Воспоминания

Дворец Хюмашах султан Медленно открыв глаза, Михримах султан прислушалась. Её разбудили голоса, доносившиеся снизу. Один говорил достаточно тихо. Второй был голосом сестры, которая явно была раздражена. Слова было сложно разобрать, но было очевидно, что Хюмашах и её муж снова ссорились. В этот момент раздался тихий скрип дверей покоев. Михримах закрыла глаза. Кровать мягко прогнулась под чьим-то весом. Через мгновение она почувствовала, как кто-то осторожно убрал волосы с её лба. Не выдержав, Михримах рассмеялась, отворачиваясь от сестры. — Я не сплю, не сплю, Хюмашах. Хюмашах нежно улыбнулась и поднялась. — Как ты, сестрёнка? Скоро ужин, и придёт матушка. — Ох, ты уже всё ей рассказала? — спросила Михримах, приподнимаясь на подушках. Ответом была тишина. — Тогда точно уже скоро, у нас есть максимум минут десять. — Михримах… — выдохнула Хюмашах, опираясь на бортик кровати. Михримах внимательно посмотрела на сестру. Она действительно была, как взвинчена, хоть и старалась держать себя в руках. — Да, прости, неудачное время, чтобы шутить. Что-то случилось? Ты злишься или очень волнуешься… На мгновение закрыв глаза, Хюмашах посмотрела на сестру и нежно провела рукой по её щеке. — Нет, я не злюсь, сестрёнка, скорее я раздосадована, и ты здесь не причём. Дай мне несколько минут. — Хюмашах снова закрыла глаза. — Я могу чем-нибудь помочь? — Почему Зюльфикяр нападает на вас? Этот ужин был так важен для меня… И Михримах видела, что Хюмашах едва сдерживает слёзы. — Ладно, матушка, я могу хотя бы понять, но вы… Михримах пожала плечами. — Мы тоже не то чтобы удачно познакомились. Хюмашах посмотрела на сестру. — А Фатьма… Что с ней не так для моего мужа? — Мы говорим честно? — Конечно, Михримах. — Больше всего на свете мы все хотим знать, что нас любят без условий, такими, какие мы есть. Начиная с детства, с объятий мамы мы с надеждой ищем потом это или хотим найти всю свою оставшуюся жизнь. Никто, как ты, не умеет это дарить, Хюмашах. С тобой так легко, тепло, что я бы тоже в принципе хотела никому тебя не отдавать. Не отпускать тебя и не делиться. Но, знаешь, как голодный человек набрасывается на еду. Только есть такой момент… Я не голодна… Как и Фатьма, а он... Михримах хотела что-то ещё сказать, но в этот момент двери распахнулись, и в покои быстрым уверенным шагом вошла Сафие Султан. Приблизившись к Михримах, она, взяв дочь за подбородок, внимательно посмотрела ей в глаза. И так убедившись, что она в порядке, крепко обняла, прижав к груди. На мгновенье Михримах замерла от охватившего её трепета. В объятиях мамы было так тепло и спокойно, и дочь словно растворилась в этом ощущении абсолютной своей защищённости. — Я в порядке, матушка, — тихо прошептала она. — Меня уже со всех сторон осмотрели дворцовые лекари, всё хорошо. — Ты должна быть осторожнее, Михримах, — так же тихо ответила Сафие. — Я была, матушка, но случилось несчастное стечение обстоятельств. Вздохнув, Сафие поцеловала дочь в макушку и посмотрела на Хюмашах, которая всё это время тихо наблюдала за мамой и сестрой. — Ты плакала, доченька? — Сафие нежно провела рукой по щеке дочери. — Что? — Хюмашах быстро смахнула выступившие слёзы. — Нет, нет, всё в порядке, матушка. Просто я всё ещё расстроена, что произошло с Михримах. — Со мной всё хорошо, матушка, Хюмашах. Подойдя к старшей дочери, Сафие взяла её лицо в ладони и нежно поцеловала её в лоб. — Матушка… — Хюмашах прижалась к матери изо всех сил. Наступила тишина. Михримах видела, что Валиде что-то тихо говорила сестре и, мягко улыбнувшись, отвела взгляд, чувствуя, как внутри неё растекается тепло. Какое счастье, что матушка была сейчас здесь. И всё снова стало так легко и просто. Раздался тихий смех сестры и в этот же миг в покои постучали, Михримах подняла взгляд. Хюмашах улыбалась и, нежно взяв руку матери, поднесла её к своим губам и поцеловала. Матушка поцеловала её в висок и раздался её уверенный голос. — Да! Вошедшая Хиджан калва поклонилась. — Ужин готов, госпожа. Фатьма Султан, паша и дети ждут вас. — Хорошо. Мы сейчас идём. Ещё раз поклонившись, калва вышла из покоев. Встав с кровати, Михримах подошла к шкафу и открыла его, выбирая наряд к ужину. Хюмашах была сегодня в изумрудном платье, расшитом золотыми нитями, а мама — в зелёном, с изящным лифом и мягкими складками юбки. Михримах посмотрела на чёрное платье также с золотой вышивкой и задумалась. — Сочетание с зелёным: опасная комбинация, но создающая сдержанное и строгое настроение, — размышляла она про себя. — Значит, это то, что нам нужно, — приняла решение Михримах и позвала девушек. Спускаясь вниз, она увидела Фатьму в окружении детей. Они ей что-то рассказывали, вероятно, о том, как они провели время у бабушки, и сестра внимательно слушала. На Фатьме было бежевое платье, расшитое белым кружевом, и оно невероятно шло ей своей нежностью, как подчёркивая её терпеливый характер. — Матушка! — бросились к Михримах её дети. — Я и Мехмед, мы так соскучились по вам! — сказала Айлин. — Я тоже скучала, но вы же хорошо провели время с бабушкой? — обняв сына и дочь, Михримах опустилась перед ними на колено. — Да! Да! — почти одновременно ответили брат и сестра. — Мы сейчас рассказывали об этом тёте. — Хорошо. Вечером расскажите мне, — с мягкой улыбкой произнесла Михримах, взглянув на Фатьму. — Тётя, — поздоровался Мурад, склонив голову. Михримах кивнула. — Хюмашах и матушка уже в гостиной. Я же хотела подождать тебя. Бросив взгляд в большую гостиную, где их всех уже ждали накрытые столики, Михримах поднялась, ощущая, как дети взяли её за руки. Матушка и Хюмашах стояли у окна и что-то тихо, но активно обсуждали. Паша стоял в стороне. — А куда нам сесть, матушка? Ещё раз посмотрев на маму и сестру, Михримах улыбнулась и наклонилась к детям, подзывая к себе и Мурада. — Мы ведь хотим порадовать вашу тётю, верно? Посмотрев на Хюмашах, дети расцвели улыбками. Говорить им ничего не пришлось. — Идите к ней за столик. Расскажите, как у вас прошли эти несколько дней, и заодно ещё проведёте время с бабушкой. Да? Будьте собой, это наш семейный ужин, а не приём во дворце. Договорились? — подмигнула Михримах детям. Продолжая сиять улыбками, дети кивнули и со всей детской непосредственностью бросились к Хюмашах, оказываясь в её объятиях. — Тётя! — Ты думаешь, это спасёт нас, Михримах? — Я хочу, чтобы наша сестра улыбалась, и дети любят её, — Михримах посмотрела на Фатьму. — Да не волнуйся ты так. Что может случиться? Это просто ужин, который Хюмашах давно хотела, как и ты. Мы собрались все вместе. — Матушка и он за одним столом, действительно, что может произойти… Улыбнувшись, Михримах сжала сестре руку. — Главное, что не за нашим, сестрёнка. Это моего терпения могло бы и не хватить. А матушка справится. В её терпении я нисколько не сомневаюсь. Никаких скандалов сегодня не будет. Верь мне. — У тебя сегодня очень хорошее настроение, Михримах. — А почему нет? Мне вообще нравятся последние несколько дней. Фатьма потянулась к сестре, дотронувшись до её лба. — Ты что, Фатьма? — отстраняясь, спросила Михримах. — Не знаю, не знаю, Михримах, ещё недавно ты головой ударилась. А теперь вот такая счастливая, вдруг это из-за этого? — Фатьма улыбалась. — Фатьма… Знаешь, мчащийся конь… Это такой азарт, риск, сестрёнка. — Да, ты действительно как накачана этим, Михримах, все последние дни. Но Хюмашах и мне было совсем не весело. Михримах прижала сестру к себе. — Я соскучилась по дому, маме, Фатьма, и наконец-то вспомнила, в том числе благодаря матушке, что это так. Мне жаль, что я заставила вас волноваться, но отпусти это уже. Я здесь, со мной всё хорошо. И да, тогда я отлично повеселилась. Ничего не могу с собой поделать. — Михримах, — Фатьма рассмеялась. Так они и вошли в гостиную. И Хюмашах улыбнулась, увидев их. — Вот и сестрёнки! Давайте к столу. Семейный ужин прошёл спокойно и даже вполне мирно. Без происшествий. Никто ни с кем не поругался. Улыбались. Хюмашах улыбалась мужу. Он тепло смотрел на неё. А дальше — почти без происшествий. Если не считать взгляды, которые паша так и бросал в сторону их мамы. И теперь Михримах, как и Фатьма, весь вечер демонстрируя хорошее воспитание и вежливость, буквально физически ощущала всё усиливающееся раздражение Хюмашах этим, и как сестра была напряжена. Вот и сейчас, сделав глоток щербета, она отвернулась к детям, явно стараясь вернуть себе самообладание. Да, когда кто-то нападал на них или маму, всё безграничное терпение сестры ей изменяло. Мало кто это видел, конечно, но иногда Хюмашах была очень даже огненно-вспыльчивой. Черта от мамы, как и многое другое. Михримах тоже потянулась к щербету. — «Но здесь-то наша сестра не сорвётся, — как ответил Михримах внутренний голос на все её наблюдения. — Этого просто не может быть. Чтобы она вышла из себя перед детьми». В этот момент Михримах видела, как ласково Хюмашах погладила Мехмеда по волосам, отвечая на какой-то его вопрос, и её сын улыбнулся. — «Ему, безусловно, достанется, и он снова скорее сам в этом виноват, кричать, а здесь нескрываемо и красноречиво смотреть, его никто не заставлял, но не здесь. И благо нам остался только десерт… Но если столы полетят, лови нашу сестру, конечно. Мы будем на её стороне.» Уткнувшись в тарелку, Михримах с трудом сдержалась, чтобы не рассмеяться. — Да, да, очень смешно, — мысленно ответила она себе и увидела, как будто неосознанно, ибо даже не повернулась, продолжая слушать детей, Хюмашах нашла за столиком руку матери и сжала её. — Доченька? — прочитала Михримах по одним губам Валиде. А дальше взгляды мамы и сестры встретились… Хюмашах улыбнулась и наконец-то расслабилась. Все приступили к десерту. И остаток ужина прошел ещё спокойнее и даже в милой беседе мамы и сестры, которую Михримах наблюдала. Хюмашах как будто отпустила сжатую пружину внутри и почти забыла обо всём. Почти, потому что Михримах знала, что это не так. И когда ужин всё ближе подходил к своему завершению, сестра встала и вышла, приглашая мужа пойти за ней. Взяв салфетку, Михримах вытерла губы, поднимаясь. — Прошу прощения, мне нужно в уборную.

***

— Перестань смотреть на мою Валиде, словно она сейчас возьмёт нож и убьёт тебя, Зюльфикяр. — В тот день она бы точно это сделала, я стоял перед твоей матерью на коленях и всё видел в её глазах, Хюмашах! — Какое это имеет отношение к сегодняшнему вечеру? Какое? Мне нужен был один семейный вечер! Один! Разве это так много и сложно, Зюльфикяр? Для меня… Доносились до Михримах голоса, пока она поднималась на второй этаж и подходила к покоям сестры. Повисла напряжённая тишина. И несколько фраз Михримах не расслышала, приближаясь к закрытым дверям, но уже в следующий миг голос сестры прозвучал так, словно она окончательно потеряла самообладание и дошла до предела своего терпения. — Ты будешь постоянно мне об этом напоминать?! Что ты хочешь от меня?! Ладно, не простила, и что дальше? Кому от этого легче? Тебе?! Тебе так будет удобнее со мной! — Хюмашах… — Конечно, да! Но где в этом я, Зюльфикяр?! Решив, что услышала достаточно, Михримах быстро отошла от дверей и стала спускаться вниз. Надо было успеть вернуться до возвращения сестры. Однако прежде чем войти, она скрылась в темноте одного из закоулков коридоров дворца, восстанавливая дыхание. И когда Михримах вошла в гостиную, столы уже были убраны, и все собрались у камина. Мама и Фатьма сидели на диване перед ним. Мурад, Мехмед и Айлин были рядом с матушкой и сестрой и сидели на подушках, разбросанных на полу. Михримах прошла к креслу и опустилась в него. И только она сделала это, двери отворились, и в гостиную вошла Хюмашах. Пройдя к дивану и сев рядом, она обняла маму за плечи и, поцеловав её в щёку, опустила голову ей на плечо. — Матушка, смотри, белое пёрышко! — воскликнула Айлин, подбегая к матери, и Михримах посадила её к себе на колени. — Значит, тебя ждут радостные вести, — с улыбкой проговорила Михримах. Айлин нахмурилась. — В древности перо птицы считалось вестником чего-то хорошего, способного изменить жизнь к лучшему. — Ответила ей Михримах. — А некоторые люди верили, что лёгкое пёрышко может быть оберегом, притягивающим удачу, и носили его с собой. В этот момент в гостиную тихо вошёл Зюльфикяр, но Хюмашах не обратила на него никакого внимания. Мужчина прошёл к окну и даже потеряно опустился на диван. — А что нужно сделать, чтобы обязательно повезло, матушка? — Конечно, верить в это волшебство всем сердцем. Айлин задумалась. — Я верю в Мехмеда, Мурада, конечно, в тебя, матушка, и в папу всем сердцем. Значит, вы — мой оберег. Михримах улыбнулась, обнимая дочь, и поцеловала её в щёку, бросив взгляд на мужа сестры. — Паша, знаете, такие вечера у камина после ужина — одна из наших семейных традиций, — сказала Михримах. — Я… Я не знал об этом, госпожа. — Что ж, теперь знаете, — и Михримах мягко и обезоруживающе улыбнулась. — Матушка, а кто ваш оберег? — снова задумчиво спросила Айлин. — Ну смотри, доченька, у меня тоже есть сестрёнки, твои тёти, — и Михримах показала на диван, замечая, как Хюмашах улыбнулась. — Моя мама… Я люблю твоего папу, тебя, Мехмеда и Мурада тоже. — Значит, мы все любим друг друга и так оберегаем. — Конечно, доченька. Мы же семья, и любовь — это и есть лучший оберег от всех бед. И наша удача, — и Михримах чмокнула дочь в носик, заставив её рассмеяться. — Иди, отнеси это пёрышко своей тёте и подари, — прошептала Михримах на ухо дочери, смотря на Хюмашах. Айлин внимательно посмотрела на маму и улыбнулась. — Я поняла, матушка. И Михримах опустила дочь на пол, наблюдая, делая глоток тёплого щербета, как она позвала Хюмашах, показала ей пёрышко на своей руке и крепко, со всей любовью обняла, и сестра закрыла глаза, прижав свою маленькую племянницу к себе. Вечер продолжался. У камина, обнимая маму, Хюмашах расслабилась, и постепенно её одолевала сонливость. Глаза будто закрывались сами собой, но усилием воли Хюмашах сопротивлялась и старалась не заснуть. Она смотрела на языки пламени, танцующие в камине, и ощущала, как по телу разливается приятное, уютное тепло. Наконец, она окончательно устала и, засыпая, легла на колени матери. Непослушные мысли как уносили её в детство. Перед глазами вспыхивали сказочные образы из историй, услышанных ею в те вечера… Она особенно любила длинные сказки и могла часами провести вот так у камина, не замечая ничего вокруг, слыша только мамин голос. Сквозь сон Хюмашах улыбнулась. Она рано научилась читать и могла делать это уже сама, но вечер за вечером так и просила матушку почитать ей. И её детское наивное сердце искренне верило во всё, что было написано в этих книгах. И всё ещё хочет верить? Неужели до сих пор и после всего, а она хочет? Она всё ещё верит в любовь, в родство душ, в матушку и их связь от сердца к сердцу, она вернулась… В семью… Сестрёнки… Хюмашах вновь улыбнулась… Она стала читать им, когда Фатьма и Михримах подросли. И добро. Она не позволяет, не разрешает себе забыть. Мир несправедлив, но ведь его можно сделать лучше? И даже один шаг, но это уже искренний, верный шаг… Постепенно все расходились, но Хюмашах этого не замечала. Всё больше проваливаясь в сон, она провела так у камина ещё около двух часов и проснулась, когда ночью в гостиной не было уже никого, кроме неё и матушки. Сафие нежно провела рукой по волосам дочери и поцеловала её в висок. — Выспалась, моя прекрасная доченька. — Матушка… — Хюмашах поднялась и осмотрелась. В камине продолжали ласково потрескивать дрова. — Уже ночь, все разошлись. — Уже поздно, моё сокровище. Нам пора возвращаться в Старый дворец. — Вы уже сообщили Бюльбюлю? — Да. — Матушка, — Хюмашах обняла Валиде. — Спасибо за сегодняшний вечер. Я очень рада, что вы приехали. Сафие тепло улыбнулась и встала, целуя Хюмашах в лоб. — Мы тоже были рады, доченька. Спокойной ночи, моя милая, милая доченька. Хюмашах расцвела улыбкой. — Спокойной ночи, матушка, и будьте осторожны на дороге. — Всё будет хорошо, моя красавица. Отпустив маму, Хюмашах не торопясь поднялась в спальню. Войдя в покои, она увидела сидящего на кровати мужа. Не сказав ни слова, Хюмашах прошла и осторожно села на другую половину постели. — Хюмашах, — неуверенно начал Зюльфикяр после нескольких минут тишины. — Прости… Но когда я вспоминаю не только ту ночь, но и тот вечер… Я ворвался в покои и увидел этого Хасана пашу, нависшего над тобой. Хюмашах закрыла глаза. — Я не знаю, я… — Мужчина сжал кулаки, вспоминая свои эмоции в тот вечер. — Этот нечестивец поднял на тебя руку и поднимал в прошлом, а твоя Валиде… Она… И с этим человеком ты ещё должна была вернуться в Египет, и всё ради Сафие Султан… — Как поднимаешь сейчас ты, Зюльфикяр? — устало остановила Хюмашах мужа. Её хорошее настроение от окончания вечера исчезло. Паша ошарашено замолчал. — Настраивая и настраивая меня против мамы, семьи… — Хюмашах сдерживала слёзы. — Ты не видишь, мне больно, Зюльфикяр? Ты каждый раз чуть ли не вырываешь мне сердце. Ты этого хочешь? — Хюмашах… — Продолжая быть ошарашенным, прошептал мужчина. Он никогда не смотрел на свои слова и действия так. — Я должна вечно теперь вспоминать это божье наказание Хасана и ненавидеть матушку? Но знаешь, я не смогу это всё за собой носить. — Хюмашах усмехнулась. — Наверное, я не такая сильная. А может, мне это просто не нужно, потому что здесь и сейчас я счастлива и живу. Я люблю маму, Зюльфикяр. Я знаю, почему я простила её. — Да, конечно, и я знаю, как любишь. Ты не хотела уезжать тогда, но сделала это. — Не хотела уезжать, но была действительно вынуждена, не равно, не хочу любить матушку, но делаю это из-под палки. Нет, хочу, Зюльфикяр, и я люблю. Как и своих сестрёнок. — Хюмашах поднялась, подошла к окну и опёрлась на подоконник. — Хюмашах… — Ты сейчас опять расскажешь мне, как Михримах всё разыграла и вообще меня использует, — Хюмашах сглотнула, сдерживая слёзы. — И что моя сестрёнка, как и матушка, не любит меня. Снова и снова, правда, Зюльфикяр? И я не знаю правду… А мне нужно в неё поверить? Ты хочешь этого? — Срывающимся голосом говорила Хюмашах, будто каждое слово действительно причиняло ей сильнейшую физическую боль. Она сглотнула. — Ну, пусть так, я люблю их, Зюльфикяр, как и тебя. — Хюмашах, пр… — Снова ошарашено прошептал мужчина. — Уже поздно, ложись отдыхать. Семейный ужин закончился. — Хюмашах… — С сожалением снова прошептал мужчина. Он искренне не хотел довести свою супругу до состояния, в котором сейчас её наблюдал, но… Сейчас она едва не плакала. — Хватит, Зюльфикяр, оставим это на завтра или ещё на несколько дней, я не знаю, я устала, я вымотана, мне нужно время… — Распахнув окно, Хюмашах тяжело вздохнула, заговорив практически про себя. — Забыть, отпустить, оставить где-то глубоко… Я всегда есть для всех, кто же есть для меня… Была глубокая ночь, и Хюмашах с трудом различила стоящую у дворца карету и два силуэта возле неё, Валиде садилась в экипаж. И в тот же миг Хюмашах стремительно вышла из спальни и побежала по лестнице вниз. — Матушка! — окликнула Валиде Хюмашах, не давая ей сесть в карету, затем подбежала и сильно обняла её. — Что случилось, доченька? — спросила Сафие, нежно заключая дочь в свои объятия. — Хюмашах, посмотри на меня… — Нет, нет, всё хорошо, — произнесла Хюмашах сдавленным голосом, стараясь держать себя в руках, пока к горлу так и подступал ком. — Я… Я только хотела узнать, вы здоровы? — Что это ты, доченька? — Сафие слегка отстранила дочь от себя и осторожно подняла её голову вверх, заставляя смотреть на себя. Но Хюмашах отвела взгляд. — Последние дни вышли такими нервными… Мне в голову так и лезут дурные мысли. — Я здорова, моё сокровище. Хюмашах ничего не ответила и вновь прижала маму к себе. — Да, я, наверное, просто перенервничала, — тихо прошептала она. — Теперь всё хорошо. Она обнимала маму, не желая её отпускать, и мысленно как просила у неё прощения за… Хюмашах сама не знала за что. За то, что уговорила приехать и настаивала на этом? За сегодняшний ужин? Или ей просто никак не хотелось, чтобы Валиде сегодня и сейчас уезжала? — Теперь, моя прекрасная и милая доченька, ты расскажешь Нам, что действительно случилось? Хюмашах посмотрела Валиде в глаза. — Матушка… — Хюмашах сглотнула, будто набираясь сил, и потом произнесла на одном дыхании. — Как вы это выдерживаете? Сафие мягко улыбнулась. — Твой муж, доченька, не единственный человек в мире, кто Нас ненавидит. Не переживай и не думай об этом, Хюмашах. — Я бы не справилась, — продолжала размышлять госпожа. — Тебе и не нужно это, моё сокровище, — ответила Сафие, нежно целуя дочь в лоб. — Они просто не знают вас, мама… — Или как раз знают очень хорошо, Хюмашах? — Но не всё, никак знаю я, — и Хюмашах снова прижалась к матери изо всех сил. — И когда Искандер узнает вас, он полюбит вас всем сердцем, как я вас люблю! Сафие закрыла глаза, наслаждаясь теплом дочери и ощущая, как часто сейчас бьётся её сердце. — Хюмашах… — наконец тихо сказала Сафие. — Нам нужно ехать в Старый дворец… — Зачем вам уезжать в ночь, матушка? Сейчас так поздно уже… Останьтесь у меня, мама… — Нам нужно вернуться, доченька. — Гюрбюз-ага следит за вами, что-то там докладывает Кёсем! До сих пор не могу привыкнуть к этому! Уже ведь прошло столько лет, матушка! — Хюмашах, перестань. Это не проблема… Тем более не та, что нужно решать сейчас. — Нет, это проблема, потому что я не хочу подстраиваться, чтобы видеть свою маму! — Шш, тише, тише, Хюмашах, ты устала, моё сокровище. Хюмашах выдохнула. — Вы правы, но мы могли бы позавтракать завтра утром… — дочь посмотрела Валиде в глаза. — Хотя, да, я устала, я раздражена, завтра будет новый день, и будет просто лучше, если я и сестрёнки приедем к вам. — и Хюмашах вновь обняла Валиде. — Я люблю вас, матушка! — тихо-тихо прошептала она, отстраняясь. — Я тоже люблю тебя, моя прекрасная доченька, — тихим эхом услышала Хюмашах ответ. — Будьте осторожны, прошу вас, мама! — Хюмашах посмотрела на Бюльбюля. — Не волнуйтесь, госпожа. Вы знаете, что я всегда рядом с Сафие Султан. — Иди отдыхать, Хюмашах, и выброси, моя прекрасная доченька, ты все эти дурные мысли из головы. Смотря на Валиде, Хюмашах мягко улыбнулась. — Пройдёт буквально несколько часов, и мы снова увидимся. — Вы обещаете, матушка? — Обещаем, моё сокровище. Сжав руку матери, Хюмашах поцеловала её и только после этого отпустила маму в карету, наблюдая за удаляющимся экипажем. И вот карета скрылась из виду. Оставшись одна, госпожа вздохнула и направилась во дворец. Поднявшись на второй этаж, Хюмашах подошла к покоям Михримах и, протянув руку к дверной ручке, на мгновение замерла. «Как шахматы, Хюмашах… Твоя сестра играет…» — эти слова, словно эхо, звучали в её голове, продолжая причинять боль. Она встряхнула головой, стараясь отогнать их, затем тихо открыла дверь и вошла в покои. Опершись на бортик кровати, Хюмашах смотрела на сестру. Михримах медленно открыла глаза. — Ты не спишь, сестрёнка, — ласково прошептала Хюмашах. Михримах не ответила и приподнялась, вопросительно смотря на старшую сестру. — Матушка только что уехала, — Хюмашах сглотнула. — Мне как-то одиноко сегодня и… Сейчас особенно. Не знаю, что с этим делать… — Ты хочешь поговорить? — Михримах указала на место рядом с собой. — Садись… Чувствуя тепло, разливающееся на сердце, Хюмашах на мгновение закрыла глаза и мягко улыбнулась. Но когда она снова открыла их и посмотрела на сестру, Михримах замерла. В глубине глаз сестры она настолько отчётливо видела сейчас всю её боль, как не видела никогда ранее. — Мне тяжело, сестрёнка, — сказала Хюмашах, садясь на кровать. — Все последние дни Зюльфикяр только и говорит мне, как вы с ним чуть ли не враждуете. Я не знаю, как мне быть между вами, — Хюмашах покачала головой. — Не знаю… Я не могу… Я пытаюсь успокоить и его, и, конечно, быть рядом с тобой… — Хюмашах подняла взгляд и, смотря на сестру, сжала её руку. — Ты знаешь, я всегда рядом с тобой, но я словно разрываюсь, сестрёнка, и я устала, за эти дни я очень устала. — Но я не враждую с твоим мужем, Хюмашах. Я ему не доверяю. — Из-за вашей первой встречи? Ты никогда теперь её не забудешь? — Может быть, когда-нибудь, в конце концов, никогда не говори никогда, но я слишком бесценно к тебе отношусь, чтобы спокойно и легко забыть, как и кем он тебя назвал. Я тоже не могу. Можно ведь и поговорить было, да? Просто поговорить. А тем более зная и узнавая тебя в совместной жизни. — Зюльфикяр — хороший человек, Михримах. — Более чем верю тебе, Хюмашах, плохого ты бы и не полюбила никогда. Но, видишь ли, меня мало волнует, какой он человек, мне важно, как он к тебе относится. Ибрагим не был безусловно таким хорошим человеком, но то, что он безусловно любил тебя, никогда не вызывало у меня сомнений. Знаешь, почему? Потому же, почему мне сейчас сложно говорить. Мне болит твоя боль, и Ибрагиму было больно, он переживал за тебя, оберегал, а что же я вижу здесь и сейчас? Твоя боль, твои волнения твоему мужу не болят. Ты всегда ему открыта, и он просто бьёт. Конечно, не удар, но словами, Хюмашах. И что же это за любовь тогда? Спрашиваю я себя. Только когда удобно? В идеальных условиях, при идеальных обстоятельствах? В избранные мгновенья? Любовь по часам? И любовь есть, и счастья много, фундамента только нет. Самого главного, что просто должно быть в этом чувстве. А любовь без своей опоры, уважения, вот так парящая в воздухе… И сколько дней, лет она сможет пролететь? Михримах замолчала, сожалея и зная, что её слова причиняли боль. И тем не менее весь этот разговор Хюмашах так и не отпустила её руку и не отстранилась. — Ты не можешь сама этого не видеть, поэтому тебе так больно, и я бы хотела сейчас успокоить тебя и сказать, что ты ошибаешься и всё прекрасно и замечательно, но это будет сладкая, но ложь. А я не могу лгать тебе сейчас. И не хочу этого делать. Обманывать тебя. Чувствуя, что сейчас заплачет, Хюмашах ничего не сказала, отпустила руку сестры и поднялась. Смахивая появившиеся слёзы, она направилась к дверям. Михримах опустила взгляд и закрыла глаза. Больно, но она действительно должна это сказать. — Или ты настолько хочешь убежать от прошлого, Хюмашах? — остановила уходящую сестру Михримах. — И пусть это будет так, проживи все эти мгновения счастья с полным сердцем, как ты вообще умеешь любить, только следи, чтобы в этом беге не потерять своё настоящее. — Что? Что ты имеешь в виду, Михримах? — с трудом произнесла Хюмашах, сдерживая слёзы. — Тень и чудовище, Хюмашах, тень и чудовище. Я говорила, куда они могут ударить. Хюмашах по-прежнему стояла к сестре спиной и нахмурилась. — Ты так хочешь сказать, что Зюльфикяр… Сможет уничтожить меня, превратит в это чудовище? — Это хорошие символы, Хюмашах. — Это… Это чрезмерно, сестрёнка, и я никогда не стану той, о которой ты мне рассказывала. — Конечно, ей ты никогда не станешь, Хюмашах. Но подумай, если вот настоящее, твоё настоящее, здесь и сейчас, исчезнет, его нет, не станет, что же с тобой будет… На мгновение Хюмашах замерла. — Нет, — она быстро покачала головой, сглатывая и судорожно задышав. — Этого не будет, нет… Нет. — Я только говорю тебе о своих предчувствиях, сомнениях. — Это был просто сон, сестрёнка, страшный, но сон, тебе приснился плохой, дурной сон. Михримах грустно улыбнулась. — Да, Хюмашах, это был просто сон, не бери в голову. На несколько минут воцарилась тишина. Михримах молчала, Хюмашах как будто принимала какое-то решение. Затем она повернулась, подошла к сестре и тихо опустилась перед ней на колени. Взяв лицо Михримах в ладони, Хюмашах нежно поцеловала её в лоб и посмотрела ей в глаза, отстраняя. И Михримах видела, как в её глазах блестят слёзы. — Я не дам вам навредить. Никогда, никому… Михримах опустила взгляд. Хюмашах говорила сейчас абсолютно искренне, она действительно не допускала другого, но поэтому, если таки это случится, а она просто беззащитно не будет ожидать удара, это и будет только больнее. — Ты не веришь мне, сестрёнка? Михримах снова смотрела на старшую сестру и мягко улыбнулась. — Именно тебе я верю, Хюмашах. Безусловно, верю. — И я действительно счастлива сейчас, сестрёнка. Просто счастлива… — говорила Хюмашах очень тихо. — Я вернулась, матушка рядом со мной, наш братик жив, и я… Я хочу это прожить, то, что происходит сейчас в моей жизни, что я нашла и обрела, что я потеряла на четыре года. И просто разрешить это себе, не думая, сердцем. Но мне очень важно, чтобы ты и Фатьма были на моей стороне. Может быть, я действительно из-за своих эмоций передавила, желая, чтобы вы обязательно и сейчас познакомились и поговорили. Я не стану и не буду больше на этом настаивать, я уважаю то, что ты мне говоришь, но верь мне, останься рядом со мной, Михримах… Мне нужно чувствовать вас рядом. И Михримах слышала, как голос сестры дрожит. — Потому что если я останусь одна… Не будет ничего. В наступившей тишине Михримах взяла руку Хюмашах в свою и сжала её, чувствуя и сейчас дрожь, и при этом видя, как сестра совсем немного, но улыбнулась. — Ты знаешь, что моё доверие твоё, Хюмашах. И пусть это обретённое счастье станет твоим исцелением. И все твои раны и шрамы затянутся. Верно, проживи каждый его миг… — Сестрёнка, — Хюмашах заключила сестру в объятия, прижав её к себе. — Я только об одном прошу тебя сейчас, — прошептала Михримах. — Живи, но никогда ни при каких обстоятельствах не опирайся на него. Не ищи опору в том, в чём нет фундамента. Эти обломки опасны, вспомни любое землетрясение, а ты уязвима… Хюмашах отстранилась от сестры, внимательно смотря на неё. — Я знаю, ты веришь, что голодного человека можно накормить. Что ты сможешь это сделать, твоих ресурсов, сердца хватит. Но поверь мне, среди редких хороших исключений куда чаще людям свойственна такая вещь, что как только они начинают получать, скажем тепло, а тем более если они его ранее не получали, и чем больше они его получают, тем ещё больше они его хотят и начинают требовать. Рано или поздно они хотят всё, Хюмашах. И главное не то, что я вижу сны, а что я знаю эту психологию. А это «всё» уничтожит тебя, чего я не хочу. И я должна была это всё тебе сказать, потому что… — Михримах тоже сдерживала слёзы. — Я тебя люблю. — Я ценю твою искренность, сестрёнка, — ответила Хюмашах сквозь слёзы и сжала сестре руку, которая при этом по-прежнему сжимала её. — А сейчас, я думаю, нам всем будет лучше отдохнуть. Спокойной ночи, Михримах, — и Хюмашах постаралась тепло улыбнуться. — Увидимся утром. Михримах кивнула. — Ты не злишься на меня? — За что, сестрёнка? Разве мы не можем с тобой честно говорить? Михримах улыбнулась. — Отдыхай, — притянув сестру к себе, Хюмашах снова поцеловала её в лоб и поднялась. Оставшись одна, Михримах задула свечу и легла на бок, пытаясь уснуть, но через несколько минут снова села на кровати, заснуть никак не получалось, она всё ещё была взволнована разговором с сестрой. — Может быть, прогуляться и подышать свежим воздухом? — подумала она и сразу ответила себе. — Хорошая идея. Откинув одеяло, Михримах выбралась из постели, надела шёлковый халат и, выйдя из покоев, стала спускаться вниз. — О Аллах! У Тебя я прошу и Тебя я восхваляю, нет божества кроме Тебя. — услышала она тихий голос, проходя мимо гостиной. Хюмашах тоже ещё не спала. — Ты обладаешь бескрайней милостью, сотворивший прекрасным образом небеса и землю. — Дверь была приоткрыта, и Михримах осторожно заглянула внутрь. В почти полной темноте её сестра, держа в руках какой-то напиток, сидела одна у камина, от него и исходил весь свет, и, похоже, плакала, судя по периодическим всхлипам и её срывающемуся голосу, с которым она произносила слова молитвы. — Прошу, помоги мне, защити и сбереги мою семью, матушку, сестрёнок и Искандера, прошу… Дай мне сил сделать это и сохранить этот мой уголок счастья… Матушка, Искандер, сестрёнки, прошу, защити их… Вздохнув, Михримах тихо отошла и, выйдя на террасу, облокотилась на перила, смотря в тёмное небо. Как же всё сложно и непросто. Она не знала, сколько времени провела так, размышляя, пока не почувствовала на себе чей-то взгляд. И нет, не родной, чужой… Михримах усмехнулась. — За последние дни вас стало так много в моей жизни, паша, что я сама хотела бы уже уехать поскорее и оказаться дома. Из темноты вышел Зюльфикяр паша. — Вы действительно очень похожи на Сафие Султан, госпожа. — Вы не первый человек, кто говорит мне это, паша. Я всегда принимаю эти слова с гордостью. — К сожалению, вы унаследовали не самые лучшие её качества. Михримах сжала кулаки, но заставила себя холодно рассмеяться. — Хорошая попытка, очень, но если ты думаешь, что я сейчас накинусь на тебя и перебужу весь дом, то ты очень ошибаешься, что я доставлю тебе такое удовольствие! — Вы Хюмашах используете! — снова, как и в охотничьем домике, начал закипать мужчина. — И если в безжалостности Сафие Султан я лично убедился с определённого момента, то от вас этого никак не ожидал. Я искренне старался узнать вас, госпожа. — Ой-ой, кому-то не понравилось, что его ударили его же оружием. Использовать можно тебе, правда? И против нас. Зюльфикяр замолчал, как будто его действительно ударили. — А ты совершенно меня не удивил. — И Михримах стала медленно подходить к мужчине. — Вот всегда так, когда люди сами творят мерзость, они не видят в ней ничего такого, но только стоит отразить им её в ответ, и сразу они прекрасно всё видят и чувствуют. — Встав перед мужчиной, Михримах раскрыла руки. — Смотри на своё отражение, паша. Видишь, ты ничем не лучше матушки, меня… Фатьма, наверное, только не в нашей компании. Как она терпит и держится с тобой, и всё ради Хюмашах. Ты бы знал… Впрочем, мы обоюдно не то, чтобы нравимся друг другу, верно? А ты смотри. Смотри. На несколько минут наступила абсолютная тишина, и Зюльфикяр отвёл взгляд. — Не нравится, пакостно? Вот и я с тобой согласна. — Сказала Михримах, скрещивая руки на груди. — Но я остановлюсь, а вот остановишься ли ты хоть когда-нибудь, у меня большие сомнения. И я не напоминаю своей сестре снова и снова о прошлом, ты же как и дня не можешь прожить, если не вспомнишь и не напомнишь Хюмашах об Египте. Зачем ты это делаешь? Хюмашах приняла решение, ты не изменишь его. Если бы она хотела другого, она бы не вернулась. И ты никогда не настроишь её против Валиде. Всё, что ты делаешь, это только причиняешь боль. Я сейчас говорю с тобой, не знаю, прошу, как сестра, искренне, по-человечески. Перестань ворошить это. Перестань! — Бросив взгляд на мужа сестры, Михримах усмехнулась. — Если бы ты сейчас не боялся повторения недавнего прошлого, то наорал бы на меня, правда? Эх, вот считаешь меня чуть ли не извергом, а я, между прочим, и тебя предостеречь хочу. Мы скоро уже уедем и мешать тебе перестанем, ты снова будешь счастлив, Хюмашах простит тебя, но только из-за этого счастья не думай… Нет, даже не допускай мысли, что нам надо совсем исчезнуть, и если это случится, то тебя ждёт вечное счастье. Ты очень глубоко ошибаешься, думая, что сохранишь Хюмашах рядом с собой, если исчезнет твоя проблема, то есть мы. Я хотела тебе показать хоть чуть-чуть это. Если это случится, ты потеряешь Хюмашах в тот же миг. Может быть, хоть этот искренний страх внутри сможет остановить тебя? Я надеюсь на это и повторю его. Ты лишишься Хюмашах навсегда! И, возможно, тогда ты это даже поймёшь, но будет уже поздно. Дай Аллах, для моей сестры только это не станет слишком поздно. Но поэтому и я хочу предупредить тебя. Если ты обидишь её и причинишь боль Хюмашах, — приблизившись, Михримах смотрела Зюльфикяру прямо в глаза. — Я здесь и сейчас обещаю тебе, только твоя смерть станет твоим же единственным спасением от меня. У моей сестры — золотое, безграничное сердце. У меня, как ты успел заметить, его нет! Доброй ночи, паша… — холодно закончила Михримах и вышла с террасы.

***

— Доброе утро, наше солнце, наша радость, наше счастье, наш свет! Госпожа! Открыв глаза, Сафие увидела стоящего перед ней с подносом Бюльбюля и мягко улыбнулась ему. — Я приготовил вам небольшой завтрак. А эфенди оставил вам лекарства. — Мы не голодны, Бюльбюль, — тихо ответила Сафие, садясь на постели. — Но вам нужно поесть, госпожа, и принять лекарства. — Ладно, хорошо, — тихо ответила Сафие и посмотрела в гостиную, увидев спящую в кресле дочь. — Почему Хюмашах не дома, Бюльбюль? Она должна отдыхать, а не проводить с нами каждый миг. — Госпожа приехала ночью. Я уговаривал Хюмашах султан пойти в покои и лечь в постель, но она отказалась, госпожа. — Ладно, позови девушек. Я хочу подышать свежим воздухом и выйти в сад. Потом уже завтрак, Бюльбюль. — Как пожелаете, госпожа. Но вы хорошо себя чувствуете? — Достаточно, Бюльбюль. — Я сейчас позову девушек, госпожа, — сказал ага и поклонился. Одевшись, Сафие осторожно подошла к спящей дочери и нежно провела рукой по её волосам, присаживаясь перед ней на корточки. — Моя прекрасная доченька… — «Поздравляю вас, госпожа, учитывая, как эта чудесная золотоволосая малышка появилась на свет, она будет вашим даром…» — Спасибо, Айлин, я знаю… — прошептала Сафие, вспоминая свой ответ. Мудрая няня её детей была права. Хюмашах стала её бесценным даром. Её сокровищем. Её спасением от себя же. Она всегда была и оставалась рядом, не боялась её темноты, хотя не всегда это было просто и легко. — Прости меня, моя храбрая девочка… Я не всегда была хорошей мамой, но ты всегда смотрела на меня так безусловно, как будто лучше меня нет никого и не может быть. И дочь вновь поверила ей, когда, может быть, всё и все говорили против этого. Она была виновата перед ней, была плохой для всех, но только не для сердца своей дочери. Она приехала, вернулась, обняла и встала рядом. И как она могла обмануть эту веру? Нет. — «Сердце вашей дочери принадлежит вам…» И это тоже были слова Айлин. Они остановили её сейчас, когда она уже была готова сделать глоток. Но был и ещё один момент, о котором она никому не рассказывала. Она сама его не помнила, пока не пережила снова все эти дни в прошлом. В безнадежном отчаянии после потерь своих мальчиков, Османа и Махмуда, она сделала тогда свой смертельный глоток, и… Мурад спас её. И она лежала в его покоях… — «Не знаю, слышите ли вы меня, госпожа, но я пришла сказать вам, что ваша дочь, Хюмашах султан, прекрасная и удивительная госпожа светом своего сердца. Добрая, смелая, практически бесстрашная. Она всё ещё не потеряла веру в справедливость и верит, что добро обязательно победит. И если вы не вернётесь, вы навсегда её измените, а вы не имеете на это права. Ещё не пришло время, госпожа, ни ваше, ни вашей дочери пережить и оплакивать вашу потерю. Ради нашего Повелителя, который не отходит от вас, и ваших детей, наших шехзаде и султанш, я со всем уважением к вам и вашей боли потери прошу вас вернуться к ним. Вы нужны им, очень нужны, а особенно Хюмашах султан, которая любит вас всем сердцем…» — сказала ей тогда Айлин. — «Матушка, вы же никогда не оставите меня? — Нет, кошмар закончился… Обещаю…» Вздохнув, Сафие поднялась, снова проведя рукой по волосам дочери. — Прости, моя прекрасная доченька, но сейчас я уже не могу дать тебе этого обещания. Я бы очень хотела забрать всю твою боль, моё сокровище, и изменить прошлое тоже, но это выше моих сил… — прошептала Сафие и направилась в сад. — Матушка… — прошептала Хюмашах сквозь сон. Мама ведь сейчас была рядом? Она говорила… Хюмашах медленно открыла глаза и тут же почувствовала, как её сердце пропустило удар. — Ма… Матушка… — Доброе утро, госпожа, — поклонился Бюльбюль, заметив, что Хюмашах проснулась, но она словно не видела и не слышала его, продолжая смотреть только на пустую постель матери. Выйдя на улицу, впервые за несколько последних дней, Сафие сделала глубокий вдох. Дышать и ощущать прохладу утра нового дня, казалось бы, незначительные мелочи, но сейчас они доставляли ей особенное удовольствие. — Госпожа… — взволнованно прошептал Бюльбюль. — Вы в порядке? С вами всё хорошо? Хюмашах наконец посмотрела на него. — Валиде… Где она?! — Не волнуйтесь, не волнуйтесь, госпожа, Сафие султан вышла в сад. С ней всё хорошо. — Матушке нельзя ещё вставать, как ты мог позволить ей уйти?! И Хюмашах, скинув плед, быстрым шагом направилась в сад…