцев спустя. — Ой! — раздался любимый голос. И Мурад вздрогнул, подскочив на кровати: — Сафие, что случилось? Как ты себя чувствуешь? — Ничего, — она осторожно положила руку любимого себе на живот и улыбнулась. — Всё прекрасно. — Толкается, — сказал Мурад, расцветая улыбкой, и притянул Сафие к себе. — И снова, — прервала она поцелуй, улыбаясь. — Маленький шехзаде решил помешать папе, — сказал Мурад, гладя живот любимой. — Почему шехзаде? — спросила Сафие с лукавой улыбкой. — Может быть, снова маленькая госпожа? Или ты будешь не рад? — Ты шутишь? — улыбнулся мужчина. — Ещё одна маленькая принцесса, похожая на тебя… Это прекрасно. Но я чувствую, что будет шехзаде. Мурад обнял её, а она положила голову ему на плечо. Ей казалось, что они вернулись в прошлое, где они просто были влюблены и счастливы. Дорогой ей мужчина, отец её любимых детей, обнимал её, и она была снова счастливой мамой, которая ждала своего ребёнка. А рядом в колыбели сладко спала маленькая дочь. Сафие ощущала благодарность и была абсолютно счастлива. Ещё два месяца спустя. Конец декабря 1590 года. Мурад сидел на кровати, надевая на шею Сафие великолепное бриллиантовое колье с изумрудами каплевидной огранки. Он нежно поцеловал её в лоб. — Моя мудрая и очень терпеливая любимая, я очень счастлив сейчас и благодарю тебя! Ты подарила мне сына, ещё одного шехзаде! Как ты хочешь, чтобы я его назвал? — спросил он, с любовью глядя на малыша, которого Сафие держала на руках. — «Аллах благословил её, Господь милостив, значит…» Яхья, — ответила Сафие. Мурад поднялся, взял сына и начал читать молитву. Хюмашах молча наблюдала за родителями, улыбаясь. Их счастье наполняло её сердце нежностью. — Мне пора, — сказал Мурад, вернув сына Сафие и поцеловав её. — Моя счастливая госпожа, — он поцеловал дочь в лоб и направился к выходу. Вдруг резко двери открылись, и в покои вбежали Фатьма и Михримах, а за ними вошла Айлин. — Мои принцессы! — Мурад поднял их на руки, закружил по комнате и усадил на кровать. В покоях раздался детский смех. — Но мне действительно пора, — он поцеловал дочерей, потрепал их по волосам и вышел. — Поздравляю вас, госпожа, — сказала няня. — Спасибо, Айлин. Хюмашах, хочешь поддержать братика? — спросила Сафие дочь, которая тепло смотрела на сестёр. — Конечно, матушка, — ответила она, засияв улыбкой. Сафие передала новорождённого сына старшей дочери. Хюмашах с нежной улыбкой подошла к сестрёнкам и осторожно присела, показывая им младшего брата. — Смотрите, сестрёнки, наш братик — Яхья. Наблюдая за светлыми улыбками дочерей, Сафие чувствовала, как по её сердце растекается тепло. Его будто укутывал солнечный свет, который словно излучала Хюмашах, согревая им новорождённого брата и сестёр. И сейчас она вынуждена была признаться сама себе: она безусловно любила всех своих детей, Мехмед — её первенец, Фатьма, Михримах и Фахрие — её доченьки, все были бесценны для неё. Но Хюмашах и теперь Яхья владеют её сердцем и навсегда останутся особенными для неё. Её прекрасная доченька и сокровище, и сынок — дар вернувшейся их с Мурадом любви. Прошло семь месяцев. Хюмашах-султан сидела на тахте у окна в своих покоях, погружённая в чтение, когда раздался стук в дверь. — Да, — коротко ответила она, не отрывая взгляда от книги. В покои ворвалась взволнованная Джанфеда-калфа. — Госпожа! — выдохнула она. — Только что пришла страшная весть: в вакфе Сафие-султан произошёл взрыв. Хюмашах ощутила, как её сердце пропустило удар. — Что?! — воскликнула она. — Матушка… Она в порядке?! — Не знаю, госпожа, — ответила калфа. — Немедленно подготовьте мне карету! — Вы поедете туда? — Нет, я буду здесь сидеть! — с сарказмом ответила Хюмашах и стремительно вышла из покоев. Она медленно шла среди руин, словно в полузабытье. Картина была ужасной: повсюду пыль, разбросанные щепки, обугленные и искорежённые камни, треск горящего дерева, запах гари, серы и дыма. Раненые, убитые, стоны, кровь. То и дело она останавливалась, чтобы помочь людям, а приехавшие с ней аги доставали пострадавших из-под обломков. — Бюльбюль! Помогите мне! — аги откинули тяжёлую дверь, и Хюмашах вытянула верного слугу из-под обломков. Его рука была вся в крови, и пока она перевязывала ему рану, ага открыл глаза. — Госпожа, — прошептал он, пытаясь подняться. — Тише, Бюльбюль, не вставай. Всё хорошо. — Что вы здесь делаете, госпожа? — Как что? Помогаю тебе. Он огляделся. Аги и слуги помогали раненым: обрабатывали и перевязывали раны, накладывали жгуты, давали лекарства. — Бюльбюль, — окликнули его Хюмашах. — Где матушка? Скажи мне, где она?! — Я не знаю, госпожа… — ага нахмурился, вспоминая. — Всё произошло внезапно… Пол поднялся, как будто началось землетрясение, факелы погасли, а в воздухе стал явно ощутим невыносимый запах пороха… Дальше я уже ничего не помню. — Мама внутри? Бюльбюль кивнул. Хюмашах кинулась в здание вакфа. Внутри было шумно, а несчастных людей было ещё больше. — Тихо! — донесся до неё родной и уверенный голос. Хюмашах выдохнула, мама в порядке, но для полного облегчения ей нужно было увидеть её. Вдруг она ранена? — Матушка! — увидев Валиде, Хюмашах порывисто обняла её, осматривая. — Вы ранены? — Моё сокровище… Что ты здесь делаешь? — Как только я услышала, что случилось, то не смогла оставаться во дворце. Я очень испугалась за вас! — сказала она, снова прижав мать к себе. — Шш, моя прекрасная доченька, не волнуйся, со мной всё хорошо. Находясь в объятьях матери и наполняясь спокойствием, Хюмашах внезапно осознала, что весь шум стих. Осмотревшись, она поняла, что все люди смотрят на них. Нет, они с надеждой смотрели на её маму. Все люди искали в ней силу, а не только она. И они были готовы повиноваться. — Похороните мёртвых, помогите раненым! — отдала приказ Сафие, и все, кто мог, стали помогать тем, кому повезло меньше, и друг другу. Хюмашах была рядом с Валиде и помогла старой женщине с серьёзной раной на бедре. Она потеряла много крови и выглядела бледной, была очень слабой. — Слушай меня, Хюмашах. В ране тебе нужно найти сосуд и зажать его, чтобы остановить кровотечение. После, когда кровь остановится, держи руки в таком же положении некоторое время, пока я перевяжу рану. — Хорошо, матушка, — решительно ответила она. Закончив, Сафие отошла, а Хюмашах ещё некоторое время оставалась с женщиной, которая медленно приходила в себя. Очнувшись, та застонала от боли и подняла слезящиеся глаза на склонившуюся к ней госпожу. — Как вы себя чувствуйте? Вы слышите меня? — с искреннем участием спросила Хюмашах. Потрескавшиеся губы шевельнулись: — Спасибо вам. Если Аллах будет милостив, рана затянется. Голова кружится… Меня знобит. — Вы потеряли много крови, скоро вам станет легче. Сейчас вас отвезут к лекарю, — ответила Хюмашах. В этот момент солнечные лучи заходящего солнца осветили её. Старушка улыбнулась и указала на её сердце. — Вы — свет, совсем как солнце… Подошедшие аги бережно подняли старую женщину на руки и погрузили на телегу. Хюмашах огляделась. Матушка помогала другим людям и отдавала приказы. Она так гордилась ею сейчас. Руины ещё дымились. Хюмашах, поднявшись с колена, медленно шла, продолжая оглядываться. Вдруг кому-то ещё можно помочь? И, откинув несколько обломков, она увидела под ними маленькую девочку, годика три, не больше. Она осторожно взяла её на руки, замечая рядом лежащую молодую женщину, наверное, маму, её голова была чем-то разбита. А малышка на её руках улыбалась, спокойно смотря ей в глаза. И это так контрастировало с трагедией и болью вокруг. Хюмашах быстро прижала девочку к себе и отвернулась, чтобы та не увидела мать, что спасла её. И тотчас к ней подбежала заплаканная старушка, подхватывая ребёнка и шепча слова благодарности. — Госпожа, спасибо! Спасибо, что нашли её! Спасибо вам за внучку! Да хранит вас Аллах, вы сейчас вернули мне смысл жизни! Я никогда не забуду вашей доброты! Я буду молиться за вас! — Я рада… — тихо ответила ошарашенная Хюмашах. — Рада, что смогла помочь вам. Мне просто захотелось сюда пойти. — Это ваше сердце вело вас, госпожа. Берегите его, берегите! Вечером этого тяжёлого дня Хюмашах отдыхала в своих покоях, обнимая сестрёнок. Они лежали на кровати. — Хюмашах, ты сегодня — героиня, стольким людям помогла, нашла малышку, — сказала Фатьма. — Мы с Михримах гордимся тобой. Старшая сестра улыбнулась, сильнее прижав к себе сестёр. — Настоящая героиня — наша мама, вы бы видели, как все её слушались! Без неё мы бы не справилась, — возразила она с восхищением. — Надеюсь, когда-нибудь я смогу так же. — Но ты уже можешь, Хюмашах. Ты и матушка очень похожи. Возможно, ты не замечаешь, но если наблюдать за тобой и мамой… Вы в жестах, мимике, позах, статике словно отражение друг друга. Михримах не даст мне соврать. — Правда? — Хюмашах посмотрела на младшую сестрёнку. Михримах кивнула. И Хюмашах поцеловала её, а затем Фатьму, тепло улыбаясь. — Люблю вас, родные мои. — А мы тебя, Хюмашах, — ответила Фатьма. В покоях Сафие-султан. Уставшая госпожа сидела на кровати, размышляя о причудливых поворотах судьбы. Ещё недавно она утешала Мурада после пожара, говоря, что они справятся. А теперь он сам обнимал её, обещая восстановить вакф и помочь всем нуждающимся. — Наше солнце… — голос верного аги вернул её из мыслей. — Как твоя рука, Бюльбюль? — Всё хорошо, не переживайте, заживёт. Это был ужасный день. Слава Аллаху, вы остались невредимы! — Да, — тихо ответила Сафие. — Да, осталась…

***

Несколько часов назад. — Госпожа, к вам Назпервер-султан, — сказала калфа, поклонившись. — Пусть войдёт. — Госпожа, спасибо, что приняли меня. Мне нужно с вами поговорить. — Что случилось? Почему вы так взволнованы? — Госпожа, — тихо произнесла Назпервер, — вас хотят убить. — Что? — Я слышала разговоры. Думаю, они что-то замышляют в вашем вакфе. — Шахихубан-султан? Назпервер опустила глаза. — Госпожа, я не знаю всех деталей. Но будьте осторожны. — Зачем вы мне это говорите? Неожиданно женщина упала на колени, сжала руку Сафие и подняла на неё взгляд. — Клянусь, что буду верна вам и никогда не нарушу своего слово. Только прошу, защитите моих сыновей. Когда придёт время, защитите их! — Назпервер-султан, встаньте, — мягко сказала Сафие. Она поднялась, смахивая слёзы. — Не нужно ничего объяснять, госпожа. Но если это не получится у вас, это не получится ни у кого. Шахихубан ошибается, думая, что эту кровь можно остановить насилием. Да и мне нет никакого смысла верить ей. С вашего позволения… Будьте осторожны. Она вышла. Сафие посмотрела на колыбель, где спал маленький Яхья, и почувствовала, как сердце сжалось.

***

— Чудо спасло вас, госпожа. Если бы вы не задержались на втором этаже… Всевышний уберёг вас! — Да… Но сколько людей пострадало ни за что. Вся их вина, что они оказались рядом со мной. — Сафие покачала головой. — Кем надо быть, чтобы решиться на подобное? Я ожидала покушения, усилила охрану, была готова подпустить врага близко, чтобы поймать и обезвредить. Но то, что случилось… Если бы я знала, то никогда бы не стала так рисковать невиновными людьми. И у меня снова нет никаких доказательств. — Госпожа, безусловно это горе невозможно исправить, но сегодня вы помогли тем, кому могли. Пусть эта помощь утешит и вас. Вы нужны нам, вы должны беречь себя, ибо без вас рухнет весь мир этого дворца, мир вашей семьи. Сафие благодарно посмотрела на Бюльбюля и слабо улыбнулась: — Оставь меня. Я очень устала. — Конечно, госпожа. Отдыхайте и спокойной вам ночи. — Госпожа… — вошла в покои калфа. — Давай отложим всё до завтра… — Простите, госпожа, но Шахихубан-султан. Нурбану-султан уже бы давно просто устранила её. — Я не Нурбану, Джанфеда! И больше никогда не смей начинать со мной подобный разговор. Можешь идти, — холодно оборвала её Сафие. Калфа склонила голову и удалилась.