Воспоминания

Сидя на диване у небольшого столика в своих покоях с книгой в руках, Михримах султан сделала глоток кофе, когда раздался стук в дверь. — Да, — ответила Михримах и подняла взгляд на дверь. — Здравствуй, Фатьма, проходи, садись. Кофе? — Нет, нет, — тихо ответила Фатьма, опускаясь на диван рядом с сестрой. Наступила тишина. Михримах вернулась к книге. — Что случилось? — наконец спросила она, закрывая книгу и поворачиваясь к сестре. — Ты собираешься к Хюмашах? Она уже, скорее всего, вернулась от матушки, отвезла к ней детей. — Собираюсь, да… Подожди, только не говори, что ты пришла отвести меня за ручку. — Михримах, — выдохнула Фатьма. — Да что случилось? Что с тобой? — Тогда, может быть… Ты скажешь ей то, что я не могу сказать, — и, похлопав сестру по руке, Фатьма поднялась. — Что? Подожди, что именно я должна сказать? — Ты проницательна, Михримах, ты поймёшь, — ответила Фатьма, оставляя ничего не понимающую сестру в одиночестве. — Да уж, — выдохнула Михримах и усмехнулась, — вернулась домой, называется. И, сделав ещё один глоток горячего напитка, госпожа поставила чашку на столик, поднялась и вышла из покоев. Едва войдя во дворец, Михримах тут же оказалась в тёплых объятьях нежно улыбающейся сестры. — Михримах, сестрёнка, добро пожаловать. Пойдём в мои покои, — сказала Хюмашах, мягко отстраняясь от сестры, — чувствуй себя как дома. Я поговорила с Повелителем, он разрешил нам поехать в Эдирне, и матушка будет с нами. — Чудесная новость, Хюмашах, ты умеешь убеждать. — Не перехвали меня, сестрёнка, — с притворным возмущением произнесла Хюмашах, но Михримах прекрасно видела, что ей приятно, и легко усмехнулась. Девушки открыли двери покоев, и сёстры вошли в них, где их уже ждал накрытый столик, сладости и две чашки кофе. Госпожи опустились на диван. — То, о чём мы говорили, Михримах, — произнесла Хюмашах после небольшой паузы, чувствуя невысказанное напряжение, — ты ничего не хочешь спросить у меня? — Нет, — ответила Михримах и потянулась к чашке с кофе, сделав глоток. Хюмашах поднялась и прошла к туалетному столику, достав из его ящика небольшую шкатулку. — Я не могла лично поздравить тебя раньше, и, конечно, это я не исправлю. Я знаю, как это для тебя было важно, день свадьбы и… Поверь, я очень хотела тогда быть рядом, но кое-что изменить и вернуть время немного назад я могу, правда? — И Хюмашах, возвращаясь на диван, с тёплой улыбкой протянула сестре подарок. — Я очень рада за тебя, и что ты счастлива. Михримах взяла в руки аккуратную шкатулку из белого мрамора, отделанную золотом и розовым агатом, раскрыла её, внутри на золотой цепочке лежала подвеска из красного и белого золота, в капле, похожей на сердце, стоял золотой лев, а рядом с ним были львица и два львёнка. — Ты всегда любила этих животных, символ благородства, сестрёнка, — сказала Хюмашах, внимательно смотря на сестру. — Хюмашах… — Михримах подняла взгляд на сестру и снова вернулась к подарку. — Это очень красиво. Спасибо. — Я рада, что тебе понравилось. Михримах… — Хюмашах осторожно приблизилась к сестре. — Я… Я не враг тебе. — Голос Хюмашах дрогнул. — Что? Перестань, Хюмашах, я… Я никогда… — Михримах поставила подарок на столик. — Разве я могу относиться к тебе так? — И при этом чуть отстранилась. Хюмашах грустно улыбнулась. — Я приближаюсь, твоё напряжение растёт, ты защищаешься от меня. Этого достаточно. — Я говорила, мне нужно время, это никак не связано с тобой. Я не могу слишком быстро, ты знаешь. Мы больше не дети, мы давно не говорили. Никто в этом не виноват, обстоятельства так сложились. — Но сейчас мы можем говорить, сестрёнка, прошу, доверяй мне, спроси, скажи, что тебя беспокоит. Я хочу убрать эти годы между нами, но я не сделаю этого одна. Ты нужна мне на моей стороне, не защищайся. Я тебя люблю, Михримах… Хюмашах потянулась к руке сестры, нежно сжав её, чувствуя, что сестра остаётся рядом, но в этот миг двери резко и с шумом распахнулись, заставив Михримах вздрогнуть и инстинктивно отстраниться. Момент близости был упущен. В покои ворвался Зюльфикяр паша. — Хюмашах! Ты снова говорила с Искандером, ты каждый раз хочешь его увидеть! Я… Ты будешь отрицать… Михримах быстро посмотрела на сестру. Она явно не ожидала происходящего и была сейчас растеряна. — «Да, Хюмашах, вот так и выходят тебе боком твои безусловная сердечность и желание уже сейчас согреть нашего брата». — Подумала Михримах и вскочила. — Что это за наглость? Как ты смеешь врываться и обвинять мою сестру в подобном?! Так с ней говорить?! Зюльфикяр ошарашенно посмотрел на Михримах. — Так я жду ответа. Кто же наполняет вас, паша, такой дерзостью и наглостью? Что вы считаете себя в праве проявлять и демонстрировать нам такое неуважение? Мужчина опустил глаза в пол, он не знал, что сказать. — Моя сестра — твоя супруга, а я — гостья в вашем доме, а вы врываетесь, кричите… — Михримах покачала головой. — Как жаль, что человек, которому моя сестра подарила своё сердце, считает её достойной именно этого. Неуважения и оскорблений. — Голос Михримах был тихим, но звенел, как натянутая струна. Зюльфикяра обжег стыд. — Михримах, — тихо произнесла Хюмашах. — Не надо, я прошу, не ссорьтесь, пожалуйста. Посмотрев на сестру, Михримах мягко улыбнулась. — Ну что ты, Хюмашах? Разве мы ссоримся? Я знакомлюсь с твоим мужем. Видишь, — Михримах снова смотрела на Зюльфикяра, и он поёжился, столкнувшись с ледяным взглядом, так контрастирующим сейчас как c льющимся голосом, — уже переживает за тебя. Я всегда говорю, у моей сестры невероятное, безгранично терпеливое и любящее сердце. Я не простила бы никогда… — голос Михримах снова стал ледяным. — Но вот почему вы так быстро начинаете считать это сердце, и что оно вам даёт, уважение, любовь, хорошее отношение к себе, должным и естественным? А, отсюда, и становитесь такими запредельно смелыми?! Считаете это подло слабостью? Но вы ошибаетесь, только ещё не представляете насколько, а жаль… Зюльфикяр молчал. И Хюмашах потерянно молчала, она не могла сейчас занять ничью сторону, и ей просто хотелось, чтобы близкие ей люди перестали ссориться. — Удивительная психология человека, только ты чувствуешь опору и сразу, вольно или невольно, начинаешь использовать её, хотя, казалось бы, что может быть и должно быть естественнее благодарности. Очень грустно, правда? Не стремятся люди к справедливости и идеалам, за исключением тебя, Хюмашах, конечно. — Снова быстро посмотрев на сестру, Михримах вернулась к Зюльфикяру, который, продолжая стоять и смотреть в пол, сглотнул. — Насколько мне известно, Хюмашах спасла тебе жизнь, а не прошла мимо, когда ты умирал от яда, если ты не забыл об этом, так после подобного она способна на предательство, которое ты допускаешь? И в котором до крика уверен? — сделав паузу, Михримах продолжила. — А человек, которого, хм, как говорят, ты воспитал, то есть ты должен хорошо знать его… Он способен на предательство? Ты воспитал предателя? Так вот низко ты думаешь о человеке, которого называешь сыном?! Зюльфикяр молчал и закрыл глаза. — Можешь не отвечать, это были риторические вопросы, но в следующий раз постарайся держать свои грязные мысли при себе! — Я… Я не хотел, — выдавил из себя наконец бывший янычар. — Но подумал и сделал. И всё остальное становится не важным. Можешь идти! Двери закрылись, сёстры остались одни. — Михримах… — Произнесла Хюмашах спустя некоторое время. — Что, Хюмашах? Нужно было не вмешиваться и позволить тебе всё рассказать, чтобы не обидеть? Почему же ты каждый раз видишься с Искандером. — Нет… Не сейчас… Я бы не сказала, но когда-нибудь, Зюльфикяр — хороший человек, и я люблю его. Михримах вздохнула. — Сестрёнка, ты очень близкий для меня человек, как и Фатьма, как и Искандер, вы — часть моей души… Я бесконечно люблю вас, но Зюльфикяр тоже мне дорог. Я не хочу, чтобы вы враждовали. Я не смогу разорваться между вами. Как сейчас я вынуждена быть между ним и матушкой. — «Матушка — твоё сердце… Я знаю, Хюмашах, прекрасно знаю». — Пронеслось в голове Михримах. — Хороший человек, как ты, Хюмашах, не оскорбляет. Я никому не позволю оскорблять тебя, и мне абсолютно всё равно, кто передо мной будет в таком случае! — Я тоже люблю тебя, Михримах. Но тебе не нужно переживать. Каждый человек может поддаться эмоциям, я справлюсь с этим, и мне действительно нужно быть осторожной с нашим братом, но я тоже поддаюсь своим эмоциям, оказываясь рядом с ним. Но Зюльфикяр не причинит вреда ни мне, ни Искандеру. Михримах усмехнулась. — Сестрёнка… — Да, да, Хюмашах, только это ты так видишь. Твоя искренность обезоруживает, твоё благородство всегда делает человека лучше, чем он есть, а особенно близких, ты просто не можешь поверить в отсутствие этого качества у тех, кого любишь. Ты наполняешь нас своим. А если он увидел в тебе и нашем брате, своём названном сыне, воспитаннике, предателей, то подумай, что это на самом деле говорит о нём? Может быть, он сам способен на предательство близких? — Нет… — Хюмашах встряхнула головой. — Не ты, Хюмашах, и твои принципы, твой взгляд на людей, а он… Мы всегда видим в других себя. И Михримах направилась в сторону дверей, забирая свой подарок. — Спасибо ещё раз за прекрасный подарок. — Сестрёнка, подожди. Куда ты? Мы не поговорили. — Прости, Хюмашах, но твой муж забрал у меня всё настроение. Я хочу побыть одна. — Нет, не уходи. Нам больше не помешают, обещаю! Мне нужно с тобой поговорить… Михримах! — В следующий раз, Хюмашах. — Ты только пришла… — Не расстраивайся ты так. Момент упущен, ничего не поделаешь, но мы обязательно ещё поговорим. У нас будет время. Но у самых дверей Михримах остановилась и, не оборачиваясь, заговорила. — У тебя удивительное сердце, Хюмашах, невероятно терпеливое, любящее, прощающее наше несовершенство, но порой мне становится так страшно за тебя. — Михримах сглотнула, сдерживая слёзы. — Ты — сильная, гордая и так уязвимо-беззащитная. Твоим сердцем так легко воспользоваться, если захотеть. Я никогда этого не захочу, как и Фатьма, но если бы я могла быть уверенной так в других людях. Поэтому, пожалуйста, я прошу тебя, будь осторожной и очень внимательной. Очень редкие люди, исключительные, действительно настолько хорошие, насколько ты их видишь. И просто поверь мне, некоторые тайны должны оставаться тайнами, иначе горечь правды может уничтожить тебя. А матушка просто не сможет защитить от всего. Какой бы сильной она ни была, но она тоже человек, а не всемогущая. И Михримах вышла, не дав Хюмашах ничего ответить. В покои вновь зашёл Зюльфикяр, Хюмашах посмотрела на него и, вздохнув, потерянно опустилась на диван. — Хюмашах, — Зюльфикяр потерянно сел рядом. — Я говорила тебе, что ко мне придёт сестрёнка, — Хюмашах сглотнула, сдерживая слёзы. — Что мне нужно с ней поговорить. Ну и как я должна это сделать, когда ты просто врываешься в мои покои?! Я предупредила тебя… — после вспышки злости голос Хюмашах вновь звучал очень устало, она словно была разбита. — Это было вчера вечером. Время и понимания, Зюльфикяр, я поделилась с тобой важным, бесценным, я попросила… Мои слова ничего не значат для тебя. — Нет, Хюмашах, нет. Это неправда. — Неправда? Ты знал, с кем я буду, я сама лично сказала тебе, ты выслушал меня, но решил, что я вру и буду здесь и сейчас, в нашем доме с любовником, с твоим воспитанником. Это, по-твоему, уважение ко мне? Ты думаешь обо мне как о падшей женщине. Я этого заслуживаю от тебя? — Хюмашах… — Кто вообще я, Зюльфикяр? Паша непонимающе посмотрел на супругу. — До нашей встречи в коридоре кого ты ожидал увидеть? Кто едет во дворец? Как тебе сказали? — Хюмашах султан, дочь Сафие султан. — Верно, я — госпожа. А Искандер — хранитель покоев моего племянника-Повелителя! И, конечно, я вижусь и говорю с ним! И если ты не хочешь слышать меня как человека, то, может быть, так услышишь и увидишь меня! Как получалось до нашего брака! Мы вместе 8 лет, Зюльфикяр, неужели все эти годы я заставляю тебя чувствовать себя таким несчастным, чтобы ты вот так легко думал обо мне? — Хюмашах, прости меня, я искренне сожалею. Все эти годы я чувствовал, чувствую сейчас только счастье, которого никогда раньше не чувствовал. Ты наполнила меня ценностью, тем смыслом, который тоже ранее словно проходил мимо меня. Я никогда не ощущал себя настолько наполненным и живым, как рядом с тобой. Пожалуйста, прости меня. — И, чувствуя моё отношение к себе, ты с лёгкостью допускаешь, что я способна и захочу причинить тебе боль? Ранить? Ударить в спину? И буду спокойно жить с этим и смотреть тебе в глаза? Как? Объясни мне, как это возникает в твоей голове? Ты обижаешь меня! — Потому что я боюсь, я до сих пор не могу поверить, что когда-то ты смогла увидеть во мне так много, что доверилась и осталась рядом. И порой я будто схожу с ума от этого страха потерять тебя, что ты уйдёшь. Пожалуйста, прости меня… — Ты боишься, хотя я никогда не причиняла тебе боль, каждый раз я доверяю тебя, в то время как ты… Не со зла, но делаешь это снова и снова… — И Хюмашах закрыла глаза, снова сдерживая слёзы. — Ты простишь меня? — Конечно, дорогой, я люблю тебя, — открыв глаза, Хюмашах с тёплой улыбкой сжала руку мужа, видя, как он мягко улыбается в ответ, и через паузу грустно произнесла, поднимаясь. — Мне жаль, но я не могу избавить тебя от этого страха, это должен сделать ты сам. — Подожди, куда ты, Хюмашах? — Михримах, сестрёнка, Зюльфикяр, мне нужно вернуть её теперь. К тому же всё, что сегодня произошло, я совру, если скажу, что мне не нужно некоторое время это окончательно отпустить. Как раз несколько дней в Эдирне будут лучшим для этого местом. Я уже поговорила с Повелителем. Я не так хотела сообщить тебе об этом, но, надеюсь, ты рад за меня, дорогой. — Хюмашах тепло улыбнулась. — Я буду рядом с матушкой и сестрёнками. Это как вернуться в детство. Чудесно, даже если только на несколько дней. — Конечно, я рад, рад, но мне бы тоже хотелось быть рядом с тобой, чтобы ты была рядом. Хюмашах снова грустно улыбнулась. — В идеальном мире, дорогой, я бы тоже этого хотела, все мои близкие люди рядом со мной, но в реальном, нашем мире всё куда сложнее, и сейчас это невозможно. — Но… — Мои сестрёнки, то, что есть между нами, я не могу это точно выразить, но это наш круг, наше доверие друг другу, я не могу ввести тебя в него без их согласия, а они сейчас хотят видеть меня и провести время со мной, но не тебя и не с тобой. — И ты хочешь этого же, Хюмашах? Хюмашах опустила голову, дотронувшись до висков, но тут же подняла взгляд. — Да. Сейчас так будет лучше для всех. Там будет и матушка, и я не хочу все дни разрываться между тобой и ей. Я измучаю себя этим и уже не смогу общаться даже с сестрёнками. В результате мы все только устанем друг друга, и это будут ужасные выходные, а я хочу отдыхать. Я хочу вернуться счастливой и уже подарить это тебе. — Только эти дни ты будешь проводить у своей матери… — вырвалось у мужчины. — Что?! Ты обвиняешь меня в любви к матери?! Да как ты можешь?! — Хюмашах, я… — стушевался бывший янычар. — Прости, я не хотел тебя задеть, но ты чуть ли не каждый день проводишь у матери. — Каждый день?! Пока я оставляю своих сестрёнок с матушкой в Старом дворце и возвращаюсь домой, чтобы встретить тебя, желая порадовать, чтобы ты не возвращался в одинокий дом, для тебя это, оказывается, значит только то, что я каждый день провожу у матушки?! — Хюмашах… — поражённо прошептал Зюльфикяр. Всегда спокойная, ласковая, ещё никогда за всё время их брака он не видел её в такой ярости. Что же он сделал, чтобы это стало возможным? — Перед приездом сестёр я навестила матушку утром, а затем этот день и следующие два дня мы провели вдвоём, вместе! — А вечером ты уехала к матери и осталась у неё ночевать! — Ах, вот в чём дело, как, оказывается, я тебя обделила, три дня — недостаточно! Я же в принципе не должна хотеть видеть свою мать, да?! Я должна навещать матушку раз в полгода, а до этого быть довольной тем, что мне говорит о ней Бюльбюль, или вообще забыть, что у меня есть мать, и бросить её в одиночестве?! Этого ты хочешь, да, Зюльфикяр?! Утром ты не просыпаешься рядом со мной, я не встречаю тебя, не провожу время с тобой! И сам-то ты не проводишь дни во дворце или ещё неизвестно где! — Я занимаюсь государственными делами, Хюмашах! — А я забочусь о своей матери! Для меня это точно так же важно! — и Хюмашах выдохнула, закрывая глаза, стараясь вернуть себе самообладание. — Хюмашах… — он по-прежнему мало что понимал, но прошептал. — Прости, я не хотел. — Никогда больше не трогай это, Зюльфикяр, как я не вмешиваюсь в твои государственные дела! — спокойно, но ледяным голосом проговорила Хюмашах. — Мои отношения с мамой — это мои отношения с мамой. — Хюмашах снова вздохнула. — Я стараюсь понять тебя, искренне стараюсь, но… Я не понимаю. За что я должна оправдываться? Матушка и сестрёнки — моя семья, конечно, я хочу их видеть, они хотят провести время со мной, Михримах и Фатьма приехали для этого, — Хюмашах мягко улыбнулась, — они хотят снова ощутить себя моими младшими сестрёнками, они любят меня, как и я их очень люблю. И что, я должна отказать им в этом? Показать, что они не важны? В эти несколько дней, что они здесь? И быть только с тобой? Поэтому ты и их теперь видишь чуть ли не врагами, как и матушку? Что, Зюльфикяр? Ты думаешь, я не замечаю ухмылки и не чувствую твоё недовольство, как только говорю, что была или еду к матушке? Я всё прекрасно вижу, только до сегодняшнего дня я была слишком понимающей и терпеливой. — Ты знаешь причину, Хюмашах! — Это было давно! Сафие султан — моя Валиде. И сейчас я вижусь и общаюсь со своей мамой, и ты снова мог бы ради меня постараться это уважать! — Хюмашах покачала головой. — Я не хочу снова ссориться, Зюльфикяр, но попробуй понять. Я не требую твоего общения с Валиде, но я буду с ней видеться и говорить, мне нужно это, а Фатьма и Михримах — мои сестрёнки, и они приехали только на эти несколько дней, впервые за несколько лет мы снова вместе, и я буду эти несколько дней говорить им, как я их люблю, потому что потом они снова уедут, и я не знаю, когда увижу их снова, а я хочу, чтобы они уехали с этим, с ощущением моей любви, чтобы до следующей нашей встречи это укутывало их, как тёплое одеяло зимой. В глазах Хюмашах стояли слёзы, и она говорила с такой любовью, так трепетно, что Зюльфикяр залюбовался ей, а затем отвёл взгляд. Внутри его души снова горел стыд. — Я не знаю, Зюльфикяр, я очень счастлива с тобой, но иногда… Ты словно совсем меня не понимаешь, а главное и самое важное, что и не хочешь понять. Сегодня с Михримах, потом ты обвинил меня в любви к матери… И сейчас ты не хочешь ехать, Зюльфикяр, ведь правда? Государственные дела здесь не смогут без тебя. Ты не хочешь провести время со мной и познакомиться с моими сестрёнками, с моими племянниками, племянницей… Но ты очень хочешь поехать в Эдирне, потому что я буду там не одна. Мужчина сглотнул. — Ах, если бы я просто осталась здесь, как бы это было прекрасно, да? Может, вообще запрёшь меня в этом доме, Зюльфикяр? — Хюмашах… Я… — Потерянный мужчина не знал, что сказать. Хюмашах расстроенно покачала головой. — Я никогда не смогу дарить всё своё время только одному тебе. Мама и сестрёнки — тоже моя семья, и они нужны мне. Они — моё дыхание и сердце! Я не смогу дышать без них! — Прости… Хюмашах, пожалуйста, прости. Я… Я не привык… Я уже и забыл, что может значить семья. Ты — моя семья, и я очень счастлив с тобой, и поэтому я так хочу удержать тебя рядом с собой и не хочу потерять. Ты — всё, что я помню, а иногда мне кажется, что и вспоминаю что-то давно забытое, тёплое, что-то, что не могу поймать… Хюмашах сглотнула, сдерживая слёзы. — Что же с вами делают в этом корпусе? Зюльфикяр опустил глаза. — Но у тебя, конечно, есть семья, Хюмашах. И она важна для тебя. — Очень важна. Каждый раз я хочу как лучше для всех, кого люблю, и поэтому хотела, чтобы ты и Фатьма, Михримах познакомились, но я не могу хотеть этого одна, дорогой. Ты должен мне помочь. И раньше я была уверена, что ты этого хочешь… А сейчас даже не знаю... — Хюмашах грустно улыбнулась. — У Фатьмы самый лёгкий и дружелюбный характер, который я знаю. И если даже она вежливо, максимально бережно ко мне, но делает всё с того ужина, чтобы не оказываться в этом доме с тобой одновременно, то… Я очень хорошо знаю свою сестрёнку. Она бы никогда не сделала этого без причины. Нет человека, которого она бы не приняла, если он сделает хоть полшага навстречу. — Но нет причины, Хюмашах, — проговорил Зюльфикяр, стараясь при этом снова не смотреть на супругу. — Кроме того, что этого шага навстречу нет в принципе? Как вчера вечером и сегодня со мной? Зюльфикяр снова молчал, и Хюмашах грустно улыбнулась. — Это сложно, Зюльфикяр? Сделать шаг мне навстречу, постараться слышать меня и понимать, уважать то, что ценно и важно мне? Только я должна всегда всё понимать и идти навстречу? Ответом Хюмашах снова была тишина, и она направилась в сторону дверей. — Нет, нет. — Быстро проговорил Зюльфикяр. — Подожди, Хюмашах, я попробую… Прости меня! Хюмашах остановилась. — Ты простишь меня? — Сейчас нам всем будет полезно побыть отдельно друг от друга, но… Я вернусь очень счастливой, Зюльфикяр, — и, обернувшись, Хюмашах прошептала. — У нас с тобой будет много-много дней и вечеров, ночей, которые мы подарим друг другу. Зюльфикяр поднял глаза, тёплый взгляд, такой же, как и когда они прощались много лет назад, и он думал, что навсегда, словно забывая, как дышать от боли и охвативших его давно забытых чувств, смотрел на него. Хюмашах простила его. Подойдя, Хюмашах нежно поцеловала мужа, погладив его по щеке и прижавшись своим лбом к его, и мягко улыбнулась. Мужчина тоже счастливо расцвёл улыбкой. — Я верю, ты можешь дать моим сестрёнкам время узнать себя, дорогой, и захотеть так же узнать их, и точно не врываться в мои покои. Так они никогда не увидят тебя так, как вижу я. — Хюмашах… — Всё, забыли, любимый, просто подумай об этом, пока меня не будет. — Хюмашах снова потянулась к губам мужа. — А сейчас мне нужно идти. Меня ждёт матушка. И Хюмашах направилась в сторону дверей, в этот раз не заметив, как муж снова скривился, вопреки всем своим словам. Подъезжая в карете к Старому дворцу, Хюмашах невольно размышляла, что, прощаясь, сказала мужу не совсем правду. Внутренним чувством ей показалось, что так будет… Хюмашах задумалась… Легче? Правильнее? Спокойнее? Но не матушка ждала её, а ей надо было её увидеть. Очень. И прямо сейчас. И Хюмашах, откидываясь на спинку кареты, закрыла глаза. Да, всё закончилось, даже хорошо, а с Михримах… Они поговорят, обязательно поговорят, но тяжесть на душе не проходила. Она как будто была разобрана, разбита на несколько частей… — Приехали, госпожа. Хюмашах открыла глаза. Через щель в занавешенном окне на неё словно смотрел Старый дворец. Вздохнув, как надевая на себя образ госпожи, Хюмашах в вот таком, не самом лучшем настроении, со странным смятением в душе вышла из кареты. Но, проходя дворцовый сад, она почти сразу увидела своих племянников, Мурад и Мехмед упражнялись на деревянных мечах, и улыбка появилась на её лице как будто сама собой. Хюмашах сделала ещё несколько шагов, и мальчики тоже заметили её. — Тётя! Хюмашах раскрыла объятья. Мальчики кинулись к ней, и, прижав их к себе, Хюмашах поцеловала каждого в макушку. — Родные мои! Где ваша сестрёнка? — спросила Хюмашах, чуть отстраняя мальчиков от себя. — Айлин сейчас с бабушкой, тётя, — ответил Мехмед с мягкой и тёплой улыбкой. И Хюмашах залюбовалась им. Сын очень был похож и напоминал свою маму практически каждым жестом. — Позвать её? — спросил Мурад. — Нет, львёнок, — и Хюмашах потрепала племянника по волосам. — Я сделаю им сюрприз. Вы будете здесь? — Да, тётя, — ответил Мурад. — Я и Мехмед ещё не закончили упражнения. — Хорошо. — «…и жили они долго и счастливо», — осторожно открыв двери в покои матери, Хюмашах замерла. Матушка полулежала на широкой части дивана с книгой в руках, а Айлин рядом обнимала её, положив голову на плечо и внимательно слушая. — Хорошая история, госпожа, добро победило зло. — Прекрасная, — Сафие поцеловала внучку в макушку, а Хюмашах снова расцвела улыбкой, наблюдая за этой картиной. — Все мы любим хорошие истории, верно? — Конечно, матушка, — ответила Хюмашах, войдя в покои. — Хюмашах, моя прекрасная доченька, здравствуй. — С тёплой улыбкой сказала Сафие, поднимаясь с дивана. — Тётя! Пойдём к братикам? Погуляем? — обнимая Хюмашах, спросила Айлин и тут же взяла её за руку, даже потянув чуть в сторону. Хюмашах быстро посмотрела на Валиде и снова вернулась к девочке, присаживаясь перед ней на карточки и продолжая держать её в объятьях. — Не сейчас, Айлин. Хорошо? Девочка обернулась, тоже посмотрев на Сафие, словно следя за взглядом Хюмашах, и мягко улыбнулась, смотря снова на тётю. — Конечно, — ещё раз прижавшись к Хюмашах, ответила Айлин. — Мехмед и Мурад ждут меня. Хюмашах поднялась, смотря на девочку вслед. — У Айлин — очень зрелый и понимающий взгляд, матушка, совсем не по годам. — Сказала Хюмашах, и в этот момент в покои вошёл Бюльбюль. — Госпожа, — ага поклонился Хюмашах. — Здравствуйте, не ожидал увидеть вас сейчас, — произнёс слуга и протянул Сафие письмо. — От Мехмеда паши, наше солнце, наш свет. — Как и у Михримах был, Хюмашах, — ответила Сафие, встав и раскрыв письмо, подходя к столу. — Можешь идти, Бюльбюль. — Госпожа, госпожа. «…спешу сообщить вам, госпожа, что девушку нашли. Она ничего не помнит. Через несколько дней её привезут ко мне во дворец. Всё, что вы приказали, будет исполнено. Можете положиться на меня». — Что-то случилось, матушка? — спросила Хюмашах, осторожно подходя к Валиде и заключая её в объятья. — В письме плохие новости? — Нет, доченька, — ответила Сафие, убирая письмо. — Последние новости совета дивана, Мехмед паша сообщает, что он возглавит армию во время новой войны с сефевидами. Обычная политика. — Всё-то вы у меня знаете, матушка, — и Хюмашах поцеловала Валиде в щёку. — Привычка, доченька, — ласково и тихо ответила Сафие. — Валиде Султан не так-то просто из себя вытравить. Хюмашах нахмурилась. — Вам и не надо, матушка. Я люблю вас. — Дочь крепко прижалась к матери, усиливая свои объятья. — И я люблю тебя, моё сокровище, — сказала Сафие, оборачиваясь к дочери, вновь заключая её в объятья. Хюмашах почувствовала, как внутри неё разливается тепло. — Ты расстроена, доченька, — и Сафие, отстраняясь, осторожно подняла голову дочери вверх, заставляя смотреть на себя. — Что случилось? Хюмашах сглотнула и постаралась улыбнуться, мысленно прося, чтобы только её голос не дрогнул. — Нет, матушка, всё в порядке. Я… — задумалась Хюмашах. — Просто соскучилась по вам. Сафие улыбнулась, обняла дочь и поцеловала её в лоб. — За несколько часов, прошедших с утра? — спросила Сафие, опускаясь на диван. Хюмашах села рядом, снова крепко обнимая Валиде. — Разве этого недостаточно? — дочь положила голову на колени матери, чувствуя, как та ласково гладит её по волосам. — Я была бы не против и каждый час видеть вас, если что… — сказала Хюмашах с улыбкой, закрывая глаза и словно растворяясь в безусловной любви и нежности Валиде, чувствуя ни с чем не сравнимое чувство защищённости, которое всегда чувствовала только с мамой. Покой, наконец-то покой, всё больше охватывал Хюмашах, как окутывал, заполняя всё внутри теплом… И гнетущая тяжесть на душе исчезла. Она обнимала маму, чувствовала её рядом и была снова собой, а не расколотой… — Может быть, вернёмся во дворец? — спросил Мурад, отбивая очередной удар брата, пока Айлин за ними наблюдала. — Да, вот так, хорошо, Мехмед. — Не, не думаю, — ответила Айлин. — Не понял, — сказал Мехмед, уворачиваясь и отводя меч в сторону, останавливая тренировку, проницательно смотря на сестрёнку. — Ты что-то знаешь, Айлин? — Ну… Тётя вернулась в не очень хорошем настроении… — А… — проговорил Мехмед, вовлекая Мурада снова в тренировку. — Значит, наши тётя и бабушка должны побыть вдвоём. — Думаю, так будет лучше, братик. Нам же становится легче с мамой, когда мы расстроены или что-то не получается на занятиях. — Тогда давайте поиграем в прятки? — предложил Мурад, снова убирая меч. — С оружием мы уже несколько часов упражняемся. — Я за, — ответила Айлин с тёплой улыбкой. — Кто водит? — спросил Мехмед. — Не я, — сказала Айлин. — И не я, — Мехмед посмотрел на Мурада. — Ладно, ладно, давайте, прячьтесь… — и Мурад уже было направился к дереву, но остановился. — Или… — Мурад наклонился к брату и сестре, что-то прошептав, вызвав их смех. — Абаз ага. — Султанзаде, — подошедший ага поклонился. — Ты весь день был рядом с нами, поэтому мы приняли совместное решение, — серьёзно произнёс Мурад, стараясь не рассмеяться. — Султанзаде… Я в чём-то провинился? Раздался громкий смех. Айлин и Мехмед склонились, держась за живот. — Ты водишь в прятки. Ага ошарашенно смотрел на Мурада. — Да, да, — сказал мальчик с мягкой улыбкой, — поэтому давай, давай к дереву и считай, будешь искать нас. Расслабившись и поняв, что наказания не будет, Абаз ага сам не выдержал и улыбнулся, а затем снова поклонился. — Как пожелаете, султанзаде.