Воспоминания

3 апреля 1589 года. Хюмашах-султан уверенно вошла в покои Шахихубан-султан. — Хюмашах! — девятилетний Абдулла и семилетний Алемшах бросились к сестре, обнимая её. Хюмашах порывисто ответила на объятья и отступила, подняв взгляд на госпожу. Злость всё ещё пылала в её сердце, но братья заставили её смягчиться. — Мы собирались на занятия. Проводишь нас? — Абдулла, Алемшах, — улыбнулась Хюмашах, — в следующий раз. Сейчас мне нужно поговорить с вашей Валиде. — Тогда в следующий раз! — братья улыбнулись сестре и поклонились матери, выходя из покоев. Хюмашах повернулась к Шахихубан: — Несколько дней назад вы пытались убить мою Валиде. — Госпожа… — Матушка велела мне молчать, иначе Повелитель узнал бы обо всём. Но отныне я не хочу ни видеть вас, ни слышать, — мрачно произнесла Хюмашах и приблизилась. — Если вы хотите остаться в этом дворце хотя бы ради моих братьев, никогда больше не трогайте мою мать и не приближайтесь к ней! Иначе я всё расскажу и лично добьюсь минимум вашего изгнания из дворца, и вы больше никогда не увидите моих братьев! Их взгляды скрестились. В этот момент на улице раздались шум и крики. Шахихубан подошла к окну, отодвинула штору и вскрикнула, прижав руки к груди. — Что произошло? — Посмотрите сами, госпожа, — она указала на окно. Хюмашах подошла ближе. Везде, куда ни посмотри, простиралось красное море янычар с поднятыми мечами, идущих на дворец. Вдали виднелось тёмное пятно — сипахи, османская кавалерия. — Какой ужас! — сдавленно выдохнула Хюмашах. — Восстание! Матушка! И она выбежала из покоев. Несколько дней назад… Дом седовласого Ферхата аги стоял в конце улицы. Добротное строение с нижним этажом из пожелтевшего камня и потемневшей от времени, не самой надёжной черепичной крышей. Ферхату приходилось возиться с ней чуть ли не после каждого сильного дождя; вода дырявила её то тут, то там, каждый раз в новом месте. Иногда он велел залатать её своим помощникам, но чаще всего брался за дело сам. Мужчина считал, что лучше него с проблемой никто не справится. Его жена порой мягко намекала ему, что раз крыша то и дело протекает, толку от его стараний нет — стоит обратиться к настоящему плотнику, мастеру своего дела, который решит проблему раз и навсегда. Ферхат и сам признавал, что плотник из него никудышный — он был хорош в чеканке монет и не зря работал на монетном дворе самого султана. Сейчас он протирал промасленной тряпкой штемпеля для монет, но упрямство не позволяло ему просить у кого-то помощи. Да и поработать временами на улице после душной мастерской было несложно, а даже приятно. Чеканщик посмотрел в окно, отвлекаясь от своего занятия, и понял, что даже не заметил, как наступил вечер. Пора прибраться в мастерской, закрыть её и отправиться скорее домой, но вдруг в дверь постучали. Не осторожное «тук-тук», по которому Ферхат легко угадывал помощников, а решительное: «БУХ-БУХ-БУХ!» и последовавший за ударами властный голос: — Открывай! Важные люди к нему заглядывали нечасто — разве что главный казначей, Махмуд-эфенди, а другие и не ломились бы так. Если только заказ не срочный… Ферхат рывком распахнул дверь с намерением сказать, что закончил работать и вернётся к чеканке не раньше завтрашнего утра, но, увидев гостя, он так и застыл. За порогом его мастерской стоял сам Ибрагим-паша, одетый в роскошный чёрный кафтан, визирь великого султана. — Для м-меня честь, что… — запинаясь, начал говорить Ферхат, но гость прервал его невнятную речь поднятием руки. На указательном пальце паши сверкнул рубин размером с приличную виноградину. Визирь вошёл в мастерскую как к себе в покои, прикрыл за собой дверь и указал чеканщику на стул. Кивнув, Ферхат послушно сел. — Мне нужна твоя помощь, чеканщик, — произнёс паша глубоким голосом, осматривая его мастерскую. — Конечно, — тут же отозвался мужчина, — всё, что вы попросите. — Ты должен будешь отчеканить монеты… Обесцененные, — добавил визирь, пронзив его взглядом. — Ты уменьшишь содержание серебра в монетах в два раза. — Но… — Ферхат побледнел. — Это ведь… — Так нужно. Ты отчеканишь обесцененные монеты и отнесёшь казначею на нужды армии. — Я не могу. — Ферхат затряс головой. — Не просите меня об этом. — Ты сделаешь это. — При всём уважении… — У тебя чудные дочери, чеканщик, — сухо произнёс Ибрагим-паша. — Старшая, Хавса, уже близка к тому возрасту, когда ей можно будет искать жениха, а младшенькая, Михриниса, пусть и далека пока от этого, но в будущем, говорят, станет красавицей. Будет печально, если на таких хорошеньких девушек никто и не посмотрит. Один слух об их распущенности может разрушить их жизнь. И ведь слух — не самое страшное. Самое страшное, чеканщик, если слух окажется правдой. А у тебя ведь есть ещё прелестная жена. — Вы не… — Не посмею? — перебил визирь. — Ты прав, чеканщик, я не посмею, потому что ты мне поможешь. Отчеканишь обесцененные монеты и отнесешь их дефтердару. Твои дочери выйдут замуж, а до тех пор ты обеспечишь им достойную жизнь. Ибрагим вынул из кармана звенящий мешочек и бросил мужчине: — Это золото, проверь. Ферхат непослушными руками принялся развязывать мешочек. Наконец верёвочка поддалась, и он увидел внутри монеты. Чеканщик осторожно вынул одну и рассмотрел со всех сторон. И правда, золото. В этом маленьком мешочке лежало целое состояние. Если бы он откладывал всю свою зарплату последние пять лет, то, возможно, накопил бы половину взятки паши. — Убедился? — спросил визирь. Ферхат нехотя кивнул. Противиться воле визиря Дивана и рисковать судьбами родных он не мог. Для него нет ничего дороже дочерей и жены. Ради них Ферхат сделал бы всё, что угодно. — Я сделаю то, что вы просите, — сказал чеканщик, осознавая, что выбора у него нет. — Но как мне убедить дефтердара, что монеты настоящие? — Ты не будешь его убеждать, ты дашь ему взятку. Ибрагим-паша дважды хлопнул в ладоши, и в мастерскую Ферхата вошёл бородатый мужчина в тёмном плаще. Он положил у ног чеканщика мешок, глубоко поклонился визирю и был таков. — Здесь двести пятьдесят тысяч золотых монет. — Но дефтердар — человек честный и достойный, — заметил Ферхат, — он ни за что не возьмёт деньги. — Не возьмёт, — к удивлению чеканщика, подтвердил паша. — И тогда ты отправишься к Мехмеду-паше, всесильному фавориту нашего Повелителя. И, поверь мне, он согласится. Ферхат хотел спросить, что делать, если и Мехмед-паша откажется, но, словно предвидя это, визирь велел не задавать ему больше вопросов. — Сделаешь, как я сказал, — произнёс он. — И если кто-то будет спрашивать, кто тебя послал — молчи. Или назови имя любого другого человека. Если твои слова укажут на меня… — Ибрагим-паша выразительно покачал головой. — Думаю, ты не захочешь знать, что произойдёт в таком случае. — Но… Карие глаза паши недобро сверкнули. — Простите… Но я должен убедить его принять меня в обход главного казначея… — Что ж, ты прав… И вот что ты ему скажешь… Ибрагим наклонился к Ферхату и что-то прошептал ему на ухо. Ферхат чеканил монеты и день и ночь, прекращая лишь от усталости. Он ночевал в мастерской, не подпускал к работе помощников, не желая втягивать их в это тёмное дело. А когда монеты были готовы, мужчина отправился к дефтердару. Главный казначей и слушать его не стал. Едва попробовал на вес лёгкие, как миндальные листья, и пустые, как капли росы монеты, так выставил чеканщика вон, пригрозив, что, если тот ещё раз явится к нему с такими монетами и взяткой, то лишится головы, потому что он сам расскажет всё султану. Но Ферхату казалось, что потерять голову сейчас — не самое страшное. Мужчина тяжело вздохнул и отправился к Мехмеду-паше, всесильному фавориту султана Мурада, не зная, что от него ждать. Сам он, простой чеканщик, не удивился бы и темнице, а потом и казни. Но он принёс монеты, передал взятку, поклонился и стал ждать. И к его удивлению, Мехмед-паша и не взглянул на обесцененные монеты, не спросил, откуда они. Он сразу открыл мешок с золотом, зачерпнув из него горсть. — Значит, говоришь, эти монеты могут помочь решить нашу проблему с обесцениванием серебра? А Махмуд-эфенди не стал тебя слушать… И это будет твоей благодарностью, если я дам делу ход? Мехмед-паша выглядел самодовольным, и Ферхат подумал, что фаворита действительно не просто так называют всесильным. Он очень уверен в себе и в своём абсолютном влиянии на султана, и что может позволить себе всё, любые действия. Ибрагим-паша был прав. А когда вера в своё могущество превращается в неосмотрительность, это становится опасным. Но в любом случае не ему, простому чеканщику, решать, как следует поступать и о чём следует думать человеку вроде Мехмеда-паши. Сам он надеялся после сегодняшнего больше никогда не быть замешанным в чём-либо подобном. А может, лучше вообще взять деньги и уехать как можно дальше… — Стража! — окрик вернул Ферхата из его размышлений. Вошедший помощник поклонился. — Вот моё распоряжение… — Мехмед-паша протянул свиток. — Завтра жалованье должно быть роздано этими монетами. Слуга подошёл, забрал закрытый ларец и вышел из покоев. — Ты тоже можешь уходить, Ферхат-ага. Твой вопрос решён, как видишь. Мужчина поклонился и, не оборачиваясь, направился к выходу, видя, как Мехмед-паша снова и с явно читаемым удовольствием рассматривает золото. 1 апреля 1589 года должно было стать радостным днём для янычар и сипах. Они наконец-то получали просроченную трёхмесячную зарплату. — Мне кажется, или они легче тех, что нам выдали в прошлый раз? — хмуро спросил Аслан, темноволосый двадцатисемилетний янычар, чьё мастерство владения клинком заслужило уважение и старших товарищей. Собравшиеся вокруг него некоторые янычары закивали. — Мне нет дела до веса, — сказал крупный солдат со шрамом под глазом. — Главное, чтобы я мог купить на них то, что покупал раньше. К удивлению Аслана, почти уверенного в том, что они получили меньшее жалованье, большинство янычар согласно закивало. Но очень скоро и они поняли, их зарплата, составлявшая десять султани на бумаге, фактически упала ниже пяти. И они не могли себе позволить то, что покупали ранее. Торговцы смотрели не на количество монет, а на их вес. За кувшин вина они требовали вдвое больше монет, как и за заморские сладости. Недовольство росло. И Аслан, надеясь не допустить кровопролития и лишних смертей, предложил пойти своим товарищам к великому визирю. — Братья, если кто и может помочь нам восстановить справедливость, — сказал он, — то это Сиявуш-паша, наш бывший командир! Он как никто поймёт нашу проблему и во всём разберётся! Не все янычары поддержали Аслана, некоторые считали, что нет причин ждать помощи от паши, нужно взять дело в свои руки и самостоятельно добиться справедливости, дойти даже до дворца султана, если потребуется. Но честных воинов и согласных с ним всё же оказалось больше, а поэтому они отправились к особняку великого визиря, который находился в южной части города. 2 апреля 1589 года. Ночь освещала серебристая луна, когда толпу вооружённых янычар, подошедших ко дворцу, попытались остановить храбрые братья-близнецы, охраняющие ворота. — В столь поздний час великий визирь не принимает гостей! — гаркнул один из них. Кафтан плотно сидел на его крепко сколоченном теле. — С чем бы вы ни пришли — возвращайтесь утром, и, быть может, Сиявуш-паша изволит вас выслушать. — Мы не станем ждать! — взорвались янычары. — Не пустите сами, мы прорвёмся силой! — Тихо! — крикнул Аслан, отталкивая разъярённых товарищей и закрывая близнецов собой. — Что там за шум? — спросил паша у помощника, который тут же подошёл к балкону. — Янычары, паша, — вернувшийся ага поклонился. — Они разъяренны и хотят вас видеть. Паша встал и подошёл к окну. — Успокойтесь! Мы пришли сюда за помощью, а не за тем, чтобы найти новых врагов! Если нужно подождать, мы подождём. Но стража сейчас же доложит паше о нашем визите и скажет, что мы пришли с жалобой. И жалоба серьёзная — нам выдали зарплату обесцененными монетами! — Надо же, Ибрагим-паша таки добился своего, — тихо прошептал Сиявуш. — Какие будут указания, паша? Прогнать? — Нет. Пусть войдёт кто-нибудь один из них. — Нет необходимости докладывать! — бросил высокий мужчина с балкона особняка. — Сиявуш-паша готов вас принять, но не всех, а вашего представителя! Аслан стал искать в толпе, освещённой серебристым светом луны, старших товарищей, тех, кому положено говорить от лица всех них. Но к удивлению молодого воина янычары выбрали его. — Говори за нас! — Мы тебе верим! — Иди! — И возвращайся с хорошими новостями! Тронутый доверием товарищей Аслан направился к особняку. Слуги провели его в просторный кабинет. Сиявуш-паша сидел за столом с кучей бумаг, за его спиной виднелся горящий камин, у которого стояли два кресла. Сам седовласый паша был в дорогом, расшитом золотом, чёрном кафтане. Аслан поклонился. — Что вы здесь устроили, ага? Постарайся объяснить мне! — уверенно сказал паша, зная, что именно это заставляет янычар подчинятся, тогда как, чувствуя слабость, они нападут как стервятники. — Паша. Как вы знаете, три месяца нам не выдавали жалования. Но, веря слову нашего Падишаха, мы были терпеливыми и продолжали преданно служить ему, гордясь успехами наших братьев в Персии. К своей чести султан Мурад сдержал данное нам слово, вчера мы получили жалование, но, посмотрите, насколько монеты лёгкие… — Аслан передал паше несколько монет. — В них почти нет серебра, они ничего не стоят. Мои братья считают, что их службу и терпение обесценили. Мы не хотим бунтовать, мы преданны Повелителю, мы пришли просить помощи. Мы доверяем вам и глубоко вас уважаем. Но, если вы не вмешаетесь, будет восстание. — Эх, Аслан-ага, — вздохнул Сиявуш-паша, вертя монету в своей руке. Его голос был вкрадчивым и словно обволакивал, располагая к себе, но глаза оставались непроницаемыми и холодными. — Ваши претензии безусловно справедливы, и я глубоко тронут вашим доверием и был бы рад помочь. Но этот вопрос не в моей компетенции, а в ведении бейлербея Румелии Мехмеда-паши. Он вместе с Махмудом-эфенди были ответственными за денежную реформу. Если кто и допустил обесценивание акче, то главным образом он. А я не могу действовать против всесильного фаворита Падишаха. — Вы не можете — тогда мы сможем! Благодарю вас за честность, Сиявуш-паша. — Аслан поклонился. — Наши клинки всегда на вашей стороне, если вам что-то понадобиться. — Благодарю, ага. Оставшись один, паша поднялся и снова подошёл к окну, слыша, как толпа яростно загудела, скандируя имя Мехмеда-паши. — Мы пойдём к Мехмеду-паше и потребуем объяснений! — Ты так наивен, Аслан, так и не понял, что словами проблему не решить?! — крикнул кто-то из толпы. Рискуя навлечь на себя гнев братьев, молодой янычар коснулся рукояти ятагана и воскликнул: — Кто это сказал?! Выйди и повтори мне это в лицо! Ответом ему стала тишина. Не было среди янычар воинов, которые бы захотели испытать удачу в поединке с ним. — Мы идём к Мехмеду-паше! — скомандовал Аслан. Он надеялся, что фаворит султана найдёт для разъярённых воинов достойный ответ. Стоящий у окна Сиявуш усмехнулся: — Вот ты и попался, Мехмед-паша, попался… Фаворит султана отказался выходить к толпе янычар, скандирующей его имя, и даже не принял их представителя. В глазах большинства воинов Мехмед-паша, виновный в их проблеме, повёл себя трусом и просто наплевал на них. Всё, что удалось сделать Аслану, уговорить своих товарищей подождать до утра. Он надеялся на чудо, на то, что проблема резко решится сама. Вдруг Мехмед-паша придёт с объяснениями или таки поможет Сиявуш-паша. Но этого не случилось. И тогда Аслан понял, что им, солдатам, не остаётся ничего другого, кроме как взять всё в свои руки. Подняв изогнутый клинок, он, до сих пор изо всех сил пытавшийся не допустить кровопролития, повёл братьев прямиком к дворцу Топкапы, понимая, что сегодня либо султан казнит виновных и прикажет выплатить воинам деньги, либо будет свергнут. Не было в Стамбуле места величественнее и красивее, чем дворец Топкапы, где жил султан. Дворец состоял из четырех дворов, окружённых надёжной стеной и разделённых между собой. Не было в Стамбуле места безопаснее до сегодняшнего дня, до 3 апреля 1589 года. Через главные ворота — Баб-ы Хюмаюн — толпа разъярённых воинов, возглавляемая Асланом, ворвалась в первый двор, который называли двором янычар. Этот двор был самый просторный, здесь располагались подсобные и служебные помещения, а также монетный двор. Но надолго солдаты здесь не задержались; как бы ни старались их успокоить стража дворца и смело вышедший навстречу рассерженным мужам Бюльбюль, толку от его слов не было. Янычары хотели справедливости и желали наказания виновных, а потому двинулись дальше. Через Ворота Приветствия — Баб-ус-селям — они прошли во второй двор, где восседал Диван и находилась казна, и потребовали от султана Мурада немедленной казни виновных в обесценивании денег — бейлербея Румелии Мехмеда-паши и казначея Махмуда-эфенди. *** Хюмашах не помнила, как пронеслась по запутанным коридорам родного дворца, казавшимся бесконечными, и ворвалась в материнские покои. — Матушка! — воскликнула она. Сердце, скованное самым большим страхом потери, забилось тише. Мама и сёстрёнки были здесь. — Вы в порядке! Я так волновалась за вас… Внезапно с улицы донеслось: — Выдайте нам голову бейлербея! Или мы найдём нового Падишаха и ворвёмся в гарем! Хюмашах неуверенно посмотрела на маму. Она сидела на кровати, обнимая Фатьму и Михримах. Они ещё сильнее прижались к ней. — Мамочка, пусть они перестанут кричать, — зажмурилась Михримах, закрывая уши руками. Сафие, продолжая обнимать Фатьму и что-то тихо прошептав младшей дочери, поднялась. — Хорошо, что ты здесь, Хюмашах, — сказала она, целуя дочь в лоб. — Я уже собиралась послать за тобой. — Я была… неважно, — встряхнула головой Хюмашах. — Матушка, что теперь? — Айлин, запри двери и никого не пускай, кроме меня, — спокойно приказала Сафие. — Хорошо, госпожа, — ответила няня. — Ты останешься здесь, Хюмашах, рядом с Фатьмой и Михримах, — продолжила она. — Конечно, — без колебаний согласилась старшая дочь. — Но вы… Нет, я не отпущу вас! Она прижала мать к себе, не отпуская её. — Моя прекрасная доченька… — прошептала Сафие. — Я не хочу ничего слышать! Вы останетесь здесь, со мной! Вы не выйдете из этих покоев! — Посмотри на меня, доченька, — Валиде нежно коснулась лица дочери. Хюмашах отстранилась и посмотрела матери в глаза. — Мне нужно пойти к твоему отцу, — спокойный голос Сафие словно обволакивал. — Ты это понимаешь? Хюмашах кивнула. Она и сама волновалась за отца, но мама… В зелёно-карих глазах стали появляться слёзы, и она сглотнула, сдерживая их. — Ты останешься здесь с Айлин, рядом с сёстрами. Хюмашах взяла руки матери в свои и поднесла их губам, крепко целуя. Сердце отчаянно билось. — Ты помнишь, о чём мы недавно говорили? Я должна быть спокойна, а вы — в безопасности. Со мной всё будет хорошо. Хюмашах посмотрела на мать, а затем на сестёр, которые были сейчас в объятиях няни. «Не нельзя плакать, мне нужно быть сильной для матушки и сестрёнок… Мне нужно!». — Матушка, — и её голос дрогнул. — Я буду здесь, рядом с Фатьмой и Михримах, но вы должны вернуться. Обязательно! Сафие снова поцеловала её в лоб. — Я вернусь, доченька. Обещаю. Ничего не бойся. — Я ничего боюсь, мама, кроме того, что могу потерять вас. — Этого не случится, — она ещё раз обняла дочь и вышла из покоев. В этот момент крики и шум усилились, и Михримах зажмурилась изо всех сил, закрывая уши руками. — Хватит кричать… Пожалуйста… — прошептала она. Хюмашах опустилась перед сестрой на колени. — Михримах, посмотри на меня… — она ласково дотронулась до сестры. — Я здесь, с тобой, сестрёнка, ничего не бойся. — Хюмашах… — она прижалась к старшей сестре. — Я не боюсь… Но они кричат так громко. — Шш… — Хюмашах начала укачивать младшую сестру. — Слушай только меня… Не их. Есть только мой голос, а всё остальное — только шум. Мы не будем его слушать… Она посмотрела на Фатьму, протянув к ней руку, которую сестра сжала: — Сейчас я почитаю вам сказку, да, сестрёнки? Глаза Фатьмы засияли, а Михримах улыбнулась и кивнула, снова прижимаясь к ней. — Ты победишь эти злые голоса, Хюмашах? — тихо спросила она. — Матушка и Повелитель их победят. А я не позволю им навредить вам. Никогда. Не бойтесь, я рядом с вами, а матушка вернётся. — она сглотнула, убеждая в том числе себя и сдерживая дрожь в голосе. — Я не боюсь. Сейчас не боюсь. Я верю тебе, Хюмашах. Хюмашах улыбнулась, смотря в глаза сестре, которые смотрели на неё с полным доверием, и прижала Фатьму и Михримах к себе. Айлин тихо встала и вышла в соседнюю комнату, оставляя родных сестёр одних. Сейчас она была не нужна. У младших сестрёнок была Хюмашах, и все вместе они были друг у друга.