Воспоминания

Отойдя от дворца, Сафие султан вышла на извилистые дорожки сада, которые петляли среди аккуратно подстриженных кустов живой изгороди. Они всё ещё оставались зелёными, несмотря на то, что кроны деревьев уже были окрашены в жёлтые, оранжевые и красные тона, а на дорожках лежали опавшие листья. Скоро листва будет совсем сброшена, и на смену тёплым краскам первого осеннего месяца придут пасмурные цвета поздней осени, затем наступят холода, и зима вступит в свои права. Но здесь и сейчас погода радовала теплом, и госпожа, наслаждаясь им, продолжала свои размышления. Как быстро пролетели годы. Казалось, что они все уместились в один день, но в реальности уже много-много лет прошло с тех пор, как она не только оказалась здесь, в Османской империи, но и встретила Мурада и стала матерью. И сейчас она не одна. Сафие мягко улыбнулась. Ей нужно обязательно ещё успеть увидеть Фатьму и Михримах, и скоро день рождения Хюмашах — прекрасный повод ещё раз всем вместе собраться. Если она и может сейчас о чём-то просить Аллаха, то только об этом — не уйти в день рождения дочери, дать ей это время… И Сафие подняла глаза в небо. Тем временем каменная дорожка расширилась в вымощенную камнем площадку, вдоль которой стояли скамейки, окружённые, как стражами, кустами роз. Центр этого уголка украшал мраморный фонтан, где переливалась и тихо журчала вода, добавляя в тишину осеннего утра ещё больше умиротворения. Подойдя, Сафие облокотилась на холодный камень и засмотрелась на воду, когда услышала родной голос: — Матушка! Дочь искала её. — Матушка, где вы?! — Я здесь, Хюмашах. Рядом с фонтаном, около роз. — Вы… — голос Хюмашах дрогнул и она замолчала, пытаясь взять себя в руки. — Вы в порядке?! — Да. — Хорошо, подождите меня, я сейчас подойду к вам. Сафие услышала лёгкий шелест платья, а уже в следующий миг почувствовала, как её бережно заключили в объятья и поцеловали в щёку. — Матушка… Как вы себя чувствуете? — Всё хорошо, моя прекрасная доченька. — Я заволновалась, не увидев вас утром. — Невозможно всё время лежать в постели, Хюмашах. Сегодня утром Мы рады выйти в сад, прогуляться и вдохнуть свежего воздуха. — Конечно, вы правы, матушка. — Продолжая обнимать, Хюмашах снова чмокнула Валиде в щёку. — Но я очень боюсь, что прогулка навредит вам. Вы только вчера вернулись ко мне. — Слегка отстранившись, Хюмашах с тревогой всматривалась в лицо матери. За последние дни она как будто постарела лет на десять. Или это она стала отчётливо видеть истинный возраст мамы, который раньше как будто не замечала. Матушка всегда следила за собой, считая, что госпожа, то есть королева, просто не может позволить себе выглядеть плохо, и её настоящий возраст совершенно с ней не сочетался и ей не подходил. Яркие синие глаза, в которые она всегда смотрела, красивая мягкая улыбка, прекрасно подобранная одежда и безупречная осанка делали её маму для всех моложе. Сейчас вокруг глаз были заметные морщинки, уголки губ опустились вниз, и их цвет… Снова этот ужасный синеватый оттенок. Хюмашах сглотнула, сдерживая слёзы. Болезнь и душевная боль истощали маму, забирали её силы, и это её вина. На мгновенье закрыв глаза, Хюмашах снова прижала Валиде к себе. — Ещё не дай Аллах, вы простудитесь. — Моя милая, милая доченька, но Мы же не марафон вышли пробежать. Небольшая прогулка не заставит Нас развалиться прямо здесь и сейчас. Сквозь слёзы Хюмашах мягко улыбнулась. — Хюмашах, моя прекрасная доченька, тихо, не надо плакать, — и Сафие, отстранившись, нежно провела рукой по щеке дочери, смахивая её слёзы. — Это… — тоже смахивая слёзы, дрожащим голосом тихо ответила Хюмашах. — От счастья, матушка. — Хюмашах сглотнула. — Я так рада видеть вас сейчас рядом, снова слышать ваш голос, обнять вас. — И дочь снова прижала Валиде к себе, чувствуя, как она поцеловала её в макушку. — Все эти дни… Я прожила их словно в аду. — Хюмашах отстранилась, снова смотря на Валиде. В её глазах стояли слёзы. — Не знаю, как выдержала их, но я верила, что вы… Вы вернётесь, откроете глаза, матушка. И я должна была дождаться вас и сейчас быть сильной, но… — Хюмашах выдохнула. — Не дай Аллах… Я больше не смогу пережить этот кошмар неизвестности, ожидания, страха. Ни одного дня! Сафие нежно взяла лицо дочери в свои ладони. — Я здесь, доченька, не надо волноваться, перестань, — Сафие обняла Хюмашах, и она прижалась к её груди, всхлипывая. — Я так виновата перед вами, мама! — Не надо, не надо плакать, моё сокровище. Ты ничего не сделала. Ты просто запуталась. Не надо себя за это винить. Тише, моя прекрасная доченька, тише. — Нежно отстранив дочь от себя, Сафие аккуратно вытерла её слёзы. — Мама… — только и смогла выдохнуть Хюмашах, снова изо всех сил прижавшись к груди Валиде. Как тепло и спокойно было в этих объятиях. И как она по ним соскучилась! — «Матушка… Матушка больна, ей нужны силы… Силы!» — слышала Хюмашах внутри себя. — «Я хочу… Но я не могу… Не могу…» — сразу же отвечала она сама себе. Все эти дни она себя держала, всю боль, её страхи, как могла. Но больше не могла. Ей нужно было это выплеснуть. — «Но не на маму… Не сейчас!» — «Конечно, не на маму, и, конечно, не сейчас… Когда матушке самой так больно…» — уговаривала себя Хюмашах сквозь всхлипы, стараясь успокоиться. Но кроме мамы никого и нет у неё, как и не было никогда! А нести всю эту тяжесть одна она больше не могла! Наконец всхлипы стали тише. Всё это время Сафие продолжала обнимать дочь, просто позволяя ей выплакаться. — Матушка? — выдохнула Хюмашах, отстраняясь. — Всё хорошо, доченька, всё хорошо, — Сафие вытерла слёзы и поцеловала дочь в щёку. — Пойдём, посидим, — сказала Сафие с мягкой улыбкой, и Хюмашах улыбнулась в ответ, кивая и беря Валиде за руку. Посадив маму на скамейку напротив фонтана, Хюмашах опустилась перед ней на колени. — Ты выглядишь утомлённой, Хюмашах, — сказала Сафие, нежно гладя дочь по щеке, видя, как она прижалась к её ладони и закрыла глаза. — Не волнуйтесь, матушка. Со мной всё хорошо, просто плохо спала. Я долго не могла уснуть, затем то проваливалась в сон, то снова просыпалась. — О чём же думала, доченька? Снилось плохое? — Реальность хуже любого сна, матушка, — прошептала Хюмашах, целуя руку Валиде и поднимая на неё взгляд.

***

— Что с тобой, Зюльфикяр? — спросила Хюмашах, подойдя к мужу, который стоял у окна, погружённый в свои мысли. — Зюльфикяр… — Кёсем султан вызвала меня во дворец. Хочет о чём-то поговорить. Надеюсь, с нашим Повелителем ничего не случилось. Хюмашах усмехнулась. — Я даже не хочу знать, о ком и о чём ты можешь сейчас думать, несмотря на то, что догадываюсь, иначе это всё снова перерастёт в ссору. Просто замечательно, что у тебя, как и у меня, есть сегодня дела, благодаря которым мы будем заняты. Мужчина посмотрел на супругу. — Мои сестрёнки сегодня днём уезжают. Надеюсь, ты понимаешь, что я хочу проводить их и весь день буду у матушки. — Они уже ждут тебя на улице, — Зюльфикяр снова смотрел в окно. — И на завтрак ты не останешься? — Нет, не останусь, но точно так же, как тебя уже ждут во дворце. — Меня ждёт Повелитель! — А меня моя семья! — и Хюмашах резко развернулась, но у самых дверей остановилась. — Ты, конечно, тоже моя семья, дорогой. Я очень счастлива с тобой, и я говорю тебе это снова и снова, как и в последние дни. Ты дорог мне, но матушка и сестрёнки — моё дыхание и сердце. Без них не то что не будет нас, Зюльфикяр, нашей с тобой жизни, счастья, не будет меня! Я просто не смогу дышать… Надеюсь, со временем ты сможешь это понять. Да, у янычар не бывает и нет семьи, но ты ведь не всегда был им, дорогой. И я люблю и полюбила именно тебя. — С этими словами Хюмашах открыла двери и вышла из покоев. И как только она показалась из ворот дворца, то сразу заметила, как Айлин, стараясь не показывать этого, но внимательно смотрела на неё. И, поняв, что хотела племянница, Хюмашах тепло улыбнулась, оставляя все свои переживания во дворце, и с этой улыбкой произнесла, опускаясь перед девочкой на колено: — Ох, это кто же здесь такая красивая девочка! — Айлин засмущалась, расцветая улыбкой, и Хюмашах, взяв ручки племянницы в свои руки, поцеловала их. Девочка была нарядно одета и, конечно, хотела, чтобы все сегодня увидели, какая она красивая. Её длинные тёмно-русые волосы вились кудряшками, а в две толстенькие косички были вплетены атласные голубые ленточки под цвет глаз, который подчёркивало и голубое платье в сочетании с белыми гольфами. — Сестрёнки, вы когда-нибудь ещё видели такую красавицу? — Нет, никогда, — включились в игру Фатьма и Михримах. Обнимая племянницу, Хюмашах чмокнула её в щёку, зарываясь лицом в мягкие кудряшки, поцеловала животик, вызвав детский смех, а затем тихо прошептала: — Расскажешь мне, кто же заплёл тебе такие красивые ленточки? Айлин с улыбкой кивнула и тихо ответила: — Мама. — Да? Ну, невероятная красота! Просто ослепительная! — и Хюмашах подняла взгляд на Михримах, которая сегодня была в зелёном платье, отделанном серебряной вышивкой, чувствуя, как Айлин сильно прижалась к ней. — Тётя, — прошептала девочка Хюмашах на ухо. — Да? — А можно… — и дальше Айлин что-то сказала совсем тихо. — Смотри, они уже секретничают, Фатьма, — сказала Михримах. — А тебя это удивляет, — ответила она, и сёстры рассмеялись, наблюдая за старшей сестрой и Айлин с тёплыми и счастливыми улыбками. Как и стоящие рядом с ними Мурад и Мехмед наблюдали за тётей и сестрёнкой. — Конечно, — ответила Хюмашах, поднимаясь, и уже в следующий миг подхватила племянницу на руки, закружив и завертев её, что только косички с голубыми ленточками мелькали. — Да, да, — восторженно говорила Айлин, раскинув руки в стороны. — Кружиться! Кружиться! — И так же восторженно рассмеялась. С улыбкой, как и все, смотря на происходящее перед ней, Михримах бросила взгляд на окно гостиной, замечая, что паша за ними также наблюдал, и она внимательно посмотрела на сестру. Она выглядела уставшей, а может быть, даже расстроенной, но кто бы сейчас, когда она качала на руках её дочь, это заметил. — «Конечно, Хюмашах не спала ночью, ты прекрасно это видела», — ответил Михримах её внутренний голос. — Ух, — Хюмашах наконец опустила племянницу на землю. — Всё, достаточно, Айлин. Иди к братикам. В следующий раз обязательно ещё покружимся, — и Хюмашах с тёплой улыбкой чмокнула племянницу в носик, снова вызвав её смех. — А Мехмед тоже сегодня красивый, правда? Хюмашах посмотрела на племянника, который поправил черно-золотой кафтан и откинул с лица тоже вьющиеся тёмные волосы. — Конечно. — Спасибо, тётя! — сказала Айлин, сильно обняв Хюмашах, и в восторженных эмоциях убежала к Мехмеду и Мураду. — Пойдёмте, — подошла к ним Фатьма. Простое платье, как и на ужине, нейтрального оттенка, и кружевная шаль на плечах оттеняли её природную красоту и светлые волосы. — Я размещу вас в карете. Вы же не забыли, что мы собирались к бабушке? — Конечно, нет, матушка, — ответил Мурад, поправив свой тёмно-синий кафтан. — Мы узнаем конец одной истории, да, да, да! — продолжала сиять от счастья Айлин. — Правда ведь, Мехмед? — Айлин посмотрела на Фатьму. — Тетя? В прошлый раз мы не успели, надо было идти спать… Но бабушка обещала… — Конечно, не переживай, Айлин, если матушка что-то обещает, она всегда это делает, — ответила Фатьма, уводя племянника, племянницу и сына за собой Девочка снова расцвела улыбкой, оказываясь в объятиях тёти. — Хюмашах, — позвала Михримах, когда они остались с сестрой одни. — Что, сестрёнка? — Хюмашах нахмурилась. — Что-то случилось? Михримах… — Подойдя к сестре, Хюмашах осторожно взяла её лицо в ладони, заставляя смотреть на себя. — Прости меня. — За что? — Если таки и что-то было не так. Я не хотела, чтобы тебе было больно, и я сожалею. Хюмашах мягко улыбнулась. — Ну что ты. Мы просто поговорили, как и должны говорить сёстры, иди ко мне, — Хюмашах обняла сестру и поцеловала её в висок. — Я тебя очень люблю, сестрёнка, — тихо прошептала она. — Ты — частичка моей души, никогда этого не забывай… И Михримах только ещё сильнее сжала Хюмашах в объятиях…

***

— Мои мысли были в прошлом, мама… — Голос дрогнул, и глаза снова наполнились слезами, Хюмашах замолчала. И Сафие снова аккуратно вытерла её слёзы. — Да, прошлое…

***

17 ноября 1616 года, вечер. Старый дворец. Тихий стук в дверь застал Сафие султан на диване. Полулёжа на мягких подушках и завернувшись в шаль, она читала книгу. — Да. — Госпожа, — вошедший Бюльбюль поклонился. Сафие посмотрела на верного слугу. — Здравствуй, Бюльбюль. Ты чем-то взволнован? — Госпожа, я только что слышал, как Кёсем султан спрашивала у Гюрбюза аги, с кем вы виделись? Общались. Приходили ли паши? Сафие усмехнулась. — Ему нечего рассказывать, Бюльбюль. Никто не знает, что Мехмед-паша по-прежнему верен Нам, несмотря на брак с дочерью Кёсем. Искандера они не могут заподозрить, как и предъявлять что-либо моим дочерям. — Да, с Гевхерхан султан. А вот Омер эфенди не вызывает у меня доверия, госпожа. — Конечно, в первую очередь этот человек верен себе и своим амбициям, но пока это можно использовать. Так незаметно для неё мы и окружим Кёсем со всех сторон. Бюльбюль кивнул. — Госпожа, но, к сожалению, Мехмед паша лишился поста великого визиря. Халиль паша добился таки своего. — Этого следовало ожидать после того, как осада Эривана затянулась, и армия отступила в Эрзурум. Но совет дивана сейчас не настолько важен, Бюльбюль. Мехмед паша лишился поста, но не потерял расположения к себе. — Но если вы хотите, я перевезу девушку из особняка паши? — Нет, Мы не будем торопиться, Бюльбюль. Пусть Мехмед паша тщательно обучит и подготовит эту девушку. Она должна быть готова и предана Нам абсолютно. Мы ещё подождём. — Как пожелаете, госпожа. — Ещё раз поклонившись, Бюльбюль вышел из покоев.

***

— Оно наш бесценный опыт жизни, но никогда не нужно о нём жалеть, доченька. Это лишь крадёт твоё настоящее и причиняет боль. — Я знаю, вы правы, матушка, и я искренне старалась следовать этому во всех своих решениях, которые я принимала, но то, что случилось… — Хюмашах закрыла глаза, смахивая слёзы, которые снова текли по её щекам. — Это как будто переломало всё внутри меня, снесло и уничтожило… И что мне теперь с этим делать? Я не знаю… Что я чувствую? Это такая пустота, матушка, и просто невыносимый страх. Не только осязаемый, я прекрасно знаю, чего я боюсь, а он — всепоглощающий. Я никогда так не боялась, никого и ничего. А теперь мне страшно… — Хюмашах посмотрела на Валиде. — Жить. И как бы я ни старалась собрать себя, соединить снова целое, в этом страхе это как… — Хюмашах нахмурилась. — Какая-то сложная головоломка, где детали никак не подходят друг другу. — Хюмашах порывисто обняла Валиде, чувствуя, как её частое сердцебиение отдаётся в её щёку. — Матушка… Я ни в чём не уверена. Я потеряла всё… Кроме одного, моя единственная уверенность внутри, о чём я говорю себе изо дня в день: «Я — ваша дочь, я — ваша дочь, я — дочь Сафие Султан!» Сафие закрыла глаза, ощущая, как они наполняются слезами, но усилием воли она сдержала их, чувствуя, как дочь в её объятиях бьёт дрожь. И ласково провела ладонью по волосам Хюмашах. — Моя прекрасная доченька, моё сокровище, моя надежда, моя красавица… Моя милая, милая доченька… Хюмашах ничего не ответила, только ещё сильнее прижалась к Валиде, закрывая глаза. И её слёзы отчаяния и тревоги проливались снова и снова. — Бюльбюль что-то говорил о завтраке. Позавтракаешь с Нами, доченька? — Конечно, — и впервые за всё последнее время Хюмашах позволила себе искренне улыбнуться, отстраняясь от матери. — Что-то я совсем расклеилась, матушка, — сказала Хюмашах, смахивая слёзы. Утешая, Сафие нежно провела рукой по щеке дочери. — Пойдём во дворец, моё сокровище. Поднявшись, Хюмашах протянула Валиде руку, помогая ей встать. И они сделали несколько шагов в сторону дворца прежде, как Хюмашах почувствовала, как мама сильно сжала её руку. — Матушка? — Хюмашах посмотрела на Сафие. С её губ сорвался стон. Она очевидно переживала приступ очень сильной боли. — Матушка… Я позову лекаря! — воскликнула Хюмашах и было отстранилась, но Валиде по-прежнему не отпускала её руку, а уже в следующее мгновение Сафие опустила голову на плечо дочери. — Матушка… — прошептала Хюмашах, слыша судорожное дыхание матери. — Бюльбюль! Кто-нибудь, позовите лекаря! Бюльбюль!!! Я здесь, я рядом, мама, только прошу вас, дышите, дышите, прошу вас, дышите… Матушка, вы слышите меня? Сафие хотела бы сказать, что да, она слышит, но тело свело судорогой. Каждая мышца, а прежде всего сердце, горели будто в агонии. И каждый вздох, как острый нож входил ей между рёбер. Она схватилась за грудь, чувствуя, что не может дышать. — Мама! — Хюмашах осторожно встряхнула матушку, ощущая, как она всё сильнее наваливается на неё. — Нет, нет… Не уходите, оставайтесь со мной! Мама! Да помогите же мне кто-нибудь!!! — Хюмашах, — раздался голос, от которого она вздрогнула. — Нет, нет, нет! Не подходи, не смей! — говорила Хюмашах с ненавистью смотря на бывшего мужа. — Я хочу помочь. — Нет уж, спасибо. На пристани ты уже помог мне, что я во век этого не забуду! Уйди от меня, Зюльфикяр! — И Хюмашах усилила свои объятия матери, как закрывая её собой от бывшего супруга. — НЕ ПРИБЛИЖАЙСЯ К МОЕЙ МАТЕРИ! — крикнула Хюмашах, видя, как Зюльфикяр сделал шаг в её сторону. — И не подходи ко мне! Я СКАЗАЛА, НЕ СМЕЙ! — Хюмашах… — Не подходи… — следя за каждым движением мужа, который на мгновение замер, сказала Хюмашах дрожащим от страха и напряжения голосом, который тут же наполнился нежностью, когда она снова смотрела на мать. — Валиде, мама, матушка… Ты издеваешься надо мной?! — Хюмашах сглотнула, сдерживая слёзы. — Я сказала тебе уйти, убираться! Мне позвать стражу, Зюльфикяр?! — Стража уже здесь, госпожа, — холодно сказал подошедший наконец Бюльбюль и сразу же бросился к Хюмашах, а за его спиной стояли два рослых стражника. — Уйдите сейчас же, паша! Иначе я буду вынужден применить силу! — Серьёзно? — бросив взгляд на Хюмашах, а теперь с вызовом смотря на Бюльбюля, произнёс Зюльфикяр. — Да, серьёзно, паша, — спокойно ответил ага, пока Хюмашах даже не посмотрела на бывшего мужа, передавая мать в руки верного слуги. — Бюльбюль, слава Аллаху! Где же ты был?! — Простите, госпожа… Зюльфикяр ещё раз посмотрел на Хюмашах, переживающую за мать, на стражников, которые сейчас замерли в ожидании приказа, и, опустив голову, стал уходить. — Нужно посадить матушку на скамейку, — прервала Бюльбюля Хюмашах, продолжая приобнимать Валиде. — Позови Эмира эфенди, сейчас же! — сказала Хюмашах, тяжело дыша, опускаясь рядом с Валиде на скамью. — Матушка… — Но, госпожа… — Кого угодно позови! Любого лекаря! Мама… Мама, — Хюмашах дотронулась до шеи матери, проверяя её пульс. — Да, госпожа! — бросился было во дворец Бюльбюль. Внезапно спазм в мышцах прекратился, боль резко отступила, и Сафие ощущала, что её сердце продолжает биться сейчас, как будто несколько мгновений назад ничего не произошло. Она не двигалась ещё какое-то время, прислушиваясь к себе, а затем тихо, медленно заставила себя вдохнуть. Вдох — выдох, очень медленно, почти незаметно… — Чего ты ждёшь, Бюльбюль?! — Хюмашах… — раздался слабый голос Сафие. — Мама! Мамочка… Слава Всевышнему! — Хюмашах, сжав руку матери, крепко поцеловала её. — Не нужно никого звать, не надо, Бюльбюль. Нам уже лучше. Мы просто посидим здесь ещё… Ничего не говоря, Бюльбюль выдохнул и, поклонившись, отошёл в сторону, уводя с собой и стражников, оставляя мать и дочь наедине. — Матушка… Вам правда лучше? Вы сейчас не обманываете меня? — Хюмашах, продолжая внимательно осматривать Валиде, которая закрыла глаза, снова приложила руку к её шее, проверяя, как бьётся сердце. Сафие открыла глаза. — Не волнуйся, доченька, всё прошло. Хюмашах положила руку на грудь матери, снова туда, где было сердце, в этот миг два родных взгляда встретились, и Сафие не могла не заметить, сколько боли и слёз было в глазах её дочери. — Я так испугалась за вас, мама, — произнесла Хюмашах, снова трепетно целуя руку Валиде, затем она прижала её к своей щеке и закрыла глаза, чувствуя, как потекли слёзы. — Вам нельзя было ещё вставать. Слишком рано… И я не настояла, чтобы мы вернулись во дворец. Вы должны отдыхать и восстанавливать силы, мама, чтобы поправиться. — Хюмашах… — Я знаю вашу гордость, матушка, знаю, что вы не любите никаких ограничений, но сейчас вы пообещаете мне, что будете прислушиваться к лекарям и делать то, что они говорят. — Неважно, Хюмашах, где бы Мы были сейчас. — Нет, важно! Вы будете принимать лекарства и обязательно поправитесь! — Доченька, Мы прожили великолепную жизнь… — Перестаньте… — прошептала Хюмашах сквозь слёзы. — Нам не о чем сожалеть… Голос Валиде звучал очень нежно, мягко, он обволакивал, но её сердце разрывалось от отчаяния, и слова доносились до Хюмашах словно издалека. — Смирение… — Хватит, матушка, пожалуйста, прошу вас… — Нужно быть готовой, иначе будет только больнее. Доченька, Мы знаем, ты сильная, ты справишься. — Хватит. Достаточно! — Воскликнула Хюмашах и, резко встав, сжала кулаки. — Я не собираюсь готовиться к вашей смерти, и вы это прекрасно знаете, мама! Я не хочу расставаться с вами и не собираюсь просто смотреть, как вы умираете, и мне всё равно, что говорил Эмир эфенди. Он не единственный лекарь в городе, в стране, я найду другого! Я приведу и найду его, даже если он будет под землёй! А вы возьмёте меня за руку и будете рядом! — произнесла Хюмашах на одном дыхании и тяжело выдохнула, её била дрожь. — Доченька… — Вы возьмёте меня за руку и будете рядом. И это единственное, что я хочу слышать! Сафие молчала, а перед ней стояла её дочь, решительная, бесстрашная. — Я… Я сейчас уйду… — говорила Хюмашах, судорожно дыша. — И скоро вернусь. И когда я вернусь, вы возьмёте меня за руку и будете рядом, матушка. — Хюмашах сделала шаг в сторону. — И никуда не уходите отсюда, мама, чтобы я нашла вас. Я быстро. Немного пройдусь и вернусь. Сафие посмотрела дочери вслед. — «Что ж, да, ты знаешь, что у нас мало времени, но ведь и нет ничего важнее сейчас этой любви, верно? Нашей дочери. Наша смерть отравит её, и мы должны бороться ради неё. Мы должны ещё раз сказать ей об этом и рассказать, как ожидали её. Ты помнишь? Тихо, моя прекрасная доченька, тихо…» — Сафие улыбнулась своим мыслям и неосознанно положила руку себе на живот. — «Мы знали, с самого начала чувствовали, твоя прекрасная доченька. И мы не умрём, пока ещё раз и ещё раз ты не скажешь ей об этом. Об этой любви…» Сделав несколько быстрых шагов, Хюмашах практически перешла на бег, скрываясь за деревьями и из-за слёз почти не видя дороги. Выплеснуть, выплеснуть этот комок боли и не сорваться на маму! Буквально кричало всё у неё внутри. Наконец окончательно скрывшись за живой изгородью и деревьями, она резко остановилась, тяжело дыша. Положив руку на дерево, Хюмашах опустилась на колени и, ещё раз убедившись, что осталась одна, не сдерживаясь, безудержно и горько заплакала. Спрятав лицо в ладони дрожащих рук, она плакала, плакала, плакала и плакала, но затем глубоко вздохнула, приступ отчаяния прошёл, и Хюмашах ощущала то самое душевное облегчение, которое обычно и наступает после того, как разрешить себе дать выход своим слезам. Они ещё продолжали катиться по щекам, и она всхлипывала, но решительно поднялась и твёрдо сказала себе: «Быть сильной ради матушки, я не отдам её смерти просто так. Не отдам!» Смахнув слёзы, Хюмашах даже постаралась улыбнуться, представляя, как сейчас вернётся к матери, обнимет её и направилась к Валиде. — Вы испортили нашу семейную жизнь… — «Что?! О, Аллах, матушка! Нет, нет, нет… — Хюмашах сжала кулаки. — Отойди, отойди от неё!» — и бросилась вперёд так быстро, как только могла. — Если хочешь так думать, то думай. — Спокойно ответила Сафие, встав, гордо выпрямившись. — Нам всё равно. Однако и при всём желании Мы не видим ни как, ни чем могли бы заставить тебя врать Хюмашах и её обманывать. Ты сделал это сам, выбрал использовать нашу дочь оружием против Нас. Взгляд бывшего янычара загорелся ненавистью. — Если бы не вы и ваши действия, ваше желание трона, я бы никогда так не поступил. Вы хотели убить меня! — Если бы Мы действительно хотели убить тебя, ты бы сейчас здесь не стоял. — Холодно отрезала Сафие. — Но если бы Мы сделали это, то разрушили бы доверие. Ты вряд ли это поймёшь, но наступает такой момент, когда, вопреки всем очевидным сомнением, ты должен сделать этот шаг в пропасть, не оглядываясь, веря, что тебя не обманут и поймают, не отпустят. Ты должен был оберегать нашу дочь ради неё самой, а не оглядываться на Нас, потому что когда-то, когда она пришла к Нам рассказать о тебе, она поверила тебе и открылась именно с этим убеждением… Услышав последние слова матери, Хюмашах замерла, закрыла глаза и, облокотившись спиной на живую изгородь и спрятав лицо в ладони, снова горько заплакала. — И чтобы истинные лица всех стали очевидны. — Я должен был защищать султана Ахмеда, его семью. Вы убили его! — Мы должны были защитить наших сына и дочь, — всё так же спокойно ответила Сафие, несмотря на то, что ощутила, как сердце болезненно сжалось. — Ты только узнал и сразу же стал видеть в Искандере угрозу, не отрицай этого, перестал доверять ему, хотя он всё ещё был на твоей стороне, как и потом Хюмашах. Ты напал на обоих моих детей. И Мы знаем, что так всё всегда и происходит. Сомнения растут, ширятся и рано или поздно они приводят за собой палачей. Никто не давал Искандеру права на жизнь моим сыном, в этом ему отказал ещё его родной брат, он вырос только под чужим именем, Мы всё это пережили и прекрасно знаем, но он был именно что моим сыном! И Мы рады, что он захотел быть рядом с Нами! Как и со своей сестрой. Бывший янычар хотел снова что-то сказать, но, смотря на Сафие, на мгновение замолчал, как будто именно на этот миг увидел в ней что-то другое, как и тогда, когда смотрел на неё на могиле Искандера после его казни. — Ты мог просто не спасать Нас. Зачем ты сделал это? Отпустил бы Искандера, без Нашего слова он не был бы для всех шехзаде, и Хюмашах не нужно было бы бросать в пропасть, и её бы не сжигала сейчас вина. Спектакль Кёсем был настолько важнее? Зюльфикяр молчал. Почему-то у него никак не выходило сейчас признаться, что хотел сохранить Хюмашах рядом и их счастливую жизнь. Об Искандере она не должна была узнать, а со смертью матери никогда бы не смирилась, а, может быть, и не простила бы её ему… По крайней мере так он думал, но на пристани всё пошло не так с самого начала… Как и всё потом. И теперь он один. — «Заслуженно», — уколом ответило что-то внутри, но сам Зюльфикяр здесь и сейчас вновь с ненавистью посмотрел на Сафие. — Я никак только не пойму, почему Хюмашах никак не увидит вашего истинного лица, госпожа! Хюмашах ощутила, как в ней закипает ярость, и она сжала кулаки. — Она рассказала, что вы — её самая большая слабость. И вы только и делали, что пользовались этим! — Ложь! Он лжёт, матушка! — выйдя из-за живой изгороди, Хюмашах в гневе с огненной злостью смотрела на бывшего мужа, закрывая Валиде собой. — Хюмашах, доченька… — Мама, он лжёт! Не слушайте его! Да, я делилась… О, Всевышний, матушка, это было один раз! За все годы мы поссорились один раз, мы что, теперь вечно должны были это вспоминать? Я не знаю, зачем он делает это! И я никогда не обвиняла вас! Я не знаю, как можно так переворачивать мои слова! — Хюмашах снова смотрела на Зюльфикяра. — Зачем я только доверяла тебе и была такой искренней?! Уязвимой?! Сейчас я не знаю! Я доверяла тебе, а ты только всё это используешь, используешь и разрушаешь мою жизнь! — Доченька моя прекрасная, смотри на меня, — Сафие нежно взяла лицо дочери в ладони, смахивая её слёзы. — Успокойся, успокойся, неужели я могу в тебе сомневаться, Хюмашах? И кто-то может настроить Нас против тебя, доченька? — Матушка… — всхлипывая, выдохнула Хюмашах и закрыла глаза, прижав Валиде к себе. — Посидите здесь, хорошо? — тихо сказала она. — Я сейчас, матушка. Он уйдёт, уйдёт… Сафие опустилась на скамейку, закусив губу. Голова резко закружилась, действительность поплыла перед глазами, к горлу подступил ком, а голос дочери зазвучал глухо. И снова боль… Боль. Словно сердце, грудь пронзили длинной иглой. — Я говорила тебе и о годах счастья, что были у меня с мамой, об этом ты не помнишь, дорогой?! — процедила Хюмашах сквозь зубы. — В чём мотив из раза в раз ворошить прошлое? Я не понимаю и не понимала в прошлом за всем нашим общением, тебе особенно нравится доводить меня?! Ты удовольствие что ли получаешь?! Или окончательно с ума свести меня хочешь?! Довести до белого каления?! Что ты хочешь от меня?! — Нет, Хюмашах, я… — Сколько тебе ещё нужно моей боли?! Ответь мне наконец! Что ты хочешь доказать мне?! Ты хочешь, чтобы я бросила матушку, это я уже поняла, но Я НЕ ХОЧУ, ЗЮЛЬФИКЯР! И, может быть, сейчас ты это наконец-то услышишь и попробуешь, просто попробуешь начать уважать меня и слышать тоже!!! Тебе не нравится, что я — дочь, сестра, а мне не нравилось, что Кёсем приходила к нам домой и обсуждала, как надо устранить мою мать и мёртв ли мой брат, и ты тут же бежал по её проблемам, нападая на мою калфу и удобно пристраиваясь за мою спину! Но я молчала и мирилась с тем, что мне не нравится, понимая, что есть то, что важно для тебя. Я старалась сохранить наш брак. А ты, Зюльфикяр?! Я просто по умолчанию, да, должна была отказаться от всего и ото всех, кто важен для меня?! И пусть тебе будет удобно, дорогой, но где здесь я!!! Что дорого и важно мне?! Я задавала тебе этот вопрос уже, так ответь мне на него сейчас! — Хюмашах выдохнула, снова сдерживая слёзы, а Зюльфикяр потерянно молчал. Внутри всё горело огнём, дышать было тяжело. Надо позвать Хюмашах, сказать ей, чтобы она не волновалась, и Сафие сделала над собой усилие, губы чуть шевельнулись, но вместо слов была тишина, а сама она всё больше проваливалась в спасительную темноту, где было тепло, спокойно и не было боли. — Матушка, Искандер, мои сестрёнки я неоднократно говорила, что они — мои дыхание и сердце. Я потеряю их, и останется пустая оболочка без души и жизни. Тебе всё равно на это, плевать? Тебе, может быть, и было бы действительно так очень удобно, но тогда что ты хочешь от меня сейчас? Я ещё не она, я ещё жива! И я не буду строить свою жизнь без своей семьи. Я НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, понимаешь?! Это достаточная и уважительная причина, я НЕ ДОЛЖНА И НЕ ОБЯЗАНА больше ничего объяснять! Моя семья, мои родные люди мне НЕ МЕШАЮТ! Да, у нас могут быть моменты недопонимания, мы — разные люди, а не копии друг друга, но моя семья мне НЕ МЕШАЕТ, а моменты несогласия я решу, мы всегда выслушаем друг друга и решим. Мы — СЕМЬЯ! Я нужна матушке, своим сестрёнкам, она и они нужны мне! А сейчас, когда в моих руках всё рушится благодаря тебе, особенно нужны! Между мной и матушкой случился Египет. И я никак не должна была её простить, верно? Но а как же тогда всё то, что произошло между нами? Ты, Зюльфикяр, глядя мне в глаза, солгал и использовал меня, так почему по отношению к себе ты так не возмущён, как горишь ненавистью к моей матери? Почему ты ожидаешь, оказываясь и оказываясь рядом со мной, когда я сказала, что между нами всё кончено, что я прощу и должна простить тебя? Я верно понимаю всё это, что себе использовать меня ты, очевидно, разрешил? Но я не разрешала, Зюльфикяр. И моё решение, что я хочу простить и почему, а что нет! Я как-то прочитала, что в отношениях между двумя людьми есть десять шагов. И каждый должен пройти свои пять. Я знаю, сколько раз свои ко мне делала матушка, даже прежде чем я сделала свои. Мы переживаем то, что сейчас происходит, потому что она их сделала снова. Это очень важно для меня. А если вы прошли свои пять, и вас никто не встретил — разворачивайтесь и уходите… — Хюмашах горько усмехнулась. — Я делала и сделала свои шаги навстречу тебе и должна была сделать именно это. Уйти. Но в тот наш разговор, когда я, послав стражу, ещё защитила брата от тебя, я дождалась тебя и была с тобой честна, теперь я не прощу себе этого до конца своей жизни, но я всё сделала, а дальше как я могла сохранить наш брак одна? А если бы ты несколько меньше занимался проблемами Кёсем, то, может быть, у нас бы и могло остаться всё хорошо? Если бы мы вместе сражались за нас, а не я одна… Все твои шаги — ложь! И кто в этом виноват? Все, я, матушка, моя семья, но только не ты! Очень удобно снова. Но ты осознанно мне лгал, Зюльфикяр. Ни одного шага ко мне навстречу, даже в том, чтобы сказать мне правду, чтобы я не привела тебя, как оказалось, убийцу, к своей семье! Но тебе-то и нужно было именно это от меня! Ты бросил меня в пропасть, как и сказала тебе матушка, и я не могу этого забыть. Я не хочу сейчас этого забывать!!! Ты решил свои проблемы и решил всё совершенно неприемлемо для меня, я теперь не знаю, как решить свои и выбраться из руин собственной жизни, но тебе никто не мешает, включая меня. Так и оставь меня, мою матушку, мою семью наконец-то в покое! Я ни слышать, ни видеть тебя больше не желаю! МЕЖДУ НАМИ ВСЁ КОНЧЕНО! Всё, что внутри меня было связано с любовью к тебе, ты истощил своей ложью. Ты истощил меня, всё обесценив, нам больше не о чем говорить. Уходи! Я последний раз прошу тебя сделать хотя бы это для меня. И за всё это время Зюльфикяр не проронил ни слова. Ему было мерзко. Хюмашах, обернувшись, увидела Валиде, лежащую на скамейке, и на мгновенье замерла. Мир будто сузился только до этой одной скамьи и мамы. — «Она спит? Пп-правда? Я сейчас разбужу её…» — Хюмашах бросилась к матери. — Матушка! Мама, посмотрите на меня! Мамочка! Родной голос звучал словно сквозь густую пелену чего-то вязкого, липкого, но очень уютного. — Нет! Нет! Вы же могли позвать меня, матушка?! Снова родной голос, обеспокоенный, наполненный страхом. Нет, доченька, не надо бояться. Здесь хорошо. — Вернитесь ко мне! Вернитесь… Вернуться? Куда? Зачем? Здесь в темноте тихо, спокойно, легко… В следующий миг боль пронзила грудь, свет ударил по глазам, и Сафие почувствовала, как её приподняли и облокотили на себя, продолжая крепко обнимать и раз за разом встряхивать. — Нет, матушка, нет, вы будете слышать меня, я не дам вам уйти! Не дам! «Наша дочь тебя не отпускает, любимая…» Что? Голоса, её любимые голоса. Почему так плохо слышно? Открыть глаза. Открыть. — Не сдавайтесь, матушка! Прошу вас! Да, ухватиться за это родное, что ещё удерживало её в этом мире, не позволяя уйти окончательно в темноту. — Мама! Матушка! «Матушка, вы же никогда не оставите меня?» Нет, доченька, нет… Доченька, Хюмашах. — Мамочка! В её голосе слышатся слезы. Она плачет. Нет, не надо плакать, моя прекрасная доченька, не надо. Я слышу тебя. Грудь сильно сдавило, и, несмотря на все её усилия, сознание будто отказывалось возвращаться в реальность, где есть эта невыносимая боль. — Мама! — вновь позвала её Хюмашах, сильно встряхнув. С губ Сафие сорвался стон, с огромном трудом она открыла глаза. И первое, что увидела — испуганное лицо дочери, склонившейся над ней. — Мама! — уже тише повторила Хюмашах, даже чуть улыбнувшись. — Слава Аллаху! Не уходите больше, слышите? Оставайтесь со мной, сейчас придёт Эмир эфенди. Сафие медленно кивнула. И боль вновь напомнила ей о себе. — Мамочка, — Хюмашах крепко сжала руку Валиде и поцеловала её, веря, что пока она её не отпустит, матушка не уйдёт. — Не надо плакать, доченька, не надо, — сказала Сафие слабым и тихим голосом. — Не тратьте силы, матушка, потерпите, сейчас придёт лекарь. С трудом подняв руку, Сафие нежно дотронулась до щеки дочери, и в следующий же миг потеряла сознание. — Мама! Матушка! — Хюмашах осторожно встряхнула Валиде, по-прежнему не отпуская её руку. — Мама… «Матушка умрёт у меня на руках!» — пришедшая мысль ужаснула её. — «Нет, нет, этого не случится!» — повторяла и повторяла она себе.— Мама, ну откройте же глаза, мамочка! Пожалуйста, прошу вас! — Госпожа. — Эмир эфенди, помогите! Матушка не дышит! И я никуда не уйду! — сказала Хюмашах и замерла, когда лекарь поднёс зеркальце к губам матери и проверил пульс. — Госпожа, не волнуйтесь, сердце Сафие Султан бьётся, она слабо, но дышит… Стоя у постели и опираясь на бортик кровати, Хюмашах, не отрываясь, смотрела на лежащую без сознания мать. — Госпожа, мне удалось стабилизировать состояние госпожи, но я говорил, что Сафие Султан необходим покой. — Что вы хотите сказать, Эмир эфенди? Что я специально довожу матушку?! — Конечно, нет, госпожа, что вы. — Когда мама очнётся? — Надо подождать, пока лекарства подействует. — Скажите мне, когда? — дрожащим и даже где-то умоляющим голосом спросила Хюмашах. Лекарь молчал. — Уйдите. Оставьте меня с матушкой наедине. Эмир эфенди поклонился. — Лекарства я оставлю на столе, госпожа. И напишу, как их принимать. — Только не снова… Не снова… Пожалуйста, только не снова… О, Аллах… — Госпожа… — тихо обратился к Хюмашах Бюльбюль. — Вы едва стоите на ногах, вы устали… Вам нужно отдохнуть. — Не трогай меня! — Холодно отрезала она. Внезапно в коридоре раздались голоса, и Хюмашах сжала кулаки. — Не трогай… Бюльбюль. Дойдя до дверей, Хюмашах открыла их и вышла из покоев. Её трясло, перед глазами всё плыло, но, пошатываясь, Хюмашах шла к единственным дверям, которые видела перед собой. Покои Кёсем султан. — Госпожа, — поклонился Гюрбюз-ага. — Я сообщу о вас… Ничего не замечая, Хюмашах прошла мимо и, открыв двери, вошла в покои. — Госпожа, султан Осман… — Госпожа, что вы… — ничего не понимая, поднялась Кёсем. Но Хюмашах было всё равно. — Госпожа, — поклонился Зюльфикяр. В следующий же миг звонкая пощёчина обожгла щёку мужчины, как и в прошлом, когда он сообщил, что Искандер казнён. — Михримах однажды сказала мне, что рано или поздно ты захочешь всего от меня и не успокоишься, пока это всё не получишь! Я тогда ответила, что это чрезмерно, он — хороший человек, сестрёнка. Теперь я вижу истину! Ты действительно как хочешь лишить меня всего самого дорогого?! Брата, мой покой отобрал… Тебе этого мало?! Матушка… — голос Хюмашах дрогнул. — Только вчера пришла в себя. Я едва успела поговорить с ней, и вот ты снова появился рядом со мной, Зюльфикяр, и теперь она, возможно, опять умирает, я не знаю! Оставь меня уже в покое!!! — С гневом воскликнула Хюмашах, сжав кулаки изо всех сил и сглотнула, сдерживая слёзы. — Я должна была позволить тебе умереть от того яда! Зюльфикяр вздрогнул, словно от ещё одной пощёчины. — Но я слишком слабая, ты… — Хюмашах бросила взгляд на ошарашенную Кёсем. — Вы прекрасно этим воспользовались! Развернувшись, Хюмашах резко распахнула двери и быстрым шагом вышла из покоев, направляясь в покои Валиде, и как только за ней закрылись двери, закрыла глаза, на мгновенье осев прямо у дверей. Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, она пыталась обуздать бьющую её дрожь. — Госпожа, вы в порядке? — с волнением спросил Бюльбюль. — Насколько возможно, Бюльбюль. — Ответила она и, смахнув слёзы, поднялась. — Матушка? — Без изменений, госпожа. Хюмашах прошла в спальню. Подойдя к кровати, она опустилась на колени и, взяв Валиде за руку, крепко сжала её, прижав к своей щеке, и нежно поцеловала. — Не оставляйте меня, матушка… Не оставляйте меня одну… Прошу… Мама… Мамочка, прошу… Я очень вас люблю… — Хюмашах посмотрела на Валиде, а затем, опустив голову, мучительно заплакала. — Госпожа, — тихо произнёс Бюльбюль, осторожно входя в спальню. — Я понимаю, вы очень переживаете… — Ты не понимаешь, Бюльбюль! Я была чуть ли не в двух шагах от матушки… Я хотела защитить её, хотела, как лучше, чтобы Зюльфикяр не был рядом с ней, а она в это время, и я… — Хюмашах покачала головой. — Ничего не вышло… Снова… С этой проклятой пристани я каждый раз делаю что-то не так или не то! И не вовремя… Что происходит сейчас, все эти страдания матушки, я допустила это своими руками! Я не могу… Я не понимаю… Как мне верить-то себе теперь, как раньше? А боли мамы… Если бы я могла ей помочь… — Посмотрев на Валиде, Хюмашах приложила руку матери к своему сердцу. — Я бы отдала своё… — Госпожа, думаю, для Сафие Султан куда нужнее, чтобы вы были рядом. Она вернётся к вам, госпожа. Посмотрев на Бюльбюля, Хюмашах чуть улыбнулась. — Спасибо, что сказал мне это, Бюльбюль. Спасибо. Дальнейшие слова были бы излишними, и Бюльбюль с поклоном вышел из комнаты. — Госпожа. Продолжая сидеть на подушках у постели матери, держа её за руку, Хюмашах, в конце концов, опустив голову на руку, задремала. И постепенно после тяжёлой ночи и всех волнений утра она погрузилась и в более глубокий сон. А проснулась она, когда почувствовала нежное прикосновение к своей щеке, как будто лёгкий ветерок коснулся её лица. Сквозь сон Хюмашах улыбнулась. — Матушка… — тихо прошептала она и тут же открыла глаза. — Матушка? Подняв голову, Хюмашах расцвела улыбкой, Валиде с мягкой улыбкой и тёплым взглядом, который словно проникал ей в сердце, смотрела на неё. — Матушка! — сжав руку Валиде, которая по-прежнему не отпускала, Хюмашах поднесла её к своим губам и трепетно поцеловала. — Как вы себя чувствуете? Что-нибудь болит? — Нет, моя прекрасная доченька, всё хорошо. — Хвала целебным рукам Эмира эфенди, — произнесла Хюмашах, снова целуя матери руку и мысленно вознося молитву Аллаху. — Мы, кажется, собирались позавтракать, Хюмашах? Но уже скорее пообедать, правда. Не сдержавшись, Хюмашах рассмеялась, снова поднимая взгляд на Валиде. Сейчас она была очень счастлива. — А сколько прошло времени? Сафие посмотрела на песочные часы, стоящие на столике. — Около двух часов, сейчас двенадцать часов дня, чуть больше. — Что ж, я с радостью и позавтракаю с вами, и пообедаю, и поужинаю, — с озорным огоньком в глазах Хюмашах смотрела на Валиде. — Вы вообще никуда не денетесь от меня, мама! — приподнявшись, Хюмашах чмокнула Сафие в щёку. И, слыша, раздавшийся в спальне смех, осторожно подошедший к дверям Бюльбюль мягко улыбнулся. Мать и дочь сидели за низким столиком, Хюмашах с любовью смотрела на Валиде. Как же ей было хорошо здесь и сейчас, спокойно, словно она и матушка вернулись в её детство. Мама тепло смотрела на неё, и Хюмашах рассмеялась. — Что, доченька? — Вы рядом со мной и весь обед смотрите на меня с улыбкой, матушка, и это так согревает мне сердце. — Хюмашах, опустив взгляд, продолжала мягко улыбаться. — Как в детстве… Мы уже давно так… — Хюмашах вновь подняла взгляд на Сафие. — И, как и тогда, вы хотите меня о чём-то спросить, а я должна вам что-то рассказать. Тогда это были разные книги, что мне говорили учителя, иностранные языки, и я была очень счастлива. Как сейчас. — Ты слишком хорошо Нас знаешь, доченька. — У меня были годы для этого, мама… — Хюмашах нахмурилась, видя, как улыбка матери стала скорее грустной. — Что, матушка? — Спросила она с тревогой. — Когда ты последний раз ела, Хюмашах? Хюмашах, задумавшись, пожала плечами. — Не помню, матушка, наверное, будет честнее ответить вам, что когда-то в другой жизни. — Хюмашах опустила взгляд. — Там же, где остались наши завтраки… — Мы можем завтракать каждый день, доченька. Хюмашах улыбнулась, но в этот раз улыбка тоже вышла грустной. — Я буду очень рада, матушка, но в прошлое всё равно вернуться невозможно. Я больше не ребёнок, — Хюмашах протянула руку Валиде, и та сжала её. — Но вы по-прежнему моя мама. Вы почти ничего не съели. А ведь мутанкана — одно из ваших любимых блюд. — Я не голодна, доченька. И Сафие хотела убрать свою руку, но Хюмашах её не отпустила. — Матушка, как я сказала, я больше не ребёнок, чтобы вы убеждали меня в законах жизни. Но я должна знать, что вы не сдадитесь просто так, что вы будете бороться и верить, верить вместе со мной, пока есть даже самая маленькая надежда, я не отпущу вас. Потому что… Во всём этом кошмаре мне нужно знать хотя бы то, что я сделала всё возможное. Всё, что я могу ещё сделать. Мне нужна эта надежда, матушка. Как только мы закончим этот обед, вы примите лекарства… Сафие кивнула. — Как же Мы были бы несчастны, — тихо сказала Сафие, с нежностью смотря на дочь. — Что? О чём вы говорите? — спросила Хюмашах, всё ещё не отпуская руку матери. — Если бы ты не вернулась, доченька. Хюмашах сжала руку Валиде. — Зачем же думать о том, что никогда бы не произошло, матушка? Возможно, пришедшее в Египет письмо от человека, которого я сейчас предпочла бы не знать, меня и несколько поторопило, но я бы приехала… — Хюмашах мягко улыбнулась. — Можете мне сейчас не верить, но я собрала свои вещи за несколько недель до письма и даже ещё до того, как вы написали о Фахрие… — Хюмашах пожала плечами. — Потом я их разобрала и… Снова собрала, и снова… А потом вы сообщили мне о смерти сестрёнки. Мне снова нужно было всё собрать. И почти сразу пришло письмо уже не от вас… — Ты была Нам нужна, моя прекрасная доченька, и ты приехала. — Да, конечно, я не собиралась ни бросать, ни оставлять вас одну, матушка. Но я приехала и обняла вас не из-за писем. Меня вернула тоска по вам, а горькие письма только чуть меня опередили и только сделали первый шаг легче. Они могли бы вообще не прийти, и я была бы счастлива приехать и увидеть снова сестрёнку, если бы их не было совсем, и обнять вас, оставив это прошлое в прошлом. Я устала скучать по вам, матушка. — Хюмашах… И Сафие почувствовала, как дочь снова сжала её руку. — Нет, матушка, не надо. Зачем нам снова возвращаться в это прошлое? Я всё уже вам сказала, с тех пор ничего здесь между нами не изменилось. У нас ещё есть наше настоящее. Я здесь, я держу вашу руку… — И Мы очень благодарны тебе, доченька, моё бесценное сокровище. — Как и я вам сейчас, матушка… — Хюмашах сглотнула, стараясь не заплакать. — Я знаю, как виновата перед вами. — Ты ошиблась, доченька, а прошлое — Наша вина. — И вы думаете об этом? — Хюмашах посмотрела на Валиде, а затем трепетно поцеловала её руку. — Это не совсем так… Я много думаю в последнее время, вспоминаю, вижу. Я совершила ошибку. И это её я хотела забыть и так хотела от неё сбежать… Зюльфикяр первым оказался рядом со мной, и его взгляд, когда я только увидела его… На следующий день он был рядом, когда я только ехала к вам в башню, а я очень нервничала, как бы ни показывала этого. И после так и оказывался рядом, я подходила к нему, мы разговаривали, он снова смотрел на меня. А я была так счастлива, что вернулась, что снова дома и с вами, и тут новое чувство, и я поверила, что я построю свой маленький мир, начну новую счастливую историю, а старое исчезнет совсем и навсегда. Что действительно, как не хотела видеть, как я ошибаюсь… — Хюмашах снова сглотнула. — К такому нельзя подготовиться, перестань себя казнить, моя прекрасная доченька, за чужие подлость и обман. — У меня было время всё увидеть, мама, признать и не жить в красивой, но иллюзии своего благополучия. У меня был второй шанс. Я опоздала увидеть истину, моя ошибка из прошлого догнала меня и в настоящем. — Что? О чём ты говоришь, доченька? Хюмашах снова поднесла руку матери к своим губам. — Я расскажу вам позже, мама. А сейчас время десерта, давайте закончим обед, и вы примите свои лекарства. После обеда Сафие полулегла на диван. Хюмашах села рядом. — После нашей ссоры, матушка, Фатьма настаивала на том, чтобы я поговорила с вами снова. Сейчас я думаю, она была права. Мы могли бы всё решить, мне нужно было ещё раз попробовать, но я была очень обижена на вас. Впервые за все годы вы совсем не услышали меня. Я была даже зла. Но уже в Египте снова остаётся эта фраза, матушка, мне нужно было ещё раз попробовать. И просто вернуться. Вы бы не отпустили меня снова. И между нами осталась бы только эта одна маленькая ссора и слова, что мы друг другу сказали и не сказали, и я бы очень быстро это всё забыла. Я уже скучала по вам и быстро остыла. Но и впервые в жизни я не хотела делать этот первый шаг. Но когда приехал Бюльбюль, мне нужно было сделать только одно — в тот же день сесть в карету, а затем побежать к вам навстречу и обнять. И в тот же миг этот прошедший год остался бы в прошлом навсегда. Снова только ссора, матушка, и забыть её было бы очень легко. Я вернулась бы очень счастливой, поздравила бы Михримах с браком, увидела бы снова сестрёнок… — Хюмашах сжала руку матери, будто ища в ней сил. — Я не знаю, почему я этого не сделала, матушка. Я думаю об этом, но не могу найти ответ, или боюсь его найти. Я приняла решение, я помню свои ощущения счастья и предвкушения встречи, я соскучилась по вам, сестрёнкам, но я его не исполнила. Я опоздала на один день, и именно этот день я потом хотела всеми возможными способами будто вырвать из себя, убежать от него, и день растянул Египет ещё на три года. Я очень злилась тогда… — Хюмашах посмотрела на Валиде. — Не на вас, матушка, хотя на вас, но на себя! — Хюмашах сглотнула, сдерживая слёзы. — Как и сейчас, я была виновата, но если сейчас мне и не на кого злиться, кроме себя, я запуталась между правдой и ложью, тогда злость на вас была даже исцелением. Наверное, год я переживала только один этот день, матушка, снова и снова. Время и окружающая жизнь как остановились в нём. Помню только, как Фатьма снова и снова оказывалась рядом со мной. Я попросила её никогда и ничего никому не рассказывать. Она — прекрасная сестрёнка. А когда всё внутри меня успокоилось, и в один момент я просто и резко осознала, что не то что скучаю, а я тоскую по вам. И сделала те самые свои пять шагов, пришла на середину этого символичного перекрёстка, уже вот собираясь приехать, вы справедливо уже перестали ждать меня. И я замерла, не понимая, что дальше. Мы просто перестали друг друга слышать, говорить, остались только формальные письма, и мне всё казалось, что эта невидимая нить нашей связи с друг другом в эти два года до моего возвращения разорвётся совсем! — Хюмашах мягко улыбнулась. — А она удивительным образом, оказывается, становилась только сильнее. Мне нужно было тогда и с ещё большей очевидностью, чем ранее, просто пойти дальше, и пусть были бы не пять шагов, а все десять моих. Но в конце, дома, вы ждали меня. Вы приглашали меня на праздники, писали о коронации Ахмеда. Конечно, на неё я вряд ли могла бы приехать. Из-за злости я бы ещё наговорила вам всякого, что не было бы правдой, и о чём бы я потом очень жалела. Но позже Фатьма говорила мне о Фахрие, что ей одиноко, и я… — Хюмашах опустила взгляд. — И я действительно могла бы, мама. Сейчас я это очень хорошо чувствую… — Хюмашах закусила губу, сдерживая слёзы, но чувствуя, как они предательски потекли по щекам. И Сафие нежно дотронулась до лица дочери, бережно смахивая их. — Поэтому простите, матушка, что я опоздала и здесь. Как я и сказала, я не знаю ответа, почему, а скорее знаю, просто очень боюсь в нём себе признаться. — Хюмашах снова смотрела на Валиде и сжала её руку. — Я ведь слышала, что Фатьма хочет мне сказать и говорила, что я могла бы помочь, но… Я не предала значения серьёзности того, о чём она мне говорит. Да, есть проблемы, но мама и Фахрие справятся. А мне страшно, я ещё боюсь совсем разорвать эту нашу невидимую нить. Я пропустила мимо опасения Бюльбюля, не предала значения, кстати, уже здесь это случилось снова, и я не заметила, как Зюльфикяр мне снова и снова лжёт. Это одна ошибка, мама, снова и снова. Почему? Я не отвечу сейчас… — Хюмашах, моя прекрасная доченька… — Я потеряла младшую сестрёнку, Искандера… Вы потеряли сына. Я… Могла бы несколько раз вернуться, и вам бы не за что было чувствовать свою вину передо мной. Подумаешь, мы поругались, мама. Я бы в тот же день это забыла, как и весь Египет. И забыла, как только обняла вас, прижала к себе, забыла. Ничего страшного, прошло. Но тот один день остался со мной навсегда. Сафие, едва сдерживая слёзы, смотрела на дочь. — Что же тогда произошло, доченька? Хюмашах грустно улыбнулась и поднесла руку матери к своим губам. — А вот об этом я вам не расскажу, матушка, или может быть когда-нибудь, но это моё прошлое, и между нами стоять оно не должно. Я не хочу этого. Тем более сейчас. Вы должны знать только одно, мама, я вас простила. У вас нет никакой вины передо мной. Надеюсь, мы больше не вернёмся к этому в нашем настоящем. — С этими словами Хюмашах нежно поцеловала Сафие в щёку, обняла и положила голову на грудь матери, снова слушая биение её сердца. — Я немного устала, матушка… — тихо сказала Хюмашах. Сафие ласково провела рукой по волосам дочери. — Отдыхай, моя прекрасная доченька, отдыхай, — сказала она с нежностью. Глаза закрывались сами собой, и Хюмашах чувствовала, как всё больше проваливается в сон. Страх, сжимавший её сердце, нет, не исчезал совсем, но отступал, позволяя расслабиться и спокойно дышать. Она сейчас обнимала маму, слышала её сердцебиение, и всё остальное пусть на этот миг, но становилось неважным. — «Мамочка, огонёк очень красивый, правда», — она маленькая девочка в объятиях матушки показывает ей на камин. — «Да, моё сокровище…» — обнимая и целуя в щёку, отвечает ей мама. А она улыбается и смотрит на свои светлые волосы, а затем с восторгом — на маму. Как у неё. Она похожа на матушку, и её улыбка становится только сильнее. Она счастлива… И Хюмашах уснула.