Воспоминания

Первое утро в Эдирне для Фатьмы султан началось не с яркого света тоже просыпающегося солнца, светившего в глаза, и не с ощущения, что она проснулась выспавшейся, скорее наоборот. А с того, что госпожа услышала негромкий, но отчётливый стук в свой шатёр. Приехав вчера вечером, они все решили разбить свой лагерь в виде роскошных шатров именно в лесу, недалеко от городского дворца, но не ночевать в нём самом. Зевнув, окончательно просыпаясь, госпожа встала с постели и, накинув халат, посмотрела в окошко. Несмотря на то, что лес вокруг уже был осенним, погода удивляла приятным теплом. Было тихо, солнце заливало всё вокруг своим светом, и только лёгкий ветерок шелестел жёлтыми кронами деревьев, гоняя светлые облака на голубом небе. Фатьма подошла к входу в шатёр и открыла его. Улыбка старшей сестры, стоящей снаружи, согрела даже больше прекрасной погоды. — Сестрёнка, я тебя разбудила? Уже девять. — Да, в общем, скоро уже и так бы пришлось вставать, — проговорила Фатьма, пропуская сестру внутрь. — Просто мы вчера засиделись у костра. — Да, прекрасный был вечер, мы рядом, дети, матушка, рассказывающая историю… Я так и вспоминала наши вечера у камина. Я скучала по ним, а вчера мы как будто действительно смогли вернуться в прошлое. — И сёстры обменялись лёгкими улыбками. — Только жаль… — произнесла Хюмашах с внезапной грустью, — наш братик не может быть частью этого. — Терпение, Хюмашах, терпение. — Конечно, Фатьма, ты права, — Хюмашах встряхнула головой, как отгоняя печальные мысли. — Я знаю, что сейчас он в безопасности, и это наполняет моё сердце радостью. Знаешь, со всеми этими своими переживаниями я так и не спросила тебя, всё хорошо? Ты ничего не говорила. — Было бы плохо, сказала. Так что не переживай, Хюмашах. У нас с Ахмедом пашой — обычный договорной брак. Что здесь может быть плохого? У него есть статус, его научные работы, а у меня покой. А Мосул — такой же город, как все. — Хорошо. — Так что ты хотела сказать? — спросила Фатьма после небольшой возникшей паузы. — Ах, да. Я хочу пригласить Михримах на прогулку. — Прекрасная идея! Вы проведёте время вдвоём. Я очень рада. Куда вы пойдёте? — Не знаю. Михримах поведёт. — Ох… То есть никто не будет знать, где вы? — Поэтому я и пришла к тебе, сестрёнка. Скажи матушке, чтобы она не волновалась. — Хюмашах… Это… Я не могу себе этого даже представить. — Мы вернёмся к обеду. Это обычная прогулка. Или что, я не могу довериться сестре? — Конечно, можешь, дело ведь не в Михримах, но если, не дай Аллах, что-то случится. Как я буду выглядеть перед матушкой? И… С каких пор ты тоже убегаешь, Хюмашах? Подойдя ближе, Хюмашах сжала сестре руку. — Мы должны остаться вдвоём. Так, как Михримах хочет и ей всегда нравилось. Фатьма подняла взгляд, смотря Хюмашах в глаза. — Это очень важно для меня. Так ты поможешь мне? Закрыв глаза, Фатьма кивнула. — К обеду, Хюмашах, к обеду вы должны вернуться. — Спасибо, — тихо прошептала Хюмашах, прижавшись лбом ко лбу сестры. — Конечно, мы вернёмся, не волнуйся и не думай о плохом. Всё будет хорошо, сестрёнка. Обещаю, — и поцеловав сестру в лоб, Хюмашах вышла из шатра. Михримах спокойно читала книгу в своём шатре, когда вошедший ага прервал её. — Госпожа. Хюмашах султан пришла. — Пусть войдёт, — ответила Михримах, поднимая взгляд от книги и закрывая её. — Здравствуй, сестрёнка. — Здравствуй, Хюмашах, — отмечая, что она была без короны, в бежевом плаще. — Я пришла пригласить тебя на прогулку. Сегодня чудесная погода. Как ты на это смотришь? — До завтрака? — Удивилась Михримах. — Ты что, предлагаешь нам тайно сбежать ото всех? — прошептала Михримах, наклоняясь к сестре. — А тебе перестало это нравится? И ты не хочешь? — так же заговорщицки ответила Хюмашах. — А матушка? — Мы ненадолго… — Ура! Моя старшая сестра вернулась, а то я уж испугалась. — Михримах, — с притворным возмущением выдохнула Хюмашах. — Ладно, ладно, — Михримах примирительно подняла руки вверх. — Давай погуляем, я покажу тебе очень красивое место. Подожди меня снаружи. — Конечно, сестрёнка, — ответила Хюмашах с тёплой улыбкой, оставляя Михримах одну. — Ну что, идём? — спросила Михримах, появившись на улице в чёрном плаще через некоторое время с небольшой корзиной в руках. — Конечно, — ответила Хюмашах. — А… — и показала взглядом на корзину. — Это небольшой сюрприз. Увидишь, когда придём. — Ну тогда веди, сестрёнка, вперёд! — проговорила Хюмашах и улыбнулась. Сёстры, наслаждаясь утренней свежестью воздуха, красотой осеннего леса и перекличкой птиц, шли по руслу ручья, который обрывался крутым уступом. С него открывался великолепный вид: холмы, уходящие вдаль и теряющиеся в дымке на кромке земли и неба. В лучах солнца, проникающего сквозь вершины, листья на ветвях деревьев переливались всеми оттенками ярко-красного, золотого, багрового и жёлтого цветов, тогда как упавшие на землю пружинили, будто мягкий ковёр. Лес уже давно облачился в свой пышный осенний наряд. И только высокие сосны да ёлки упрямо добавляли в осенние краски свои зелёные мазки. — Здесь действительно очень красиво, — сказала Хюмашах, заворожённая окружающей красотой. — Да, — согласилась Михримах, ставя корзину под ближайшее дерево, — и умиротворённо. — Ты всегда находила замечательные места, сестрёнка. — Ну… — Михримах усмехнулась. — Как помнишь, я здесь нагулялась в детстве. Но об этом уголке мне рассказал Ахмед. — Мы так и не говорили, как он стал твоим мужем. — Я была бы не против, но, ты знаешь, я не могла так приехать. Повелитель и… Кёсем султан слишком опасаются, что я захочу остаться в столице. А так Кёсем может быть уверена, что я уеду. Да и как-то в принципе у нас всё непросто, да? У Фатьмы, собственно, нет особых отношений, а у тебя… Всё в порядке? — Не беспокойся, Зюльфикяр извинился, всё хорошо. — Рада за тебя. Хюмашах улыбнулась. А Михримах отвела взгляд в сторону. — Михримах, — Хюмашах осторожно дотронулась до сестры, внимательно смотря на неё. — Тебя что-то беспокоит? — Хм, он думает, что мы мешаем. — Зюльфикяр ошибается. Ему сложно, так как у янычар нет и не может быть семьи. Его воспитывали с этим. А вы у меня есть, и он поймёт со временем, какое это счастье. Он поймёт, что вы для меня значите. Я верю в это. И тогда вы ведь дадите ему шанс? — Ну… — быстро бросив взгляд на сестру и изобразив улыбку, Михримах продолжила смотреть вниз. — Ты же дала. Неожиданно голова закружилась, реальность стала исчезать, как издалека до госпожи доносился голос сестры, и уже в следующий миг она оказалась в тёплых объятьях, которые её уверенно поймали. — Михримах! Осторожнее! Возвращаясь в реальность, Михримах посмотрела на Хюмашах, встречаясь с её встревоженным взглядом, осматривающим её. — Михримах, ты слышишь меня? Сестрёнка?! — Да, да, всё хорошо… Не волнуйся, Хюмашах. — Точно? — Да, хм, наверное, таки надо было позавтракать, — и Михримах тут же почувствовала, как сестра расслабилась, продолжая удерживать её в объятьях. — Ну или не смотреть вниз на голодный желудок точно, — закончила Михримах, заставив сестру рассмеяться. — Сестрёнка… — Хюмашах покачала головой. — Только ты умеешь говорить об опасных и серьёзных вещах именно так, но я вижу, ты в порядке. И, хотя уже отпустить сестру, Хюмашах почувствовала, как та с силой сжала её руки, не отпуская. — Михримах? Госпожа смотрела вдаль обрыва и как будто не слышала сестру, но продолжала её не отпускать при этом. — Михримах… Сестрёнка… Посмотри на меня. Ты хочешь мне что-то сказать? Михримах кивнула. — Ты можешь мне сказать всё, что угодно. Абсолютно всё, что тебя беспокоит. Я никуда не уйду, я останусь рядом с тобой и буду обнимать. Ты не должна ничего бояться рядом со мной. — Тебя расстроит то, что я скажу… — тихо прошептала Михримах, опустив голову. — Может расстроить… — Шш, всё хорошо, не бойся… Я здесь. Я тебя держу и не отпущу. Обещаю. — Так же тихо ответила Хюмашах, подстраиваясь под голос сестры. — Ты мне веришь? Наконец, вздохнув, Михримах решительно подняла голову. — Просто… Послушай меня и ничего не говори, ладно? Хюмашах кивнула. — Как ты сказала, Зюльфикяр — янычар. Они привыкли ни к тебе, ни к твоей мягкости, терпению… Всё это для них слабость. Они слушают только жестокость и подчиняются ей. Только на страхе, глубоком внутреннем страхе. Я искренне рада за тебя, я вижу, ты счастлива, я не хочу это разрушить. Я только прошу тебя не забывать совсем, кто твой муж и что они, люди из этого корпуса, делали в прошлом, а особенно как раз со всеми твоими прекрасными качествами, Хюмашах, и как они их воспринимали. Очевидно, что не благодарили, и я не хочу, чтобы так поступили с тобой. И Михримах выдохнула, продолжая быть в объятьях сестры. — Зюльфикяр… — Хюмашах покачала головой, словно на миг вспомнив то красное море, наступающее на дворец с поднятыми вверх ятаганами, которое она много лет назад увидела в окно. И собственный страх, и маленькую сестрёнку, дрожащую в её объятьях. — Нет… Он никогда не поступит так со мной. Михримах грустно улыбнулась. — Опять твоя вера в людей. А они могут поступить так, как ты даже не представляешь, потому что это ты — хороший человек, а не они. И в своей сути люди не меняются… И если они что-то сделали один раз, позволили себе, то это продолжится и станет хуже. Даже хороший человек останется янычаром, и я это прекрасно видела ещё несколько дней назад. — Сестрёнка… — Просто я хочу, чтобы ты не забывала об этом совсем или вспомнила в какой-нибудь ключевой момент. Я не знаю… Почувствуй, вспомни этот страх, Хюмашах, и что он тебе говорит. Всё, больше я не трону это. Хюмашах промолчала, но эта связь, доверие, которое сейчас, как постепенно возвращалось между ей и сестрой, было для неё бесценным. — Мы говорим о страхах, я могу спросить тебя? Михримах кивнула. — Ты… Ты боишься меня? Стала бояться? Михримах снова грустно улыбнулась, чуть отводя взгляд в сторону. — Я боюсь себя, — и Михримах сглотнула, усмехнувшись. — А иначе как я так остро чувствую предательство… Хюмашах нахмурилась. Она не совсем понимала. — Поговорим об этом? Я хочу тебя услышать. — Не сейчас… — Михримах снова смотрела на сестру. — Не сейчас, Хюмашах. Отпуская сестру под её взгляд, Михримах отошла от неё и, беря корзину, увидела, что Хюмашах отвернулась. Михримах достала и расстелила плед под ближайшими деревьями. Постелила салфетку и выложила на неё хрустящий хлеб, сыр, куриную ветчину, грушевый джем и поставила глиняный кувшин с прохладным фруктовым шербетом. Затем госпожа села. — Хюмашах, — позвала Михримах сестру, которая задумчиво смотрела вдаль. Та обернулась. — Сюрприз. И поздний завтрак, приглашаю к столу. Хюмашах улыбнулась, подошла и опустилась на плед, тепло смотря на сестру. — Ты балуешь меня сегодня. — Ну не всё это делать тебе, Хюмашах, — ответила Михримах с улыбкой. — Приятного аппетита. — Спасибо, и тебе, сестрёнка, — сказала Хюмашах и улыбнулась своим мыслям. — «Всё-таки эта прогулка была и стала абсолютно верным решением». Перекусив, сёстры решили ещё на некоторое время остаться здесь, у ручья. И Михримах, прислонившись спиной к дереву, посмотрела на сидящую рядом сестру и закрыла глаза: «Как-то, гуляя по саду нашего дворца, я обнаружила в его глубине укромный уголок, скрытый окружающей растительностью от посторонних глаз. С этого дня я стала приходить туда, когда мне хотелось поиграть, почитать или просто посидеть и насладиться тишиной. Этот уголок стал единственным местом, где я могла рассчитывать на никем не нарушаемое уединение, и моим убежищем. Но своим хочется и делиться, и однажды я с гордостью привела в свой уголок Хюмашах. Мне, маленькой девочке, казалось, что я открываю тайну, и теперь мы вместе, я и моя старшая сестра, знаем что-то такое, что не знает никто. Наш секрет. Сейчас я понимаю, Хюмашах тогда подыграла мне, что видела этот уголок впервые, а я ей его показала. На самом деле она знала о нём. Ещё наша няня её там находила, а до этого его ей показала Гевхерхан султан, наша тётя. Но в тот день я гордо чувствовала себя первооткрывательницей и была словно наполнена счастьем, а Хюмашах была рада мне это подарить. Маленький момент, не требующий ничего запредельного, ведь правда? Но его надо заметить, увидеть, не пройти мимо в делах и переживаниях дня и именно захотеть подарить. Красноречиво и очень просто о характере моей сестры, если, конечно, начать замечать эти мелочи, а не видеть их будто сами собой возникающими, хотя, честно, именно это ты и чувствуешь. Как будто всё сделал ты или так вообще и надо, само произошло, а Хюмашах и рада, да, да, всё ты, я просто и только оказалась рядом. Что ещё я могу вспомнить о Хюмашах? Уже после этого одного дня, к моему следующему приходу в уголке меня встретили небольшой столик, несколько мягких стульев и качели — не потому, что я попросила, а Хюмашах подумала обо мне и хотела, чтобы мне было уютно и более удобно, хорошо. В один из летних дней, мне было 5 лет, я играла в своём уголке, я видела плывущие по небу тучи, однако дождя не было, и погода была вполне приятной. Вдруг стало темно, поднялся сильный ветер, срывая с деревьев листья, пошёл дождь. Мне стало страшно, и я забралась под стол. И в этот момент вместе с ударом грома сверкнула молния. Я обхватила голову руками, закрыв уши, и зажмурилась, став ждать неизвестно чего. Кап-кап-кап-кап… Дождь лил не переставая, становилось всё темнее и темнее, а вокруг меня всё шумело, грохотало, и не было конца и края этому кошмару. Холодный страх сжимал сердце. Слёзы навернулись на глаза. Хотелось закричать, позвать маму и обнять её. Но мне казалось, что кричать бессмысленно, я же далеко от матушки, в тайном месте, она не услышит меня… И я заплакала, чувствуя, как слёзы потекли по щекам. Приходить в себя я стала, услышав тихий голос, который звал меня… — Михримах, Михримах, посмотри меня, сестрёнка… — «Хюмашах…» Я подняла голову. Хюмашах сидела передо мной на корточках и уже в следующий миг опустилась на колени, чтобы было легче дотянуться до меня. — — Михримах, ты слышишь меня? Иди ко мне, сестрёнка… Хюмашах смотрела на бледное лицо сестры, в её затуманенные от слёз глаза. Видя, как девочка дрожит, она всем сердцем рвалась обнять её, прижать к себе и укрыть от ветра, шума и дождя. — Хюмашах, — Михримах потянулась к сестре, прижавшись к ней изо всех сил. — Тише, сестрёнка, тише, я здесь, всё хорошо. Как ты? Что-нибудь болит? — слегка отстранив от себя сестру, Хюмашах ласково вытерла ей слёзы, при этом поворачиваясь так, чтобы закрыть её от ветра и обрушившейся непогоды. — Холодно, Хюмашах, я боюсь. В этот момент сверкнувшая молния, как разорвавшая небо, и мгновение спустя раздавшиеся новые раскаты грома заставили Хюмашах вздрогнуть, а меня снова прижаться к ней, и я чувствовала, как её сердце бешено колотилось. Она с детства не выносила грозу, но сейчас была не в тёплом дворце, а рядом со мной». — Не бойся, я рядом, — тихо прошептала Хюмашах, овладевая своими эмоциями, и нежно погладила сестру по голове. — Пойдём, я отведу тебя во дворец, — накинув на сестру свой плащ, Хюмашах поднялась и протянула Михримах руку. Та доверительно сжала её, и они вместе вышли на дорожку сада. — Скажите Валиде, что Михримах со мной, и мы во дворце, — обратилась Хюмашах к слугам. — Она в другой части сада. — Хюмашах, — Михримах сжала руку сестре сильнее. — Что, сестрёнка? — Не оставляй меня одну во дворце. Мне так страшно ещё. — Конечно, не оставлю, пойдём, я дам тебе тёплого молока, и мы вместе подождём матушку. Договорились больше не бояться? И Михримах улыбнулась… Внезапно раздавшийся крик заставил госпожу вздрогнуть. — Хюмашах? Михримах посмотрела вокруг, увидев, как сестра соскальзывает с уступа. Не задумываясь, Михримах бросилась вперёд с максимально возможной скоростью, успев в падении в самый последний миг, поймать сестру за руку. — Держись! — Михримах протянула Хюмашах вторую руку. — Осторожно, поднимайся, не торопись, Хюмашах, я тебя держу. Наконец, сестры оказались на твёрдой земле. — Ты в порядке? — осматривая сестру, спросила с беспокойством Михримах. — Да, да, всё хорошо, — Хюмашах выдохнула и благодарно, тепло улыбнулась, — спасибо, сестрёнка. — Что случилось? — Я подошла ещё раз посмотреть на природу и задумалась, и сама не заметила, как споткнулась. Нога подвернулась, кажется. — И Хюмашах скрывалась от боли. — Больно? — встав на колено, Михримах бережно осматривала ногу сестры. — Немного… — Кажется, ничего серьезного, растяжение, ты сможешь идти? — Думаю, да. — Тогда, давай, пойдём, — забрав плед и корзину, Михримах протянула руку сестре. — Нам пора возвращаться уже. Хюмашах с абсолютным доверием вложила свою руку в руку сестры. И Михримах на миг замерла. — Доверяешь, не боишься, я заведу тебя вглубь? — Что за глупости? Не говори ерунды. Михримах молчала. — Ты шутишь, сестрёнка? Михримах расплылась в улыбке. — Да, конечно, шучу. Пойдём. Сёстры шли медленно, приближался вечер, а они ещё были на половине или чуть больше пути к лагерю. — Тебя что-то беспокоит, Хюмашах? Ты всю дорогу молчишь… — Я обещала Фатьме, что мы вернёмся к обеду, и чтобы матушка не волновалась, а теперь… — Мы должны будем ей что-то сказать. — Михримах, — и Хюмашах изо всех сил сжала сестре руку, на которую опиралась. — Только не то, что случилось, прошу. Ни в коем случае. Возникла пауза. Сёстры смотрели друг на друга. — «Такой момент почувствовать себя особенной, — пронеслось в голове Михримах, — мой шанс…» — Михримах… — «Но Хюмашах… Она… Я не могу, не за счёт неё.» — Сестрёнка… Михримах успокаивающе улыбнулась. — Не волнуйся ты так, Хюмашах, конечно, я не скажу. Матушке лучше не знать правду, она же после этого не отпустит нас никуда до конца нашей жизни, — закончила говорить Михримах, вызвав у сестры смех. — Сестрёнка… — Вот ты и снова улыбаешься. — Ты спасла мне жизнь, Михримах, — Хюмашах смотрела на сестру любящим и благодарным взглядом. — Ты тоже сделала бы это и сделала. Не только сейчас, я помню сад, Хюмашах, и грозу… Ты не любишь грозу с детства, я знаю, но ты пошла за мной. Мне было так страшно, я ничего не слышала, как меня искали, звали, но тебя я услышала, Хюмашах. Твой голос и… Ты обняла меня, и несмотря на бушующий вокруг ливень, мне стало так тепло… — Я очень боялась тогда, что с тобой что-то случится, что я не успею. Такое облегчение было обнять тебя. Сёстры улыбнулись друг другу и пошли дальше. Спустя ещё некоторое время пути ряды деревьев начали редеть, и госпожи вышли на опушку леса. — Подожди, Михримах, минуту. — Ты устала, Хюмашах? — Немного. Посадив сестру на пенёк, Михримах осторожно осмотрела её ногу. От движения она опухла сильнее, да и без осмотра боль сестры была очевидна, как бы она ни старалась её не показывать и терпеть. — Не волнуйся, сестрёнка, мне только нужно отдохнуть немного. Ничего страшного. — Конечно, Хюмашах, — Михримах села рядом с сестрой. «Во дворце меня переодели в сухое, и я, сидя на диване в покоях матушки рядом с Фатьмой, пила тёплое молоко с печеньем, чувствуя, как Хюмашах, сев рядом, заботливо укрыла меня пледом. В этот момент двери распахнулись, матушка стремительно вошла в комнату и заключила меня в объятья. — Не волнуйтесь, матушка, сестрёнка в порядке, — произнесла Хюмашах с нежностью, поднимаясь. Поцеловав дочь в лоб, Сафие поднялась. — Всё так потемнело, матушка, я испугалась и спряталась. Вы сердитесь? — спросила Михримах, встав, обнимая мать и заглядывая ей в глаза. Сафие ласково погладила дочь по волосам. — Где ты была, доченька? Михримах отвела взгляд. — В любимом месте, мамочка, — смущаясь, ответила девочка. — И ты не скажешь мне, где оно находится? — Мамочка, — и Михримах снова обняла Сафие, — я очень люблю тебя, но если я скажу, оно перестанет быть секретным. Продолжая обнимать дочь, Сафие подняла взгляд на Хюмашах и проницательно посмотрела на неё. — Матушка… — Хюмашах замолчала, видя, как сестра как бы незаметно, но внимательно смотрит на неё. Она посмотрела на Валиде. — «Конечно, вы правы, мама, я знаю, но как я скажу? Это секрет сестры». Был их безмолвный диалог, глаза в глаза. Сафие мягко улыбнулась, и, увидев эту улыбку, Хюмашах расслабилась. — Сестрёнка же сказала — это секретное место. Она обязательно расскажет вам, когда захочет. Лицо Михримах озарилось восторгом, и Хюмашах улыбнулась ей, подмигнув. — Ладно, заговорщицы, — произнесла Сафие, потрепав младшую дочь по волосам. — Вы не сердитесь, мамочка? Сафие улыбнулась, видя, как на лице маленькой дочери тоже расцветает улыбка. — Нет, доченька. Хюмашах, отведи сестёр в покои и уложи спать. — Спокойной ночи, матушка, — обняв мать, Фатьма сразу же подошла к старшей сестре. — Спокойной ночи, доченька. — Матушка, я не хочу спать. Я сама пойду, когда захочу. Я ведь уже не маленькая. — Ты у меня уже не маленькая, да. — Сафие нежно посмотрела на Михримах, затем обняла и поцеловала её в щёку. — Моя взрослая девочка! Но у тебя был насыщенный день, и теперь разве ты не хочешь отдохнуть? Михримах сонно зевнула и потёрла глаза. — Хочу, мамочка… — и девочка сама взяла сестру за руку. — Спокойной ночи, матушка. — Спокойной ночи, доченька. И пусть твой сон будет сладким, надеюсь, ты больше не потеряешься? — Нет, мамочка, я не хочу больше быть одной. Но не волнуйтесь, даже если потеряюсь, Хюмашах меня найдёт. — сказала Михримах с гордостью . — Конечно, сестрёнка, я всегда тебя найду. — Вот, матушка. — Спасибо, мои бесценные, вы успокоили меня, теперь я действительно смогу спать спокойно. Михримах улыбнулась и, перед тем как уйти с сестрой, ещё раз обняла матушку. — Люблю тебя, мамочка. — Я тоже тебя люблю, моя доченька. Иди, отдыхай. — Спокойной ночи, матушка, — пожелала Хюмашах, склонив голову перед Валиде. — Спокойной ночи, Хюмашах. — А мне тоже нельзя знать ваше секретное место? — спросила Фатьма с некоторой обидой у сестёр, когда они шли в покои. — Я… — замялась Михримах и посмотрела на старшую сестру. — Ну что ты, сестрёнка, — Хюмашах ласково улыбнулась, обнимая Фатьму и младшую сестру за плечи. — Мы только хотели там всё подготовить, прежде чем рассказать тебе и сделать сюрприз. И Михримах, как первая нашедшая этот тайный уголок, попросила меня ей помочь. Взгляд, осветившийся благодарностью, было поднялся на Хюмашах, но тут же опустился снова вниз. — Правда ведь, сестрёнка? — и Хюмашах нежно сжала плечо сестры в молчаливой поддержке. Та посмотрела на Фатьму, которая вопросительно смотрела на неё. — «Да?» — маленькая госпожа подняла взгляд на старшую сестру, та незаметно кивнула, и Михримах просияла улыбкой. — Ух, — произнесла Фатьма, — тогда я уже сейчас могу представить, как там красиво… Хюмашах снова прижала нас к себе, и так наш конфликт закончился, не успев начаться, уже лёжа в мягкой постели, я обнимала её… — Ты не сказала, спасибо, — Михримах отстранилась, смотря сестре в глаза и ловя её тёплый, любящий взгляд. — Я обещала тебе. — Я люблю тебя, Хюмашах. — Я тоже люблю тебя, сестрёнка… — Хюмашах, поднимаясь, поцеловала сестру в лоб. — Хюмашах… — тихо-тихо прошептала Михримах, когда сестра была рядом с ней. — Я правда хотела показать уголок матушке и Фатьме, но не сейчас, — выдохнула маленькая госпожа. Хюмашах улыбнулась и ласково потрепала малышку по волосам, так же тихо отвечая ей. — Я и не сомневаюсь в этом. — Правда? — просияла Михримах. — Конечно! Отдыхай, — поправив одеяло и поцеловав сестрёнку в щёку, Хюмашах прошла к Фатьме, тоже поцеловав её. — Спокойной ночи и тебе. — Спокойной ночи, Хюмашах. Но в ту ночь я никак не могла заснуть, как ни старалась. Моё одеяло казалось мне слишком тяжёлым и жарким, я вертелась и никак не могла удобно улечься. В конце концов, уже глубокой ночью я тихо и осторожно, чтобы не разбудить Фатьму, встала, подошла к книжному шкафу, взяла книгу сказок и направилась к Хюмашах… Благо в эти годы она оставалась во дворце. — Хюмашах… Услышав сквозь сон своё имя, Хюмашах размышляла. Её кто-то звал или ей показалось? — Хюмашах, Хюмашах. Нет. Родной голос. Михримах. Хюмашах резко открыла глаза, привстав, и действительно увидела сестру прямо перед собой. — Сестрёнка… Ты не спишь? Иди ко мне, не дай Аллах, простудишься! — Хюмашах, прости, я разбудила тебя, — произнесла Михримах, забираясь на постель и ощущая нежные объятия сестры. — Всё в порядке, скажи мне, что случилось? — Я не могу уснуть, я очень испугалась сегодня. Можно я останусь с тобой? — Михримах протянула сестре книгу. — Почитай мне, пожалуйста. Хюмашах улыбнулась и поцеловала сестру в висок. — Ложись под одеяло, где мы остановились? — спросила Хюмашах, беря в руки книгу и обнимая сестру. — Здесь, — показала Михримах и посмотрела на сестру. — Ты что-то хочешь, сестрёнка? — А можно… Можно мне ещё печенек? — смущаясь, проговорила Михримах. — С шоколадной крошкой? Михримах кивнула, улыбаясь. — Конечно. Сейчас принесу, как и чашку тёплого молока. — А девушки, Хюмашах? — Пусть отдыхают. — Вкусно? — Хюмашах любовалась сестрёнкой и её счастливой улыбкой. — Очень! — Допив молоко, Михримах поставила чашку на стол. — Давай, ложись, — сказала Хюмашах, укрывая сестру, и легла рядом, вновь беря книги в руки. — Хюмашах, — Михримах прижалась к сестре. — Мм? — Я правда могу остаться? — спросила Михримах, и Хюмашах посмотрела на неё. — А что не так? — Ты сказала про девушек, и я подумала и вспомнила… Фатьма говорила… Вы завтра с матушкой идёте в… вакф. — Вспомнила Михримах слово. — Наверное, это что-то очень важное. Тебе разве не надо отдыхать? Я тогда пойду к Фатьме… — А разве я устану с тобой, сестрёнка? — улыбнувшись, Хюмашах посмотрела на сестру. Та, снова смущаясь, заулыбалась. И Хюмашах поцеловала её в макушку. — Не думай об этом. Я рада тебе. Это действительно важно, Михримах. Не всем повезло с мамой, как нам, сестрёнка. И нам с друг с другом. Есть дети, братики и сестрёнки, их мамы, которым нужна помощь. У них может быть не быть еды, одежды, необходимых вещей, а мы с матушкой им помогаем. Понимаешь? Повелевать, но не унижать, сестрёнка. Быть госпожой — это нести ответственность, а не только отдавать приказы… Я кивнула. Хотя понимала совсем не всё, но чувство внутреннего трепета, что сестра делится со мной чем-то очень важным, взрослым, и что нужно обязательно запомнить и не забыть, не потерять, помню очень хорошо. Я запомнила его навсегда. — Хюмашах, — Михримах опять прижалась к сестре, снова не давая ей начать читать. — А почему я и Фатьма не идём с матушкой? — Ещё рано, сестрёнка. Как только вы ещё подрастёте, матушка обязательно возьмёт вас с собой. — Но я уже не маленькая! Возьми нас с собой, Хюмашах, пожалуйста, пожалуйста. — Ладно, ладно, хорошо. Я поговорю с матушкой. — Спасибо! — Просияв, Михримах чмокнула сестру в щёку. — Только это не игра. Слушаться меня и не шуметь. Слово, сестрёнка? — Слово, Хюмашах. — А теперь мы начнём историю? Улыбнувшись, Михримах снова прижалась к сестре и кивнула. Слушая выразительный голос сестры, она так и уснула рядом с ней. Гроза бушевала всю ночь, и утро было пасмурным и прохладным, а сам вакф я помню смутно. Хюмашах отвела нас на второй этаж, с балкона которого мы могли наблюдать, что происходит внизу. Очень много людей, женщин, детей, знатные дамы, подходящие к Валиде. Её уверенный голос, отдающий распоряжения, обрывки фраз и отчётливое, переполняющее меня чувство гордости за маму и сестру. — Госпожа, большая честь присутствовать здесь. Мы рады поддержать вас… — Мы выделим средства из своих личных средств. Эсперанца… — Матушка, я помогу девушкам, раздающим еду… Когда люди стали подходить к Хюмашах, я видела, как они расцветают взглядом, улыбкой, словно она наполняла тарелки не едой, а теплом. Будто в те несколько минут она обнимала каждого подошедшего жестом, взглядом, вниманием. Некоторые что-то говорили ей, и Хюмашах отвечала, у других спрашивала она, как чувствуя эти моменты, кто в чём нуждается. Всего несколько минут, но люди уходили, как с частичкой света в своих руках. Они чувствовали, что они важны, что они есть, что ими интересуются. Так к моей сестре подошла сгорбленная бабушка в чёрном плаще, опирающаяся на клюку… — Будьте здоровы! — произнесла она трескучим голосом. — Здравствуйте! — Я не ела уже три дня. — Возьмите, — взяв в руки тарелку, Хюмашах вышла из-за стола и приобняла бабушку, показав что-то стоящей рядом служанке. — Давайте я провожу вас к столу. — Будьте здоровы! — поблагодарила бабушка всё тем же скрипучим голосом, садясь за стол. — Я не ела уже три дня. — Да, да, я понимаю, — Хюмашах протянула бабушке корзинку, заботливо собранную вернувшейся служанкой. — Возьмите, здесь сыр, молоко, хлеб, бараний окорок, — Хюмашах показала бабушке завёрнутый кусок мяса. — Будьте здоровы! Храни Вас Аллах! — растроганная бабушка промокнула глаза платочком. — Благодарю вас, бабушка. Хюмашах была внимательна, заботлива и бесконечно терпелива. У меня же эта старушка вызвала странное чувство. Должно быть, под впечатлением от выслушанной ночью сказки, моим детским взглядом она воспринималась как злая колдунья. Особенно когда она, продолжая благодарить Хюмашах и желать ей здоровья, поискала что-то в плаще и протянула ей будто то самое красивое красное яблоко. Конечно, это было неправдой, и бедная женщина была просто очень старой бабушкой. Она заговаривалась, многое, может, и не помнила, но я испытала облегчение, когда, благодарно взяв фрукт, Хюмашах положила его туда, где лежали угощения для детей, которые сразу же окружили её… — Фатьма, они не отпускают нашу сестру, — Михримах показала на Хюмашах, которую со всех сторон окружали дети. — Греются, Михримах, — ответила Фатьма, посмотрев вниз. — Прямо как мы, только мы каждый день, а они вот эти несколько возможных минут. Михримах нахмурилась. — А от кого тогда греется Хюмашах? — Михримах посмотрела вниз. — «Как много силы и любви внутри её сестры». — Ей же тоже нужно… Фатьма пожала плечами. — Ей нравится то, кто она, и что как госпожа может сделать жизнь людей лучше, даже если на несколько минут, это искренне важно для неё. От нас, если здесь она скорее отдаёт, то с нами… — Фатьма улыбнулась. — Она греет нас, мы — её. Так всё и мелькало, проносилось у меня перед глазами… И постепенно женщины, дети стали подходить, благодарить матушку. Некоторые из детей даже оказывались у неё на руках, а мне хотелось закричать: «Не трогайте мою маму! Почему вы трогаете мою маму?! Она — моя мама, а не ваша!» Но… Не знаю, внутреннее благоразумие сдерживало меня или слово, данное Хюмашах. И как раз в этот момент она подошла к нам… — Как вы? — Хюмашах присела перед сёстрами на корточки. — Устали? Осталось чуть-чуть, и поедем домой. — Всё хорошо, Хюмашах, — ответила Фатьма, обнимая сестру. — Мы с Михримах так гордимся тобой и матушкой! — Спасибо, сестрёнка, — ответила Хюмашах с тёплой улыбкой. — Хотите спустимся к матушке? Давайте пойдём. Хюмашах взяла нас за руки. А я чуть ли не тянула её вниз и вперёд. — Михримах, осторожнее, сестрёнка. Почти у самой матушки я отпустила руку Хюмашах и подбежала к Валиде, прижавшись к ней. И она с тёплой улыбкой подхватила меня на руки, а я гордо стала взирать на всех вокруг. — Михримах, моя девочка! Фатьма, — приобняла Сафие дочь. — Матушка. — Спасибо, спасибо, спасибо, — звучало как будто со всех сторон. — У вас замечательные дети, госпожа… — Благодарю, — ответила Сафие с мягкой улыбкой. — Они моя гордость и сокровища. Наконец уютный зал опустел. Матушка опустила меня на пол, и к ней подошла Эсперанца хатун. — Ну что, поехали домой. Вы умницы у меня сегодня! Я так вами горжусь! — сказала Сафие, смотря на своих дочерей. — Мы тоже любим вас, матушка, — ответила за всех Хюмашах, обнимая Валиде. И Фатьма с Михримах присоединились к ней. — Простите… Госпожа… — Говори. — Есть некоторые вопросы насчёт пожертвований, и мне необходимы ваши распоряжения. Сафие снова посмотрела на дочерей. — Не волнуйтесь, матушка, я возьму сестрёнок, мы, может быть, погуляем ещё, да? — Хюмашах вопросительно посмотрела на сестёр. — Да, — уверенно ответила Михримах, — приключения, не хочу домой. — Фатьма? — А куда мы пойдём, Хюмашах? — Здесь недалеко лавка Салахаддина эфенди… — Дедушка Салахаддин. Да, да, я хочу! — ответила Фатьма. Хюмашах улыбнулась. — И когда вы закончите, матушка, то подойдёте к нам. — Что ж, хорошо, моё сокровище, — Сафие поцеловала дочь в лоб и направилась на второй этаж. — Идём, Эсперанца. К тому времени как мы оказались в лавке, на улице распогодилось, и стоял уже по-настоящему летний день. Салахаддин эфенди принял нас очень радушно, напоил шербетом, а когда я увидела высокий книжный шкаф, то поняла, почему Хюмашах предпочла выбрать именно это место. Да и вообще в небольшой лавке было уютно и пока тихо. Мы прошли во вторую комнату, мягкий свет выглянувшего солнца освещал её и снова книги, стоящие на полках. Небольшой столик, под ним мягкий ковёр, вокруг — несколько мягких кресел, одно глубокое напротив у стены и камин у окна с ласковым, тихим потрескиванием дров. Его огонь, как и он же в небольших факелах по углам, и наполняли комнату уютным теплом. А приходящие моментами в лавку покупатели вносили в окружающую тишину звуки жизни. Мы были как в гостиной, и к ней примыкала ещё одна комнатка, скрытая сейчас за дверью. Фатьма сразу взяла одну из книг и уютно устроилась в том самом глубоком кресле, начав погружение в приключения книжных героев. Я и Хюмашах сели за столик, и она тоже была с книгой. Когда она не проводила время с нами и была свободна от своих обязанностей, то тишина, покой, кресло и книга в руках у огня были её любимым отдыхом. Но тогда погрузиться в незнакомые и новые миры у Хюмашах не получалось, ибо я постоянно у неё что-либо, то одно, то другое спрашивала, рассматривая картинки в других книгах. И только сейчас я могу снова заметить, что каждый её ответ был наполнен терпением. Как бы ей это ни нравилось, быть с матушкой в вакфе, но после не самого простого дня она ни разу не сорвалась на меня и на все мои её дёрганья. — Это Галатская башня, сестрёнка, она здесь недалеко, на другом берегу, — Михримах что-то прошептала сестре на ухо. — Да, да, хорошо. Возвращаясь к книге, Хюмашах едва успела прочитать несколько страниц. — Хюмашах. — Да… — Михримах на что-то показала Хюмашах в книге. — Смотри… — Хюмашах взяла в руки карандаш и лист пергамента. — Наш прапрапрадедушка Баязид II хотел построить мост через бухту Золотой Рог, проект разработал сам Леонардо да Винчи. Однопролётный мост длиной 280 метра, шириной — 24 метра стал бы самым длинным пролётом моста в мире. Изогнутая дуга, параболическая кривизна и замковая арка… Вот так это должно было выглядеть. Однако этот амбициозный проект не был одобрен нашим прапрапрадедушкой, — Хюмашах поцеловала сестру в висок и поднялась. — Хюмашах, а... — Сейчас вернусь, сестрёнка. И она скрылась в небольшой комнатке. Оказалось, дверь из небольшой уютной гостиной вела в спальню хозяина, где стояли шкаф, кровать, небольшой столик, рядом стул и большое зеркало на кованых ножках. Пройдя к столу, Хюмашах облокотилась на него и, закрыв глаза, выдохнула. — Может быть, чая, госпожа? — внезапно раздался рядом с ней голос. Хюмашах подняла голову и постаралась улыбнуться. — Салахаддин эфенди, я не слышала, как вы вошли. — Извините, если я помешал. — Нет. Что вы. — Вы выглядите усталой, госпожа. Хюмашах посмотрела на себя в зеркало. Глаза действительно выглядели устало, но она на самом деле не чувствовала себя измотанной. — Это приятная усталость. Матушка и я сегодня помогли людям, детям. Пусть не всем, но если мы смогли облегчить чью-то печаль, кто в этом нуждался, это уже ценно. Мне нужно несколько минут тишины. Снова прикрыв глаза, Хюмашах мягко улыбнулась: — Сестрёнка, Михримах очень любознательная... С ней здорово, но мне нужно немного тишины. — Прошу, выпейте. Это травяной чай, госпожа, — Салахаддин эфенди протянул Хюмашах чашку горячего напитка. — Он придаст вам сил. — Спасибо, Салахаддин эфенди, — ответила Хюмашах, осторожно беря в руки чашку, и сделала глоток, чувствуя, как её наполняет тепло. — У вас особый и очень редкий талант, — тёплые глаза дедушки внимательно смотрели на неё. Он склонил голову набок и указал на сердце. — Берегите его. — Матушка! — внезапно ворвался к ним в тишину голос Михримах. — Что ты хочешь мне рассказать, доченька? Спокойный голос мамы… Хюмашах дёрнулась к выходу. — Пейте чай, госпожа, пейте… — прервал её порыв Салахаддин. — За пять минут ничего не произойдёт и не изменится, если вы задержитесь. — Смотри, мама… — Очень интересно, Михримах… Ты — умница. — Хюмашах рассказала мне о мостике… — Я слушаю, доченька. — Они не наскучили вам, Салахаддин эфенди? — спросила Сафие, держа на руках Михримах, приобнимая Фатьму, как только эфенди и Хюмашах появились в гостиной. — Что вы, госпожа? Наоборот, наши госпожи осчастливили меня. — Ну что, поехали домой? — с тёплой улыбкой Сафие поцеловала Михримах в щёку и ласково провела рукой по волосам Фатьмы. — А дондурма и Галатская башня? Матушка… — проговорила Михримах. Сафие посмотрела на Хюмашах, та опустила голову. — Я обещала сестрёнке, что мы поднимемся, матушка, — ответила она с мягкой улыбкой, нежно целуя Сафие в щёку. — Пожалуйста, мамочка, я очень хочу, — тихо-тихо прошептала Михримах. — Что ж, обещания нужно выполнять, — сказала Сафие, опуская младшую дочь на пол, видя, как она просияла. —Спасибо вам за уют, Салахаддин эфенди. — И я благодарю вас за чай и ваше радушие, — мягко добавила Хюмашах, склонив голову в знак признательности — До свидания, — попрощалась Фатьма, тоже слегка склонив голову. — До свидания, дедушка Салахаддин, — попрощалась Михримах. — Очень рада была познакомиться с вами. — Всегда рад, госпожа, госпожи. Мы съели по мороженому и поднялись на Галатскую башню, и я подошла к смотровому окну, понимая, что ничего не увижу. Оно было слишком высоко, и в этот момент, едва я успела подумать об этом, Хюмашах подхватила меня, расстроенную, на руки. После обязанностей в вакфе, после крутого подъема на башню, да еще и под тяжестью наших роскошных платьев — усталость к концу дня ощущается особенно остро. Я и сейчас не знаю, как Хюмашах делала это и делает. Это её секрет. Тяжело ли ей было меня держать? Очень даже вероятно, как и то, что её спина невыносимо могла ныть от усталости, но я ничего этого не чувствовала. Я… Замерла от раскинувшейся передо мной красоты. Весь город, бухта были передо мной словно на моей ладони в лучах закатного солнца. Рядом были матушка, Фатьма, руки сестры уверенно держали меня, и только её дыхание немного подрагивало, когда она говорила… И я ничего красивее тогда не видела за все мои пять лет.» — Смотри, сестрёнка, видишь, там вдали мечеть… — Хюмашах выдохнула, на мгновение сильнее прижав сестру к себе и поправив её на руках. — Она построена великим архитектором нашей империи Синаном по приказу нашего прадедушки в 1550–1557 годах. — Сулейман Великолепный, Хюмашах. — Да, или Кануни, Законодатель. Он же похоронен здесь в мавзолее, на территории мечети… В соседнем с ним — покоится Хюррем-султан, наша прабабушка, — она снова поправила хват, приподнимая сестру вверх. — Даже после смерти прадедушка пожелал быть рядом с ней. — А мы можем навестить их? — Конечно… Как только ты захочешь. — Хюмашах… — Да? — Спасибо за сегодняшний день. Ты… Добрая волшебница. Хюмашах рассмеялась, чмокнув сестру в носик. — Ну что ты, сестрёнка. Я только поговорила с матушкой. Я рада, когда вы счастливы, и если я могу это подарить вам…

***

— Михримах, Михримах… Сестрёнка, ты слышишь меня? Михримах! — Что? Прости, Хюмашах, я задумалась. — О чём же? — Да так… «Я прижалась к Хюмашах, обнимая её, и в это мгновение к нам осторожно, как даже неуловимо, подошла матушка. Она приобняла нас, говоря, что нам пора возвращаться домой, и сегодня я понимаю, что это была её неочевидная поддержка Хюмашах. Она облакотила меня на маму, почти незаметно выдохнув. Матушка поцеловала меня, забирая к себе на руки, и сейчас я вспоминаю, как Хюмашах незаметно, продолжая смотреть на меня с мягкой улыбкой, потянулась рукой к пояснице. А тогда мой вечер волшебства продолжался. По ступенькам вниз я шла не сама, а гордо и уверено смотрела вокруг на руках своей мамы. Видела, как Фатьма подошла к Хюмашах, что-то говоря ей, и наша старшая сестра улыбнулась, потрепав младшую сестрёнку по волосам, наконец убирая руку от спины. «Она греет нас, мы её», — тогда это был наглядный принцип этого. Фатьма естественно, на порыве сердца подошла согреть. А я на родных руках и заснула уже в карете по пути в наш дворец. В последний миг ощутив, как рука сестры нежно погладила меня по волосам. Хюмашах сидела рядом, опустив голову на плечо матушки. Она отдыхала». — Ты что-то хотела? — спросила Михримах. — Я подумала, ты можешь одна дойти до лагеря… — предположила Хюмашах. — Я подожду здесь. — Нет, не надо мне появляться перед Валиде без… «Её сокровища», — чуть не вырвалось у Михримах, но она сдержалась. — Тебя, так я ещё и виноватой себя почувствую. Хюмашах нахмурилась. — Ты что, сестрёнка? Матушка ни в чём тебя не обвинит, а тем более, что ты ни в чём и не виновата. — Да, да, Хюмашах, но это я любила гулять по лесам, а ты — сокровище. — Сестрёнка… То, что произошло в прошлом, это было так давно… — Всё, не надо об этом, Хюмашах. Вместе ушли, вместе придём, я скорее плед оставлю, чем тебя, — снова как шутя сказала Михримах, скрывая свои эмоции и стараясь перевести тему. — Михримах… — выдохнула Хюмашах. — Совсем ты расстроена… Хюмашах опустила голову. — Я не хочу, чтобы матушка стала нас искать, это совсем не нужно, всё же в порядке, не нужно ей волноваться. — Ну, Фатьма же рядом, она подарит нам несколько лишних часов. — Хюмашах подняла взгляд на сестру. — Не расстраивайся. — Михримах присела перед сестрой, осматривая её ногу. — Знаешь, Хюмашах, нам нужен холод. Подожди меня здесь. Я быстро. Здесь должна быть дикая мята где-нибудь. Она цветёт как раз в июне — октябре. — Только будь осторожна, хорошо? — И не нужно волноваться. Я не ребёнок, — процедила сквозь зубы Михримах, и Хюмашах как обдало холодом. Младшая сестра закрыла глаза и опустила голову. Вырвалось. — Михримах, ты — моя сестра, сестрёнка, ты всегда ей будешь. Как я могу за тебя не волноваться? Я люблю тебя… А тем более сейчас я не смогу тебе помочь. — Хюмашах вздохнула. — Вот сейчас ты снова отталкиваешь меня… Что случилось? Мы просто разговаривали, мы замечательно погуляли… — Прости, ты прекрасная и идеальная старшая сестра, я сама не знаю, почему сказала то, что сказала… — Не надо, сестрёнка… — Не нравится сравнение с идеалом? — Я… Конечно, хочу как лучше, хм, почти всегда, но я такой же человек. — Ну нет, вон уже сколько лет терпишь мои капризы. — Михримах примирительно улыбнулась. — Замечательная сестра. Прости, правда. Конечно, ты волнуешься за меня, и я не против этого. На самом деле твоя забота очень согревает сердце. Хюмашах улыбнулась. — Всё хорошо, сестрёнка. И совсем ты не капризничаешь. Михримах вопросительно посмотрела на сестру. — Ну, может быть, немного, иногда дерзишь, даже вот сейчас, но мне нравится. Такой и должна быть младшая сестрёнка и дочь нашей матушки. Михримах расцвела ответной улыбкой, показав Хюмашах большой палец. — Обещаю скоро вернуться и быть осторожной. Слово, Хюмашах? На миг старшая сестра замерла и растроганно улыбнулась. — Ты помнишь? — Конечно, добрая волшебница, — проговорила Михримах, снова заставив Хюмашах рассмеяться. — Слово, сестрёнка. Жду тебя здесь. — Отлично, скоро вернусь. Вернувшись к ручью и пройдя вдоль него, Михримах действительно заметила на берегу несколько кустиков мяты, которые как притаились среди осенней листвы. Встав на колено, чтобы сорвать листики, госпожа затем промыла их в прозрачной воде и направилась обратно. — Вот и я, Хюмашах… — Опустившись перед сестрой, Михримах размяла листья до выделения сока и приложила к месту растяжения. — Я рада видеть тебя, сестрёнка. Михримах улыбнулась и достала из корзины чистую салфетку, сложив её вчетверо, приложила к ноге. И, разорвав другую, сделав повязку, зафиксировала. — Ну вот, — сказала Михримах, вытирая руки. — Подождём несколько минут, и можем идти, — и протянула сестре руку, забирая в другую корзину. — Спасибо, — чувствуя приятный холод, благодарно сказала Хюмашах и сжала руку сестре. Спустя четверть часа очертания лагеря показались впереди. Сёстры остановились. — Ещё немного, Хюмашах. Почти дошли, — проговорила Михримах, продолжая поддерживать сестру за руку. — Всё нормально, сестрёнка, — Хюмашах выдохнула. — Мне лучше, я просто… — Волнуешься? Закрыв глаза, Хюмашах утвердительно покачала головой. — Всё будет хорошо. Хюмашах несколько минут смотрела на сестру, как набираясь уверенности, и постаралась улыбнуться. — Да, ты права, сестрёнка, — Хюмашах сильнее сжала руку сестры. — Давай, нам нужно идти. — И кто кого поддерживает? — Вместе ушли, вместе пришли, сестрёнка, твои слова? Михримах улыбнулась и кивнула. — Вперёд! Ещё через некоторое время сёстры, всё ближе подходя к лагерю, услышали голос сестры. — Матушка, не волнуйтесь, Хюмашах и Михримах могут о себе позаботиться. Они просто задержались на прогулке… Хюмашах и Михримах переглянулись. И Михримах инстинктивно сжала руку сестры сильнее, поддерживая её. Ещё несколько шагов. Снова голос. — Госпожа, а матушка скоро вернётся? — Конечно, мои дорогие… И Михримах уже видела, как мама ласково провела рукой по волосам Мехмеда и Айлин. — Матушка! — Айлин бросилась к Михримах, первая увидев её. — Айлин, моя девочка, Мехмед, мой львёнок, — поставив корзину, отпустив сестру, Михримах обняла сына и дочь и поцеловала их в макушку. — Матушка… Михримах отстранилась, чувствуя на себе взгляд Валиде. — Я поговорю с матушкой, а после приду к вам, — тихо сказала Михримах, — сейчас идите с Мурадом. — Хорошо, матушка. — Тётя… И Хюмашах с тёплой улыбкой кивнула племяннице и племяннику. Сёстры остались одни. Михримах посмотрела на Фатьму. Её взгляд говорил лучше любых слов: «Я рада, что вы вернулись». Под взглядом Валиде, который с беспокойством осматривал их, на некоторое время повисла тишина, прерываемая лишь звуками леса и пением птиц. — Матушка… — наконец прервала её Хюмашах. — Где же вы были? — не повысив голос, но строго оборвала её Сафие. — Хюмашах, ты ранена? — спросила госпожа встревоженно, замечая припухлость и повязку на ноге дочери и нежно поднимая её голову вверх, заставляя смотреть на себя. — Что случилось? — голос Сафие смягчился. — Я споткнулась, матушка, нога подвернулась, но со мной всё хорошо, уже почти не болит, я даже могу идти сама. Пожалуйста, не волнуйтесь. — Как вы могли уйти, ничего никому не сказав? Михримах?! — «Что?!» — пронеслось в голове Михримах. — Да, я… «Спасла ваше сокровище…» — чуть было не вырвалось у Михримах, но она прикусила губу. — Вы правы, матушка, простите… — Матушка… Подняв руку, Сафие остановила Хюмашах. Михримах поймала взгляд сестры, переживающий за неё, и покачала головой. — «Не волнуйся, всё нормально, ты — сокровище, а я нарушаю правила». — пронеслось в голове госпожи. — Мне захотелось провести время с Хюмашах, матушка… — Михримах выдохнула. — Простите, что снова заставила вас волноваться. — Старшей сестре тоже не всегда хочется следовать правилам. — Внезапно резко сказала Хюмашах. — Я предложила Михримах уйти, я уговорила её, она не хотела уходить, но мы должны были вернуться к обеду, матушка, я предупредила Фатьму. И мы бы вернулись вовремя, но я споткнулась, матушка, сестрёнка ни в чём не виновата, это стечение обстоятельств, несчастный случай… — И именно поэтому, Хюмашах, вы не должны были уходить одни! Ничего никому не сказав! Это безответственное поведение! Хюмашах опустила голову, сдерживая слёзы. — Вы… Матушка, да, вы правы, я понимаю, мне нужно было подумать об этом, но я и не была одна. Мы с Михримах были вместе. И она доставила меня домой, — Хюмашах мягко улыбнулась, глядя на сестру. — Она устроила мне пикник. Всё хорошо, матушка. — Михримах? — Сафие с Хюмашах перевела взгляд на младшую дочь. — Кто же сказал мне правду? Михримах вздохнула. — Всё было так, как сказала Хюмашах, матушка, но… Она так расстраивается, когда расстроены вы, поэтому, если что… Глубоко вздохнув, Сафие подошла к Михримах и поцеловала её в лоб, а после обняла. И дочь улыбнулась, чувствуя, как внутри растекается тепло. — Слава Аллаху, что вы обе вернулись, Хюмашах… — наклонив голову дочери, Сафие поцеловала её в лоб и тоже обняла. — И пусть лекарь осмотрит тебя. Михримах проводит тебя. — Конечно, матушка, — ответила Михримах, протягивая сестре руку. Она сжала её, но они прошли едва несколько шагов, прежде чем Хюмашах остановилась, и Михримах замерла. — Матушка… Я расстроила вас? — Это сложный вопрос. Конечно, в моём сердце есть постоянный страх за вас, а поэтому мне бы хотелось, чтобы всё было под контролем, и защитить вас от всего возможного. Но что-либо может случиться в любой момент, наш мир, наша жизнь слишком непредсказуема, и всё контролировать невозможно. И что же я могу сделать с этим? — Сафие нежно провела рукой по щеке дочери, чувствуя, как она дотронулась до неё, прижимая к своему лицу. — Я должна доверять вам и отпускать. Так же, как Фатьма верила в вас, а ты и Михримах друг другу. И не позволять своему страху быть сильнее. Это вопрос равновесия и баланса, доченька, это всегда сложно. Но когда я вижу, как вы защищаете друг друга… — Сафие с нежностью обвела взглядом дочерей. — Моё сердце наполняется гордостью и абсолютным счастьем. Фатьма и Михримах просияли. — Матушка… — с восторгом выдохнула Хюмашах и с нежностью поцеловала Валиде руку, прижав её к лицу. — А сейчас отдыхайте, и, Хюмашах, лекарь должен осмотреть тебя обязательно. — Конечно, матушка. Обещаю. Поздним вечером того же дня Михримах читала в своём шатре, удобно расположившись на кровати и подложив под спину подушку, когда лёгкий шорох открываемого полога шатра заставил её на миг прерваться. — Да, — ответила темноволосая госпожа и вернулась к чтению. Вошедший ага поклонился. — Госпожа, Хюмашах султан хочет видеть вас. Михримах вопросительно посмотрела на слугу. — Что-то случилось? — Мне неизвестно, госпожа. — Ладно, иди. — Госпожа. Захлопнув книгу, Михримах встала и взглянула на своё отражение в зеркале. Её карие глаза пристально смотрели на неё. Госпожа вздохнула и, выходя из шатра, положила книгу на рядом стоящий столик. — Проходите, госпожа, вас ждут, — сообщил Михримах ага у входа. Откинув полог, госпожа наклонилась, чтобы войти в шатёр, и замерла. — Матушка… — раздался заливистый смех сестры. Хюмашах полулежала в постели, облокотившись спиной на подушки, рядом сидела Валиде и улыбалась, и сестра с таким невыразимым теплом смотрела на маму… Они как будто говорили даже без слов, только взгляды, и эти тихие диалоги были полны настоящего человеческого тепла и близости. Абсолютность доверия глубоко в душе, в сердце. И правда, разве нужно что-то ещё добавлять? Слова излишни. Сафие наклонилась и поцеловала Хюмашах в щёку. И Михримах видела, как сестра тут же расцвела от этой нежности, и быстро отвела взгляд — этот момент был настолько искренним и предназначенным только для двоих, что ей было горько, неловко, и она отчётливо чувствовала себя лишней. — «Даже не заметили, как я вошла. И зачем Хюмашах звала меня? Она издевается?!» — Михримах снова взглянула на сестру. Она в полной мере унаследовала красоту Валиде, но если у матушки она была холодной и скорее стальной, то Хюмашах очаровывала теплом, словно ласковое солнышко. И этот внутренний свет, будто исходящий из глаз, как подсвечивал её изнутри, а особенно когда она улыбалась, вот как сейчас. И все тянулись к этому свету и теплу, а они будто обволакивали. Михримах снова отвернулась. — «Но хорошо, что благодаря мне, такой незаметной, мы все счастливы сегодня вечером. И вы, мама, тоже». — А ты разве хотела другого? — как будто прозвучало внутри. — «Нет… Да… — Михримах усмехнулась. — Я завидую своей сестре, её одарённости. Я не являюсь сокровищем, у меня нет её безграничного сердца, и я ревную матушку, но я не желаю Хюмашах зла. Я люблю и восхищаюсь ею, и тем, как они с мамой говорят друг с другом. — Михримах снова подняла взгляд. — Но я никогда этого не скажу. И что, долго мне так стоять?!» — Кашляни… — «Серьёзно?!» — с раздражением спросила Михримах у себя. — Да, давай… И Михримах кашлянула, а потом ещё раз уже довольно громко. — Сестрёнка, — произнесла Хюмашах с улыбкой. — Проходи, садись. Михримах покачала головой. — Ты хотела меня видеть, Хюмашах? — спросила она. — Да, посиди со мной и матушкой. Михримах… Всё в порядке? — встревоженно спросила Хюмашах. Михримах смотрела в тёплые зелёно-карие глаза сестры и заставила себя улыбнуться. — Конечно, Хюмашах. Я уж было подумала, что-то случилось, но раз всё в порядке, как я вижу, — Михримах, посмотрев на Валиде, склонила голову, — то я пойду к себе. Уже поздно. Спокойной ночи, матушка. Хюмашах, увидимся завтра. — Спокойной ночи, сестрёнка. — Между тобой и Михримах есть какие-то проблемы, Хюмашах? — поинтересовалась Сафие, наблюдая за уходящей дочерью. — Что вы, матушка? Какие могут быть проблемы? Мы просто давно не виделись, в отличие от Фатьмы, и я хочу наверстать эти годы. Жаль, сестрёнка не осталась с нами сейчас, — и Хюмашах улыбнулась, вспоминая, как во время болезни держала маленькую сестрёнку на руках, и та ей улыбнулась. — Михримах так похожа на вас. И её мягкая улыбка, когда она улыбается, словно озаряет для меня всё вокруг, как и ваша, матушка. Сафие тепло улыбнулась. — Хюмашах… — и поцеловала дочь в лоб. — Спокойной ночи, моя прекрасная доченька. — Спокойной ночи, матушка. Люблю вас. — И я тебя, моё сокровище. Тем временем Михримах, распахнув полог, ворвалась в свой шатёр. Её взгляд поймал отражение в зеркале. Госпожа увидела свои глаза — глубокие карие, сейчас они казались чёрными, непроницаемыми, словно в них притаился весь мрак наступившей ночи, и лишь отсвет огня факелов оживлял тяжёлый взгляд танцующими искорками. Холодная, безэмоциональная пустота. — Кто ты? — Михримах, протянув руку к своему отражению, спросила: — Я? В этот миг её отражение будто бы улыбнулось, но это была не та улыбка, что согревает сердце, а скорее напоминание о тёмных уголках её души. Сердце Михримах забилось быстрее, и она почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Боишься меня? Но я не враг, я — часть тебя. — Нет… — Да, я — твоя сила, и я желаю быть услышанной… — Госпожа, — вошедший ага поклонился. — Сафие султан пришла. Михримах ещё раз пристально посмотрела на своё отражение. — Да, проси, — произнесла Михримах, не оборачиваясь. Закрыла глаза. И открыла. Её карие глаза смотрели на неё. — Матушка. — Обернувшись, Михримах поцеловала матери руку, поднеся её ко лбу. — Михримах, моя доченька, — сказала Сафие с нежностью. — Что привело вас ко мне так поздно, мама? Пройдя к кровати, Сафие опустилась на неё и показала на место рядом с собой. — Давно мы не говорили, Михримах, садись. — Одиннадцать лет, матушка. Только письма. — Тогда ты сказала Нам, что хочешь построить что-то своё. У тебя получилось? Михримах подняла глаза на Валиде, заинтересованный и нежный взгляд смотрел на неё в ответ. Дочь мягко улыбнулась, отводя глаза. — Да, матушка, да… Я счастлива. И в то же время моментами мне кажется, что я что-то ещё хочу найти и ищу. Только не знаю что. — Вздохнув, Михримах поднялась и подошла к окну, чувствуя, как мама её внимательно слушает. — Я, должно быть, разочаровала вас, матушка, когда появилась на свет? Вы хотели шехзаде? — Откуда у тебя такие мысли, Михримах? — Все в нашем дворце хотят шехзаде, — ответила дочь, чувствуя, как мама подошла к ней. — А снова девочка… — И я была счастлива взять свою доченьку на руки. Михримах, посмотри на меня, — Сафие взяла лицо дочери в свои ладони. — Ты — мой ребёнок. Моя душа, неважно, мальчик или девочка. Ты — часть моего сердца, как и все вы. — И Мехмед… — тихо прошептала Михримах. — Матушка… Сафие вопросительно смотрела на дочь. — Я могу спросить вас? — Конечно. Что ты хочешь узнать, доченька? — Когда… Был тот день, когда Мехмед всходил на трон, и вы… То, как вы поступили, это очень самоотверженно, матушка. Но вы думали о том, чтобы, может быть, поступить по-другому? И сделать другой выбор? — А Мы могли его сделать, Михримах? Как ты думаешь? — Нет, конечно, — ответила дочь. — Это всё равно, если бы вы меня и Фатьму оставили в лесу, а не искали, а вы делали именно это. Самоотверженно, как и с Яхьёй… Искандером. Я помню, матушка. Но другой выбор, может быть, подарил бы вам больше счастья? Покоя? Я не знаю, матушка. Но ведь такая вероятность есть… Простите, плохо, что я размышляю над этим? — Нет, почему же, доченька. Это хорошо, что ты задаёшь вопросы. Мы тоже задавали их себе, и, может быть, ты права, найдя тот ответ, который беспокоит тебя сейчас. Но Мехмед, твой брат, доченька, тоже был моим сыном. Он был моим первенцем. С ним я впервые узнала это удивительное чувство, когда ты как будто держишь на руках своё сердце и чувствуешь, как оно бьётся. Это чувство остаётся с тобой навсегда, и даже смерть бессильна забрать его. — Я не хотела этого, но я расстраиваю вас? — Ты не можешь расстроить Нас своей искренностью и вопросами, доченька, в отличие от того, что если бы ты молчала и верила в найденный ответ. Михримах улыбнулась и крепко обняла Валиде, прижавшись к ней, чувствуя, как внутри себя восхищается мамой. — Хвала Аллаху, я несколько раз испытала это чувство и держала своё сердце в своих руках. — Сафие поцеловала Михримах в макушку. — И знаешь, доченька. Я очень ждала и хотела свою дочь. — Хюмашах, мама… — Михримах отстранилась от Валиде, но мягко улыбнулась. — Что между тобой и Хюмашах происходит? — А что происходит? — Ты мне скажи, доченька. — А Хюмашах не расскажет? Она лучше рассказывает, — Михримах отвела взгляд. — Да и всё делает лучше. Идеальная сестра, идеальная дочь, с ней и поссориться-то невозможно, матушка. Ты же не можешь ссориться из-за положительных качеств? Это невозможно. А даже если бы я хотела поссориться, это всё равно, что напасть на беззащитного человека. Сафие проницательно едва заметно улыбнулась, смотря на дочь. И в этот момент Михримах бросила взгляд на Валиде и снова его отвела. — Я не хочу ссориться, матушка, Хюмашах тоже и тем более не ссорится. Между нами всё хорошо и прекрасно. Горжусь всем сердцем своей старшей сестрой. — Михримах, моя доченька, — сказала Сафие с нежностью. — Ты и твои сестрёнки — самая лучшая часть меня. И важнее, чем вы и Искандер, для меня нет ничего в этом мире. Михримах подняла глаза, готовые уже было пустить слезу, посмотрела на маму, которая всё это время не прерывала её и давала высказаться. — Я точно не лучшая, даже если бы захотела, не смогла бы такой стать. — Появившись, ты вернула тепло в наши отношения с твоим отцом. Ты больше всех похожа на меня, Михримах. Смотря на тебя, я как будто вижу своё отражение: моя амбициозность и этот огонь ярости, так внезапно вспыхивающий. — Любить своё отражение сложнее… — Михримах сделала паузу. — Верно, матушка? И совсем другое дело, когда отражение показывает тебя лучше. — Михримах закрыла глаза. Ну как у матушки так получается. Она говорит то, о чём не собиралась рассказывать. — И ваши отношения… В них столько искренности и теплоты. — Михримах улыбнулась, посмотрев на Валиде. — Иногда я завидую Хюмашах, она видела вас тогда, когда вы были особенно счастливы. Застала эти годы. Это не значит, что вы сейчас хуже, матушка, — Михримах с любовью смотрела на маму, — с нами вы по-прежнему, как в те наши сказочные вечера у камина, но Хюмашах лучше всех знает именно вас, а не Сафие султан. — Это правда, доченька. Хюмашах действительно мой свет. Моё напоминание о молодости и того, какой я могу быть. Вопреки всем обстоятельствам она не даёт мне об этом забыть. Сдаться темноте и своему сжигающему всё огню было бы проще, но тогда я потеряла бы вас. И, возможно, в момент я была к этому близка… «Если бы Хюмашах вас не простила… — пронеслось в голове Михримах. — Но это вряд ли было бы возможно…» — Я постоянно веду борьбу внутри себя. Тебе же, доченька, это совершенно не нужно. — Матушка… — Ведь Мы прекрасно знаем, ты — моё отражение с очень искренним и светлым сердцем. И Хюмашах это знает. Разве сегодня ты не защищала её в первую очередь? Михримах улыбнулась. — Как она меня. Кивнув, Сафие тоже мягко улыбнулась. — Фатьма умеет видеть хорошее даже в горькие и сложные моменты, она и родилась в такой момент моих болезненных потерь и принесла с собой радость, вернув мне её. — И сейчас она, если в моменты мы забываем, сестра каждый раз напоминает нам, что мы — семья. — Фахрие, моя младшая доченька, принесла собой любовь твоего отца, и так родился Искандер — мой поздний дар, спустя многие, многие сложные годы, наполненные болью и потерями. Двух твоих братиков, Османа и Махмуда, я не смогла уберечь, как и Фахрие, и это тоже остаётся в сердце навсегда. И Мехмед — это мои ярость и безжалостность, как и моя боль. — Матушка! — Обняв Валиде, Михримах прижалась к ней изо всех сил, чувствуя, как мама поцеловала её в макушку. — Я вижу каждого из вас. Может быть, я не всегда могу это показать, как с Фахрие, после того, как вы уехали, твоя сестрёнка чувствовала себя очень одинокой, и в этом есть моя вина, но каждый из вас абсолютно бесценен для меня. Я всегда буду рядом, держать вас за руку. — Как мы вашу, матушка, — Михримах продолжала не отпускать Валиде. — И это навсегда, правда? — Конечно. Люблю тебя, доченька. — Я тоже люблю вас, матушка, простите меня. — Шш, не надо больше плакать, моя девочка, — Сафие нежно поцеловала дочь в лоб. — Всё хорошо. Спокойной ночи, Михримах. — Спокойной ночи, матушка. — «Государь» Макиавелли? — Выходя, Сафие обратила внимание на книгу, лежащую на столике, и взяла её в руки. — И что ты можешь сказать, Михримах? Госпожа пожала плечами. — Рассматривая исторические примеры, Макиавелли пользу ставит выше добродетели, ибо народ больше ценит успешного правителя, чем добродетельного, поскольку именно успех правления способствует общему благу. В контексте великой цели он допускает справедливую войну. Так фраза «цель оправдывает средства» стала крылатой. Её стали приписывать Макиавелли, хотя она принадлежит иезуитам, в частности основателю ордена — Игнатию де Лойоле. «Мы исправляем порочность средств чистотою цели», — так эта фраза звучала. Хюмашах даже читать неприятно о такой философии, я видела, когда мы обсуждали книги, ей как будто даже больно. — А ты согласна с этим, доченька? — Макиавелли описал действия, с помощью которых кто-нибудь с большой вероятностью достигнет своей цели. И, вспоминая, что мы пережили, с чем вы сталкивались, мама, защищая нас, трудно не согласиться, что он прав. Здесь я согласна с ним, но, нет, я не одобряю эту философию, матушка. Сафие улыбнулась, оставляя книгу на столе. — Человек, который пойдёт по этому пути, заплатит за него своим одиночеством. Он останется один. Я не хочу терять ни вас, ни Хюмашах, ни Фатьму, матушка. И со временем, надеюсь, смогу узнать Искандера. — Моя доченька, — Сафие заключила Михримах в объятья. — Матушка? — Да, доченька. — Но как же быть с тем, что Макиавелли прав? Я проявляю слабость… — Ты считаешь Хюмашах слабой, Михримах? — Нет, она — бесстрашная, — Михримах мягко улыбнулась, — я восхищаюсь её мудростью, которую она проявляет по отношению к нам с удивительным, поистине безграничным терпением и милосердием к нашим слабостям, — Михримах улыбнулась. — Я поняла, матушка, милосердие — это такая вот мудрая и удивительная сила сердца, души. Её сила — в её любящем сердце. Но порой мне становится так страшно за неё… — Михримах снова прижалась к Валиде, и Сафие поцеловала дочь в макушку. — Она очень уязвима… — Мы все каждый раз делаем выбор, доченька. И это на самом деле всегда сложнее, делая его, слышать сердце. Когда ты даже во враге видишь человека, ты просто не можешь быть безжалостным. И только сильный человек может быть способен и тогда протянуть руку. В руках определенных людей, да, сила твоей сестры становится слабостью, согласно заветам иезуитов, ей всегда захотят воспользоваться, чтобы достичь победы, но, пока я жива, я сделаю всё возможное, чтобы никто из вас с ними не встретился. Я хочу, чтобы вы слышали своё сердце. Чтобы у вас был этот выбор. Каждый раз, когда вы делаете это, как ты сегодня, Михримах, вы очень радуете меня. И пусть не весь несправедливый мир, но наш становится только лучше благодаря вам. Как и я. Мы гордимся тобой, доченька. — Без вас мы бы не справились, матушка. Вы — наша самая главная опора. Мы вас очень любим, а Хюмашах — особенно. — Я знаю, доченька. Я тоже вас очень люблю! — Сафие поцеловала дочь в лоб. — Матушка. — Да. — Если уж мы говорим о выборе, сейчас я поняла, что должна сказать вам. Когда я и Мехмед говорили в последний раз, он просил сказать вам, когда я почувствую подходящий момент. Брат знал, что вы спасли Яхью, Искандера. Мехмед сказал мне, что здесь он поступил правильно. Он хотел, чтобы вы это узнали. Это был его выбор, его свет. — Спасибо, доченька. Я рада это услышать. Ещё раз спокойной ночи, Михримах. — Спокойной ночи, матушка.