Воспоминания

Открыв двери, Хюмашах вошла в покои матери. Она стояла у окна, и её гордая фигура выделялась тёмным силуэтом на фоне темноты комнаты и неяркого света зажженных факелов. — Матушка… — Прошептала Хюмашах, обнимая Валиде и нежно целуя её в щёку. После этого мама всегда улыбалась, и она чувствовала растекающееся на сердце тепло. Но сейчас холодный взгляд матери словно ударил её, и Хюмашах отступила на шаг, чувствуя, как мама отстраняется от неё. — Что вы делаете?! И кто вы? Мы вас не знаем. — Что?! — Хюмашах показалось, что она забыла, как дышать, отказываясь верить тому, что услышала. — Матушка… Вы… Вы шутите? Вы решили подшутить надо мной? Это жестокая шутка, мама! — Не называйте Нас так. И нет, я не шучу. Вы мне не дочь. Перед глазами всё поплыло, ноги подкосились, и Хюмашах рухнула в стоящее рядом кресло, чувствуя стоящий в горле ком. В голове стучала пульсирующая боль, и стало холодно. Почему так холодно? Дрожащими руками Хюмашах дотронулась до своих висков и закачалась. «Не дочь… Не дочь». Как это возможно? Что происходит? — Что происходит? — растерянно повторила Хюмашах вслух мучающий её вопрос. И с болью посмотрела на Сафие. — Что это за кошмар? Это не может быть правдой, не может… Мама, мамочка… — прошептала Хюмашах умоляющим голосом. Но родной взгляд прекрасных голубых глаз больше не смотрел на неё с теплом. Он оставался ледяным. Хюмашах закрыла глаза. В её сердце будто воткнули несколько острых игл. — Вы… Вы делаете это специально… Вы злитесь на меня, да? Вы злитесь на меня за то, что произошло… Вам больно. Вы не могли разлюбить… Забыть меня за один вечер… Через боль Хюмашах поднялась и сделала несколько неуверенных шагов. Подойдя к матери, она потянулась к её руке, боясь, что матушка отстранится, но нет. Хюмашах почти незаметно улыбнулась и с нежностью дотронулась до руки матери, взяла её в свои, поднесла к своим губам и трепетно поцеловала. — Вы не помните этого, матушка? Ещё вчера я разговаривала с вами. Мы говорили с друг другом. — Не называйте Нас так… — Вы — моя мама, я — ваша дочь, я могу и буду называть вас своей Валиде! Это вы перестаньте говорить со мной на «вы», как будто мы не знаем друг друга! Это уже не смешно… Это совсем не смешно, Валиде! — Но Мы действительно вас не знаем, — холодно ответила Сафие, забирая свою руку из дрожащих рук Хюмашах. — У Нас есть сын, но нет дочери. — Сын… Но… — Её била дрожь, а слёзы струились по щекам. Ком в горле не давал нормально говорить, сделать вдох. Хюмашах задыхалась. — «Её мама сошла с ума, потеряв Искандера… Это такая защита, её наказание? Или она сама сошла с ума, потому что её мама не могла быть такой безжалостной и говорить ей всё это. Ей больно, конечно, больно…» — посмотрев на Валиде, Хюмашах попыталась снова обнять её. — Я люблю вас, мама. Мы пройдём через эту боль вместе… — прошептала она, но Сафие отстранилась. — Нет, нет… Это не может быть правдой, не может быть… — сквозь всхлипы шептала Хюмашах, чувствуя, как сейчас упадёт, и рухнула назад в кресло. Раздавшийся стук в дверь прервал их. В покои вошёл Искандер. — Брат… — прошептала Хюмашах в изумлении. — Искандер, братик, ты жив! — Она поспешила к брату, чтобы обнять его, но замерла увидев его взгляд. Он смотрел на неё… Не так, будто видел впервые в жизни, но зло и даже безжалостно. — Матушка, — подойдя к Сафие, Искандер склонил голову, целуя руку матери и поднося её ко лбу. — Сынок, мой бесценный львёнок, — с нежностью произнесла Сафие. И её взгляд, её тёплый взгляд. Хюмашах почувствовала, как в ней поднимаются… Злость. Обида. Боль. Мама и брат так общались с друг другом, как будто её здесь не было совсем. Хюмашах закрыла глаза и сжала кулаки, чувствуя, как продолжает дрожать. — «О, Всевышний», — прошептала про себя она. — «Я ревную? Брата к матушке?» — Хюмашах встряхнула головой, стараясь взять себя в руки. — «Нет, это какой-то непрекращающийся кошмар». — Она снова опустилась в кресло, дотрагиваясь до своих висков. — Вообще-то умные книжки говорят, что старшим детям как раз свойственна ревность. — Раздался тихий голос. Хюмашах подняла голову, увидев Михримах, сидящую за соседним креслом. — Михримах, сестрёнка… Ты-то хоть говоришь со мной, а не смотришь зло или сквозь меня. — Соперничество, конкуренция с младшими, которые теперь получают то внимание родителей, раньше принадлежащее только им. И, может быть, вражда… — Что? Какое соперничество… Вражда. О чём ты говоришь? О каких-то боевых действиях, а не семье. И мы разве враги с тобой, сестрёнка? — Помнишь, наша сестра об этом рассказывала, в Старом дворце они не очень ладили с друг другом. И на контрасте я тогда попросила у тебя покататься на Ангеле, и ты сразу разрешила, вообще без сомнений. — Ты — моя сестрёнка. Я знаю тебя, люблю тебя. Ты захотела прокатиться на моей лошади. Почему я не должна была разрешить тебе? — Да, ты всегда была исключением среди старших сестёр. Держала нас на руках, была рада нашему рождению, вообще нам. И искренне делилась с нами всем: своим временем, советами, всем, что ты могла дать и принадлежало тебе. Я спокойно каталась на Ангеле, мы стали с ним друзьями, а помню, я была ещё маленькой, но я очень хотела подарить матушке красивую открытку, а каллиграфия у меня никак не выходила. Я никак не могла вывести этот иероглиф, означающий пожелание здоровья, и хотела уже всё разорвать. Ты обняла меня, поцеловала и взяла меня за правую руку, и мы вместе вывели его. И затем, вручая его матушке, видя, что ей понравилось, я хотела рассказать, что ты мне помогла, но ты меня, как специально, опередила и спокойно, с тёплой улыбкой сказала, что всё сделала я. Я чувствовала себя тогда чуть ли не королевой вечера, как, вспоминая Фахрие, когда однажды на один из праздников она принимала поздравления, сидя на троне, на коленях отца. — Это был твой момент для мамы, сестрёнка. — Ты не ревновала ни отца, матушкой, её любовью вот делилась. — Я была на руках отца, когда мы встречали проходящие корабли в Жемчужном павильоне… — Да, я и Фатьма, мы были там с тобой уже позже… — И они салютовали нам, мне, как папиной принцессе. А матушкой… Что значит делилась, Михримах? Мама не вещь, чтобы я ею делилась. Она — наша Валиде. — Она очень любит нашего брата, ты не замечала, что сильнее? Хюмашах посмотрела на брата и маму, которые продолжали тепло общаться. Их с Михримах они просто не видели. — Матушка тяжело обретала нашего младшего братика и боялась за него. А я — это я, и Искандер не смог бы отобрать у меня маму и мою связь с ней, никогда! — Да, да, Хюмашах, ты настолько наполнена этой любовью, что всегда сыта, и тебе легко делиться, но вот сейчас, выходит, отобрал. Мама тебя не замечает, тебе больно, ты едва сдерживаешь слёзы, и ты чувствуешь то, что чувствуешь. Да, это твоя ревность. — Но врагами вы мне не будете, Михримах, моя любимая сестрёнка. Никогда, — сквозь боль, что сжимала её сердце тисками, сказала Хюмашах, отводя взгляд от матери и брата, но на соседнем кресле никого не было. — «Да что происходит сегодня?» — Она точно сходит с ума. Усилием воли Хюмашах тяжело поднялась. — Искандер, мой храбрый брат, братик, ты совсем не поговоришь со мной? Холодный взгляд поднялся на неё, но Хюмашах видела, что брат по крайней мере знает её, а это уже что-то, её надежда. — Брат, Хюмашах? — процедил Искандер со злостью. — Да, да, ты помнишь меня, ты помнишь! — Хюмашах повернулась к Сафие. — Матушка, видите, Искандер — мой брат. Я — ваша дочь, вы — моя мама! — Да, я помню, помню. Ты привела ко мне своего мужа, этого пса — Зюльфикяра! И хотела убить меня! — Хотела убить?! Что ты такое говоришь, Искандер?! Зюльфикяр обманул, солгал и подло использовал меня! Мама! — Хюмашах обернулась к Сафие, ища в ней поддержку и защиту. — Неужели вы тоже верите в это?! — Хюмашах. Услышав своё имя, Хюмашах почувствовала, как в неё словно вдохнули жизнь. — Мама! — сжав руку матери, Хюмашах крепко поцеловала её, а затем прижала её к своему сердцу, которое билось как сумасшедшее. — Мамочка! Я люблю вас, я так вас люблю… — Ты можешь уйти, ты, наконец, свободна от Нас. — Вы не слышите меня? Я говорю, что люблю вас, а вы прогоняете меня?! — Да, и Мы больше не будем мешать тебе жить и быть для тебя ношей… — О чём вы говорите?! Вы — моя мама! Какая ноша?! Я — ваша дочь, доченька! — Отныне и всегда ты можешь делать всё, что хочешь… — Я хочу быть тем, кто я есть! Я хочу быть вашей дочерью! — Почему ты так сражаешься за меня? Сопротивляешься? — Что значит почему, мама?! Вы не слышите меня?! Я люблю вас! Люблю! — Я тебя освобождаю… — От чего, матушка?! От кого?! От себя?! Вы сами слышите, что мне говорите?! И что мне предлагаете?! Я не узнаю вас, вы просто отказываетесь от меня! Освободите меня? И тем самым отберёте себя у меня? Как я могу желать свободы такой ценой? Вы как можете мне этого желать?! — Хюмашах тяжело дышала. — Я достаточно свободна, я знаю, кто я и ради… Каких людей бьётся моё сердце. Абсолютная свобода в одиночестве мне не нужна. Я не хочу её и никогда не захочу! — Хюмашах посмотрела на брата. — А ты, Искандер, ты разве не говорил мне, как одиночество может быть тяжёлым. Что вы делаете сейчас со мной? Весь сегодняшний вечер я не понимаю… — Между нами было плохое… — Это вы так помните? Я вспоминаю хорошее: наши вечера у камина, беседы, прочитанные книги, истории, завтраки, прогулки в саду и верхом, наши встречи в Старом дворце. — Хюмашах сквозь слезы улыбнулась. — Вы рассказывали мне, как я делала свои первые шаги, держа вас за руку, как первый раз сказала: «Мама», и вы улыбнулись. Вспоминая об этом, рассказывая мне, вы тоже улыбались. И плохое происходит сейчас, за весь этот разговор вы ни разу не назвали меня дочерью, вашей доченькой. Так давайте закончим и прекратим это плохое. Я люблю вас, матушка. Я люблю вашу улыбку и знаю, что вы любите меня! — Не любишь. — Люблю! Очень сильно люблю! Вы разрываете мне сердце, матушка! Нет… — тихо прошептала Хюмашах, наблюдая, как мама отстраняет её от себя. — Я люблю вас! — Может быть, когда-то у меня и была дочь, и вы её даже напоминаете. Мы знали, что она никогда не разочарует нас. Но… Наш сын уже всё сказал. Мы не помним ничего из того, что вы говорили, ничего этого не было. Не приходите больше сюда! И не подходите ни ко мне, ни к моему сыну! Особенно к моему сыну. — Нет… Мама… Матушка… Нет… Искандер… Брат… Нет… Я же не виновата, мамочка, — глотая слёзы, говорила Хюмашах. — Зюльфикяр обманул, он обманул меня… Я поверила ему, я… Любила его, но я не виновата в том, что вы говорите. Я люблю вас! Люблю вас всем сердцем! Мама, Искандер! Почему вы не слышите меня! Мама! Искандер! Посмотрите на меня! Прошу… Мама… Матушка… — Хюмашах, дрожа, обессиленно упала на колени, ощущая себя словно за каким-то непробиваемым стеклом. Её мама и брат были перед ней, сидели, общались, улыбались, но они не слышали её. Она не существовала для них, хотя была от своих родных и самых любимых людей в двух шагах. И она плакала. — Ты, Зюльфикяр, ты забрал у меня их… Ты… Ненавижу тебя… Ненавижу тебя! Вся моя вина, что я открыла тебе своё сердце, я верила тебе как самой себе, а ты обманул, предал, использовал меня. Использовал! Двери с грохотом распахнулись, и Хюмашах почувствовала, как её с огромной силой стало уносить. И каждая последующая волна этого ветра делала её всё дальше и дальше от её любимых людей. — Нет! Мама! Матушка, услышь меня! Удержавшись за проём, Хюмашах отчаянно боролась и сопротивлялась, не давая окончательно вытолкнуть себя из комнаты, но она уже была вымотана и всё больше чувствовала, как устаёт, борясь с этой стихией. Обернувшись, Хюмашах в ужасе посмотрела вниз. Её выкидывало не в коридор дворца. Под ней разверзлась чёрная пропасть, что находилось в её глубине, было не видно, ничего, кроме темноты. И она висела, замерла на её краю, держась из последних сил. — Мама… Матушка… Помогите мне… Услышьте меня… — со слезами на глазах Хюмашах смотрела на своих родных людей. — Мама… Искандер… — чувствуя невыносимую боль, словно во всём теле, Хюмашах снова втолкнула себя в покои. — Я нуждаюсь в вас… Вы мне нужны… Я люблю… — говорила Хюмашах, продолжая сопротивляться и чувствуя, как ещё немного и потеряет сознание. — Удивительно, Хюмашах, как много в тебе душевной силы. Как ты стойко сейчас сражаешься… Не сдаёшься. Хюмашах, встряхнула головой, приходя в себя, и, собравшись с силами, вновь толкнула себя в покои. А пронизывающий ветер, казалось, только набирал мощь. — Михримах, сестрёнка, ты здесь? — с надеждой спросила Хюмашах, оглядываясь по сторонам, но сестры нигде не было видно. Лишь голос доносился издалека. — Мы так важны для тебя? — А ты сомневаешься? Вы мне дороже жизни, Михримах. Матушка, Искандер, ты, Фатьма… Вы и есть моя жизнь! Мне нужно чувствовать вас рядом, чтобы дышать, чтобы быть сильной. Помоги мне, сестрёнка, я больше не могу… Дай мне руку. Я верну матушку! — Матушку вернёшь, но Искандер — иллюзия, Хюмашах. Ты уже теряешь нас или вот-вот потеряешь. — Нет… — Да! — Холодно продолжала Михримах. — Искандер мёртв, его больше нет. Матушка больна, она умирает… — Я её спасу… — Нет, не сможешь, ты не всесильна, и я не хочу больше знать тебя. Не хочу, нет у меня больше сестры! Хюмашах вздрогнула словно от удара и скривилась, чувствуя, как сердце сжалось от боли. — Нет, не говори так, не говори… Михримах… Я люблю тебя… Я люблю вас всех… Очень люблю… — Перестань, Михримах, хватит, — донёсся откуда-то издалека тихий голос Фатьмы. — Я прошу тебя… — Не обманывай себя, Хюмашах. Ты предала нас! — Нет! — собрав все силы, выкрикнула Хюмашах, продолжая бороться. — Никогда! — Ты виновата! — Да… — прозвучал тихий, усталый голос. — Я виновата… Виновата, что поверила, доверилась… Но я не предавала… — Сквозь всхлипы говорила Хюмашах, дрожа. — Я не могла… Я никогда этого не сделаю и не сделала! Он спрятался за меня… Он обманул меня… Солгал… Я бы никогда не позволила… Ему пришлось бы действительно убить меня… — Хюмашах с болью посмотрела брата и Валиде. — Ты хочешь этого, Михримах? Чтобы я умерла? — Ответом была оглушающая тишина. — Я бы и сама сделала это… Ты думаешь, мне нравится то, что происходит?! Думаешь, я этого хотела?! Я теряю матушку, матушку! Я мучительно умираю изо дня в день… Из минуты в минуту… Каждый час с того самого взрыва и этой проклятой пристани! Это не одна смерть, которая стала бы для меня милосердием. Я привела к своему брату убийцу, я видела, как огонь забирает его у меня, я смотрю, как матушка страдает от болей, и всё это из-за меня! Если бы я могла, я бы вырвала своё сердце, но я не могу, сестрёнка… Не могу… — Ответом Хюмашах по-прежнему была тишина. — Ты тоже оставила меня, Михримах? — Хюмашах смотрела на матушку и брата, которые продолжали тепло общаться с друг другом. — Мама… — охрипшим голосом прошептала Хюмашах, с трудом поднявшись на ноги, но уже в следующее мгновение она снова упала на колени. — Помоги… Мама… Мамочка… — Сквозь боль и слёзы Хюмашах улыбнулась. — А я помню каждую улыбку, Михримах. Как первый раз ты мне улыбнулась и заснула у меня руках… Все наши совместные моменты, между нами, сестрёнками, с тобой, с Фатьмой… Я была счастлива… Мы были счастливы… Неужели сейчас это перестало быть ценным? Михримах… Сестрёнка… Ты, конечно, вправе злиться на меня, но твои слова безжалостны. Почему? — Не знаю, Хюмашах, этот вопрос нужно задать тебе. Ты видишь свои страхи, — Михримах опустилась перед Хюмашах на корточки. — Посмотри вокруг, просто посмотри, не чувствуй! — Михримах… Страхи? — Хюмашах огляделась. — «Конечно, страхи»… Мы во сне? Мне всё это снится? — В твоём сне, Хюмашах. — Всё, чего я боюсь. — Значит, ты боишься, что я нападаю… Не сопротивляйся, Хюмашах. Слушай мой голос. Тебе нужно ответить на вопрос: «Почему?» А Фатьма — защита… Хюмашах скривилась от боли. В висках невыносимо стучало. — Просто ответь, Хюмашах, посмотри на меня и ответь. Не защищай меня! Видишь, я здесь. Ты можешь видеть меня. — Фатьма написала мне… Ты молчишь, Михримах. Эта неизвестность… Лучше бы ты уже разозлилась, прямо высказала мне всё… Что ты предупреждала, а я… Назови сама, как хочешь. И я верю, что мы бы преодолели это. Ты позволила бы мне это, сестрёнка, — смотря на Михримах, Хюмашах снова сквозь слёзы улыбнулась. — Я знаю твоё сердце. Но ты молчишь. И я не могу понять, насколько ты злишься? Между нами тоже всё поздно? И да, мне страшно. В тот же миг двери покоев захлопнулись, чёрная пропасть исчезла, и Хюмашах выдохнула. — Отлично, Хюмашах, — тихо сказала Михримах. Ветер на мгновение стих, но тут же стал подниматься вновь. — Ты ничего мне не скажешь? Михримах, сдерживая слёзы, молча смотрела на сестру. — Не хочешь говорить, снова. Есть и ещё причина, правда, Михримах? Между нами что-то происходит… А я думала, несколько лет назад мы всё решили… — Знаешь что? — Михримах протянула сестре руки. — Достаточно слушать этот голос в голове… Давай, поднимайся. Хюмашах сжала руки сестры, давая себя поднять, и в то же мгновенье ветер затих. Стало тихо. — Михримах, сестрёнка… — Хюмашах с облегчением опустила голову на плечо сестры. — Это ты… Прости, прости меня… — Да, это я, Хюмашах. — Михримах осторожно заключила сестру в объятия, чувствуя, что она едва стоит. — Но что ты здесь делаешь? Как? — Я вообще-то сплю у себя дома, так что понятия не имею. Хюмашах расслабленно чуть улыбнулась. — Это ты, действительно ты… Помоги, помоги мне, сестрёнка… Верни меня к матушке… — продолжала шептать Хюмашах. Продолжая держать сестру, Михримах открыла двери покоев, осторожно посмотрев в чёрную бездну. — Почему-то я всё время оказываюсь с тобой на краю какой-либо пропасти. — Когда это ещё было, сестрёнка? — В моём сне. — Мы там ссорились? — Не совсем, но… Сейчас не сопротивляйся, Хюмашах. — Хорошо. Мне нужно сделать туда шаг. Или позволить это сделать тебе, я поняла… — отстранившись, Хюмашах спокойно встала на краю пропасти. — «Ты замечаешь это?» — услышала Михримах внутренний голос. — «Что?» — «Мы видели, как Хюмашах сражалась и сопротивлялась до этого, но как только она узнала тебя, смотри, она совсем не защищается и перестала делать это. А ведь ты собираешься сбросить нашу сестру в пропасть…» — «Эй, я собираюсь вернуть её в реальность!» Это и есть выход, Хюмашах. Я верну тебя в реальность, к матушке. Мои слова звучат странно, знаю. — Нет, всё нормально. Я верю тебе. — Хюмашах дотронулась до висков, закрывая глаза. — Голова очень болит. Но какое «но» есть между нами, Михримах? Из прошлого… —Хюмашах продолжала тереть виски. — Я не понимаю… — «О, Всевышний…» — «Да, даже во сне наша сестра прекрасно слышит, что именно ты говоришь». Михримах приблизилась к сестре, беря её за руки. И Хюмашах подняла на неё свой взгляд. — Когда оказываешься рядом с тобой, Хюмашах, вот как сейчас, то ты и не представляешь, насколько ты обезоруживаешь. Своей искренностью, своим сердцем. Все баррикады рушатся. С тобой просто хочет быть и быть рядом. — Говорила Михримах, видя, как сестра улыбнулась. — Но расстояние каждый раз ставит и оставляет некоторые вопросы… Но сейчас определённо не время для них. — Что? Подожди, подожди, Михримах. Какие вопросы? Что я сделала? — Ничего, Хюмашах, ничего. Это просто вопросы… — Последнее, что Хюмашах услышала, и… Она чувствовала, как падает, падает и падает, пока, наконец… Хюмашах вздрогнула, как будто её с силой толкнули. Да, Михримах. Я люблю… Вы нужны мне… Мама… — Матушка… Михримах… Мама, прошу… Я здесь. Сестрёнки… — Проснись, моя прекрасная доченька, проснись… — Мама! — Хюмашах открыла глаза. Её сотрясала дрожь. Даже озноб. — Тише, Хюмашах, тише, всё хорошо, — слышала она нежный и родной голос матери. — Матушка… — Хюмашах посмотрела на Сафие, ловя её тёплый и любящий взгляд. — Тише, моя прекрасная доченька, тише, успокойся, ты вся дрожишь… — взяв плед, Сафие укрыла им Хюмашах, заключая её в свои объятья. — Вы… Вы… Вы… — задыхаясь, Хюмашах никак не могла сделать полноценный вздох. — Хюмашах, не пугай Нас… — Нет… Нет… Всё в порядке… Матушка… Дайте мне несколько минут… — Дыши, дыши, моё сокровище, всё хорошо. — Сафие нежно гладила дочь по волосам и спине. — Ты спокойно спала, но потом начала очень беспокоиться. И сейчас так дрожишь… Тебе приснилось что-то очень плохое? Ты так звала меня и родных. — Матушка… Матушка… — Хюмашах тяжело сглотнула. — Вы… — Хюмашах, доченька, мне позвать лекаря? — Нет… Нет… Вы… Прошу, назовите меня ещё раз по имени… Произнесите это… Сафие встревоженно смотрела на дочь. — Прошу, мама… — Хюмашах, моя прекрасная доченька… — Сафие нежно дотронулась до щеки дочери, смахивая слёзы… — Моё сокровище, красавица, моя надежда… — Хюмашах… — госпожа облегчённо выдохнула своё имя. — Доченька… Вы… Мамочка, вы рядом… Слава Аллаху… Вы рядом… Вы рядом со мной! Дочь прижалась к Валиде из-за всех сил и заплакала. — Хюмашах, моя девочка, объясни мне, что с тобой? Точно всё хорошо? — Да, да, матушка… Не волнуйтесь за меня… Я в порядке… Я просто так испугалась… Этот сон… Этот ужасный сон… Сейчас я возьму себя в руки… Я… Потеряла… Никто… Никто… Не знал… Я одна… — Шш, я здесь, доченька, я здесь. Хюмашах привстала. Тёплый взгляд мамы смотрел на неё, она чувствовала, как внутри растекается тепло, и это вернуло ей спокойствие словно в одно мгновение. — Вы не узнавали меня, мама… И мне стало так страшно. Нежно взяв лицо дочери в ладони, Сафие поцеловала её в лоб. — Это был плохой сон. Как я могу тебя не знать, доченька? Хюмашах улыбнулась и нежно сжала руку матери. — Я вас люблю, матушка. — Ты стала часто говорить Нам это в последние дни, — ответила Сафие с мягкой улыбкой, тепло смотря на дочь. Хюмашах нахмурилась. — А раньше разве не говорила? — Слова были не нужны, моё сокровище. Хюмашах расцвела улыбкой. — Да, мама, между нами была эта бесценная и понятная нам тишина. Сафие кивнула. — Слова становились бы излишними, они разрушали бы эту тишину… Но сейчас чувство переполняет меня, матушка. Оно не может быть тихим. Я хочу, чтобы в эти дни вы слышали его. Не только чувствовали. — Это согревает сердце, моя прекрасная доченька. Хюмашах прижала руку матери к своей щеке и поцеловала её. — После этого кошмара думала никогда больше не услышу эти слова от вас, — Хюмашах встряхнула головой, прогоняя свой сон. — Как вы себя чувствуете? — Хорошо, — ответила Сафие, видя, как дочь снова расцветает улыбкой. — Лекарства помогают, — потянувшись, Хюмашах поцеловала Валиде в щёку. — Хвала Всевышнему! Сейчас вечером ещё должен прийти Эмир эфенди, и я поблагодарю его. Сафие продолжала с мягкой улыбкой смотреть на дочь. — Останешься здесь? — Конечно, матушка. Я же сказала, что вы никуда от меня не денетесь. Или вы что, против? И хотите меня выгнать?! — с притворным возмущением произнесла Хюмашах и приблизилась к матери, только затем, чтобы снова крепко поцеловать её в щёку, и рассмеялась. — Как же я могу быть против, моё сокровище, — ответила Сафие, тоже продолжая мягко улыбаться. Стоило Хюмашах услышать хорошие новости о её здоровье, и она будто становилась снова ребёнком рядом с ней. С его же детской непосредственностью и искренностью, и даже шаловливостью. И это действительно так согревало сердце. Её взрослая дочь и снова её маленькая девочка. — Мой дом только там где вы, матушка, — сказала Хюмашах и закрыла глаза, снова обнимая Валиде и опуская голову ей на грудь. Сафие нежно погладила дочь по волосам. — Хюмашах. — Что, матушка? — спросила Хюмашах, повернувшись на спину и кладя голову на колени матери. — Как ты себя чувствуешь рядом со мной? — Спокойно, счастливо, я расслаблена, мне очень легко… — Прям очень? — с тёплой улыбкой спросила Сафие. Хюмашах улыбнулась, беря Валиде за руку. — Я не хочу рассуждать о других мамах. Может быть, с какой-то другой было бы и легче, но слишком просто. Мне кажется, я бы заскучала, может, потухла, не знаю… — Хюмашах подняла на Сафие взгляд. — Я с детства любознательна, матушка. Мне хотелось всё знать, всё было интересно… Сафие ласково провела рукой по волосам дочери. Действительно благодаря природной одарённости Хюмашах легко училась, быстро всё усваивала, схватывала и каждый раз хотела знать ещё что-нибудь, что она ещё не знала. — И вы каждый раз мне об этом «всё» так рассказывали, что мне становилось ещё интереснее. Мы всё с вами обсуждали, вы задавали мне вопросы, заставляя в хорошем смысле задавать их себе самой. Такие как вызовы себе нужны. Мне было с вами очень интересно. Открывать мир, узнавать каждый раз что-нибудь новое… — Хюмашах привстала, смотря на Валиде — Открывать себя, я смотрела в ваши глаза и видела своё отражение. Вы гордились мной, и я училась гордиться собой. Когда я слышу, как вы обращаетесь ко мне, вы не представляете, как я счастлива. В этом столько теплоты, и у меня такое чувство, что я могу и горы свернуть. — Хюмашах сжала руку матери и поцеловала её. — И я ничего не боюсь, я знаю, вы рядом со мной. Это чувство внутри нельзя полностью выразить, но рядом, матушка, вместе с моими шагами, всегда поймаете меня, если я споткнусь, что происходит сейчас, а не за мной, против меня и за меня… Знаете, на море, даже на самом красивом, сверкающем, ласковом море, бывают бури, непогода и большие, зловещие волны. Но от этого оно не перестаёт быть морем. Фундаментально — оно тёплое, чудесное море. Вы — моё море, мама. Мне очень комфортно рядом с вами. — Моя прекрасная доченька… — с нежностью сказала Сафие, едва сдерживая слёзы. — Но, матушка, почему вы меня об этом спросили? Вас что-то беспокоит? — Нам просто хочется это услышать, доченька. — Матушка? — Мы оглядываемся назад и подводим некоторые итоги, Хюмашах. Мы достигли рубежа нашей жизни. Далеко не все наши следы были светлыми, но ты — один из самых, если не самый светлый след моей жизни, согревающий сердце не только Нам сейчас, но и твоим сестрёнкам и всем, кто встречал тебя на пути. — Сафие с тёплой улыбкой ласково провела рукой по щеке дочери. — Даже если это было мимолётно, это был свет и тепло добра, милосердия и твоего большого сердца. — И вы… Вы не разочарованы мной? — Конечно нет, моё сокровище. Скорее Мы разочарованы в себе. — Без вас я бы не смогла. — Сжав руку матери, Хюмашах крепко поцеловала её, сдерживая слёзы. — Мне нужно было чувствовать вас рядом, чтобы идти по своему пути! И узнавать вас, матушка, — Хюмашах подняла взгляд, — это моё любимое наше совместное путешествие. Вы так многогранны. И я могу говорить с вами вот так близко, знать вас, как никто не знает. Наши завтраки, вечера у камина, они всегда были нашими ритуалами. Когда мы говорим друг с другом, мы так близки, словно связаны невидимой нитью от сердца к сердцу… Нет ничего и никого, кто мог бы её разорвать, и я в эти мгновенья могу видеть всю эту вашу глубину и словно каждый раз открываю её заново. — Ты, правда, наше сокровище, Хюмашах, но Нам бы не хотелось, чтобы некоторые наши грани тебе открывались. — Из-за которых вас боятся? — Ты не боишься, к нашему счастью. — Я засыпала и засыпаю у вас на руках, как же я могу вас бояться? И я не помню, чтобы в Манисе вас боялись: «Повелевать, но не унижать, матушка, разве не так?» — и Хюмашах улыбнулась, смотря на Валиде, продолжая не отпускать её руку. Сафие мягко улыбнулась и нежно провела рукой по левой щеке дочери. — Так, доченька, и Мы рады, что ты это запомнила, но королеву не могут не бояться. Это чувство здесь должно быть всегда рядом с уважением. — Да, я понимаю, я — счастливица, что я не королева, а её дочь. Внушать страх я не умею и никак не могу, и мне было делать это не обязательно, я была за вашим статусом, и я могла выбирать и не была должна делать то, что мне не нравится и неприятно. Я даже могла поругать за это всё вас, — Хюмашах грустно улыбнулась, чувствуя снова слёзы. — И я могла сделать что-то хорошее. И Сафие нежно вытерла слёзы дочери. — Я очень горжусь тобой, моё сокровище. И никому никакой страх внушать не должна моя прекрасная и красивая девочка. Мы были бы очень расстроены, если бы ей приходилось делать это рядом с нами. Она должна была быть только собой. — Мама! — воскликнула Хюмашах, с нежностью целую руку матери, и подняла на неё глаза, в которых блестели и слёзы восторга, и её боли. — Благодаря вам, вашему статусу, который был и моим статусом, моей силой, все эти другие люди рядом не сели ко мне на шею ещё раньше за все годы. Только сейчас. Сафие с сочувствием смотрела на дочь, сдерживая свои слёзы. Она снова нежно вытерла её слёзы, осознавая, что её внутренний надлом слишком очевиден. Это разрывало ей сердце. Она не смогла защитить ни сына, ни дочь, и теперь и всех её сил и уже жизни не хватит, чтобы дочь исцелить. — Они все боятся Сафие Султан, справедливо и нет… Почувствовав, как Хюмашах сильнее сжала её руку, Сафие очнулась от своих мыслей. Весь этот разговор дочь не отпускала её. — Но Сафие Султан не является их мамой. Они никогда не увидят вас моими глазами и никогда меня не поймут. И пусть не понимают, мне всё равно. У меня есть мои детские годы, моя юность, все эти годы счастья, тепла и любви рядом с вами. Вы — моя мама. Сильная и смелая, бесстрашно сражающаяся с ударами судьбы, моя самая любимая и любящая мама на свете! Я никогда не перестану видеть вас такой! Сафие, растроганная до слёз, нежно провела рукой по волосам дочери. — Моя темнота ранила тебя, моя прекрасная доченька. — Знаете, матушка, у моих любимых королевских роз тоже есть шипы. Они опасны или они защищают? И то и другое, правда, мама? Если бы не вы, я не смогла бы быть и стать собой. Ваша темнота не может навредить мне, я знаю это, поэтому я подхожу так близко, и никогда этого не хочет, когда оказывается рядом со мной. Напротив, я могу чувствовать, как она отступает передо мной, но иногда она может даже невольно уколоть. Розы — это прекрасный символ, мама. — Ты любишь их с детства. Хюмашах улыбнулась. — Так, может, это я и не могу любить ромашки. И я выбрала именно вас своей мамой когда-то давно. Мне хочется верить в этот выбор души, даже если это просто одна из сказок, что вы мне когда-то прочитали. Сафие тоже улыбнулась. Любовь дочери словно обволакивала её мягким одеялом. — А иногда темнота очень хочет забрать вас у меня, тогда она очень сопротивляется. Не даёт мне себя прогнать. Ей нравится, когда вы плохая, когда вам больно, это ваши шипы, ранящие вас, мама. — И это тяжело, Хюмашах? — И да, и нет, матушка… Как я уже говорила, стать и быть вашей надеждой и светом, и быть рядом я будто хотела всегда и хочу, мне интересно раскрываться в этом в полной мере. У меня тоже есть мои амбиции, гордость. Я думаю, вы знаете, что мне нравится чувствовать себя особенной. Да, я усвоила, что никого не унижать и никогда не чувствовала в этом потребность, но мне нравится это внутри себя. Я… Просто в восторге, что моя мама — королева, что я — госпожа династии Али Осман. Может быть, для кого-то это действительно большая ответственность, я не знаю, но для меня это никогда не было проблемой, я счастлива, даже наслаждаюсь этим. И наши походы в вакф — это никогда не было тяжелой обязанностью. Сражаться за вас и ваш свет — никогда, но темнота очень старается в такие моменты прогнать меня. Но, видите, я держу вас за руку, у неё ничего не получилось и никогда ничего не получится. Вы и я, мы сильнее её. Я вас не отпущу, вы всегда будете чувствовать, что я рядом, а вы ей не сдадитесь. Я знаю это. — Хюмашах, доченька, моё сокровище, — прошептала Сафие, растроганная, не зная, что ещё сказать. И в этот момент в покои постучали. — Подождите. — Ответила Хюмашах. — Я знаю, о чём вы думаете, матушка, и скажу это ещё раз. Я считаю, наша ссора не имеет никакого отношения к моей жизни, то есть, да, я её пережила, мы пережили, но это действительно такой вот отдельный случившейся момент. Он вообще ничего не говорит о наших отношениях, а тем более я перестала понимать, когда по нему одному некоторые люди стали и смели судить обо всём, не имея об этом всём, моей жизни, никакого представления и отказываясь слушать меня, когда я старалась об этом рассказать. Мне жаль, что и я скорее невольно, но позволила это. Позволила людям думать, как они хотят. Но если ли смысл что-то доказывать, когда тебя не слышат? Когда люди и человек рядом со мной просто убеждены в своей правоте? — Хюмашах усмехнулась. — Вы не поверите, о чём мне рассказал Бюльбюль, Дженнет, оказывается, говорила Кёсем, как вы меня боитесь, я об этом не знала даже. Ну хочется этой калфе верить в это, а Зюльфикяр был убеждён, что я несчастлива, да пусть хоть весь мир верит в это, я знаю правду, вы её знаете, и этого достаточно! Разве я должна была что-то доказывать? Если бы Зюльфикяр хотел, он бы меня услышал, но он не хотел. Да, сейчас я снова к этому пришла. А я просто хотела покоя, а не ссор, но если бы я знала, во что это выльется… — Хюмашах тяжёло вздохнула, сдерживая слёзы. — Очень внутри горит, да, моя прекрасная доченька? — Невыносимо, матушка. — Дрогнувшим голосом ответила Хюмашах. — И сегодняшний кошмар… — Хюмашах встряхнула головой. — Следствие этого. — Подняв взгляд на Валиде, дочь постаралась улыбнуться. — Но вы не волнуйтесь, во-первых, я заслужила… — Хюмашах… — Нет. Ничего не говорите. Не надо. Это моё, если на своих ошибках я, как оказалось, не учусь. А, во-вторых, я справлюсь с этим. Рядом с вами я справлюсь с этим, в конце концов, с чем-то я ещё должна справиться. — Привстав, Хюмашах поцеловала Валиде в щёку. — Эмир эфенди пришёл. Он должен осмотреть вас. Войдите! — приказала Хюмашах, поднимаясь и смахивая свои слёзы.

***

— Значит, лекарства облегчают симптомы, но не исцеляют матушку, — произнесла Хюмашах, идя по дорожкам сада в сопровождении Эмира эфенди. — Простите, но я должен быть честным с вами. Понимаю, что мои слова — это слабое утешение, но лекарства дают время, госпожа. Сдерживая слёзы, Хюмашах взглянула на пожилого мужчину, чьи глаза смотрели на неё сейчас с добротой и искренним сочувствием. — И сколько его у меня?.. Нет! — встряхнула головой она, не дав лекарю ответить. — Я не хочу этого знать! — Хюмашах выдохнула, стараясь успокоиться. — Сейчас вы осмотрели матушку, как она? — Достаточно хорошо, госпожа. — Хорошо… — прошептала Хюмашах. — Хорошо… Но неужели действительно нет никакого средства? Вы ведь знаете других лекарей в городе, вы могли бы написать им? Если они осмотрят матушку, вдруг что-то поможет… — Госпожа, конечно, я знаком со многими людьми своей профессии и мог бы пригласить их по вашей просьбе. Но, поверьте мне, они не скажут вам ничего нового, а дополнительные осмотры только измотают Сафие Султан и заберут то бесценное время, что у вас ещё есть. — Что же вы предлагаете мне, Эмир эфенди, просто смотреть и наблюдать, как матушка умирает? — Госпожа, вы делаете сейчас всё возможное. Всё, что в ваших силах. Конечно, все люди, что теряют близких, всегда считают, что сделали недостаточно. Что есть что-то ещё возможное, а они такие вот не заботливые и этого не видят, не делают. И обвиняют, и обвиняют себя, что не сделали больше. Потому что терять близких тяжело, а эта иллюзия нашего контроля над обстоятельствами дарит нам ощущение безопасности, но это иллюзия, госпожа, и горькая истина в том, что когда приходит смерть, мы все беспомощны перед ней. Принять это, что наши надежды, что разрывают наши души, бессмысленны, это нелегко. Но наше смирение, госпожа, оно высвобождает нашу же энергию из этого несогласия и борьбы за невозможное, делая нас более восприимчивыми и чуткими, и направляет её в то же время, что мы ещё можем провести со своими близкими. Это то, что остаётся в нашей власти, госпожа. Замечать эти дорогие моменты, слышать их тишину и оставить в своём сердце навсегда. Перед лицом смерти это обоюдный и совместный дар любви, госпожа. Нашей к человеку, которого мы любим, и его — к нам. Едва сдерживая слёзы, Хюмашах смотрела на Эмира эфенди. — Вы не знаете, что произошло… Происходит, почему это всё случилось… Если бы не я, матушка бы не умирала… Не сейчас… Не скоро… Она была здорова. Я знаю это, потому что я знаю это! Я не могу… Я не могу отпустить её. Я не готова… — А когда-нибудь были бы готовы? — Что? Нет, конечно! Но я не была бы виновата, а сейчас это действительно так. Просто поверьте мне, Эмир эфенди, ещё несколько дней назад у меня была моя жизнь, а уже в следующий миг я стою среди руин! Я даже не успела ничего осознать, не говоря уж о том, чтобы что-то сделать! Я просто стою среди руин, на осколках своей жизни… И вы говорите мне смириться? Не бороться за матушку? Отпустить? Так будет легче? Да, ваши слова верны. У меня было большое терпение к обстоятельствам, к своим любимым, и я умею отпускать болезненные ситуации. Но сейчас разучилась. Я не отпущу матушку… Я не исправлю прошлое, но хоть один шанс, что я закончу этот кошмар и найду из него выход! Иначе… Он не закончится никогда… И я так и останусь одна среди голых руин своей жизни. — Простите, я не знаю, что вам сказать… Я могу быть только искренним с вами. Вы можете быть уверены, я делаю всё возможное для Сафие Султан. — Эмир эфенди склонил голову. В глазах Хюмашах стояли слёзы, но она смотрела на лекаря с благодарностью. — Можете идти. — Дрожащим голосом сказала она. — Оставьте меня. — Простите, госпожа, но… У вас же есть ещё близкие, родные люди? — Да… Конечно. Мои сестрёнки… — сквозь слёзы Хюмашах мягко улыбнулась. — Я надеюсь, что они поймут меня… — Вы их любите… — Конечно, люблю! Как и матушку! — Конечно, конечно, госпожа. Я просто хотел сказать об ещё одном важном. Прежде чем научиться жить с умершими, нужно научиться жить с живыми… Когда, если будет особенно тяжело, вспомните об этом. Что рядом с вами будут ваши живые родные люди, которых любите вы, которые любят вас. Это жизнь, госпожа, и это лекарство. И не нужно отвергать его, нужно жить с живыми, отпускать умерших, оплакивая их и оставляя в сердце. С вашего позволения. Оставшись одна, Хюмашах с тяжелым вздохом опустилась на скамейку и, спрятав лицо в ладони, заплакала. — «О, Аллах, защити её!» — Госпожа, — раздался тихий голос, и Хюмашах вздрогнула. Сколько прошло времени? Она потеряла ему счёт. Неужели она здесь так долго? — Что, Бюльбюль?! — спросила она резко и с не свойственным ей обычно раздражением, по-прежнему не поднимая глаз. — Сафие Султан вас зовёт. — Что-то случилось? Матушке что-то срочно нужно? — Нет, не волнуйтесь, всё хорошо. Думаю, госпожа просто хочет видеть вас. — Иди, скажи матушке, что я сейчас… Сейчас приду. — Госпожа, — поклонился Бюльбюль. Подняв голову, Хюмашах несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь успокоиться и взять себя в руки… — «Я знаю одного человека, я не видел никого искуснее его в ремесле врачевания, он на моих глазах несколько раз спасал тех, о ком говорили, что надежды нет…» — возникло в голове Хюмашах далёкое прошлое. — «А могу я хотя бы узнать ваше имя? Курт… Что значит «волк», госпожа…» Курт, конечно. Вот кого мне нужно найти. И почему я сразу не подумала об этом?» — Хюмашах нервно рассмеялась, чувствуя воодушевление, и, вытерев слёзы, поднялась. — Бюльбюль! — Госпожа? — Скажи агам, пусть из дворца привезут мои книги. Они нужны мне как можно скорее. — Как прикажете. — Ответил ага, внимательно наблюдая за Хюмашах. — С вами всё в порядке, госпожа? — Да, да, всё хорошо. Я иду, иду к матушке. Книги, относящиеся к медицине, нужны мне к сегодняшней ночи, Бюльбюль. — Я понял, госпожа.

***

Войдя в покои матери, Хюмашах увидела, что она стояла у окна, и на мгновение замерла. Мама выглядела такой величественной и сильной, разве можно было подумать, что на самом деле матушка больна? Хюмашах тряхнула головой. Не думать об этом сейчас, только не рядом с мамой. Не заставлять её волноваться. Нельзя! Подойдя, Хюмашах нежно заключила Сафие в объятья. — Вы звали меня, матушка? Ощущая бережное прикосновение к ней дочери, Сафие улыбнулась. — Ты долго не возвращалась, Мы заволновались, что лекарь вновь расстроит тебя. — Я немного прогулялась по саду, матушка, не надо волноваться за меня. Я в порядке. А вы как себя чувствуете? Эмир эфенди сказал мне, что хорошо? — Да. И тебе тоже не стоит волноваться за Нас. Хюмашах тепло улыбнулась. — Пожалуй, это единственное, что я не могу для вас сделать, мама. Я вас очень… очень… очень люблю. — Я тоже люблю тебя, моё сокровище. Хюмашах поцеловала Валиде в щёку. — А вам что-нибудь сейчас нужно, матушка? Я могу что-нибудь сделать для вас? — Таки перестань волноваться, ты и так оберегаешь Нас чуть ли не от каждого дуновения ветерка, — Сафие нежно поцеловала дочь в висок и та закрыла глаза, ощущая растекающееся внутри тепло. — Но кое-что Нам нужно, доченька. — Что же? — Мы хотим видеть Фатьму и Михримах, но думаем, будет лучше, если ты пригласишь сестрёнок. С трудом Хюмашах едва улыбнулась. В любое другое время она была бы счастлива видеть Фатьму и Михримах, но не сейчас… Как она может написать им, как будто ничего не случилось? — Ты же помнишь, что скоро твой день, Хюмашах? — Что? Ах, да, матушка… Я совсем забыла… А в принципе была бы не против, если бы и вы все о нём не вспомнили. Сафие взяла лицо дочери в ладони и внимательно посмотрела на неё. — Простите, но… Он сейчас совсем не уместен, матушка. — Конечно, ни у кого из нас нет сейчас сил на большой праздник и веселье, но это не значит, что мы не можем собраться вместе. Особенно в такой день. Тихий, домашний вечер и благодарность за тебя, моё сокровище, для этого всегда есть и будет время. — Матушка… — Хюмашах прижалась к матери изо всех сил. — Не отталкивай сестёр из-за боли, Хюмашах. Наоборот, сейчас вы особенно нуждаетесь друг в друге. — Наш круг, — прошептала Хюмашах. — Я напишу, матушка, конечно, напишу… — Какие тёплые у тебя объятья, моя прекрасная доченька, и совсем не изменились, ты обнимаешь нас так же, как в детстве. — С этими словами Сафие снова повернулась к окну. — А разве должно было что-то измениться? — нахмурившись, спросила Хюмашах, продолжая обнимать Валиде. — Не знаю, это всегда было твоим решением, Мы рады и благодарны, что ничего не изменилось. Вместо ответа Хюмашах поцеловала маму, усилила объятья и закрыла глаза, наслаждаясь этими минутами покоя, стараясь успокоить своё ноющее от страха сердце. — «Матушка права, эта любовь — это исцеление. Ты должна написать Фатьме и Михримах, к тому же они имеют такое же право видеть матушку… — Перестань, — мысленно спорила с собой Хюмашах. — Ты ведёшь себя сейчас как эгоистка… — Хватит! Перестань! Я позову Фатьму и Михримах, конечно, позову, но сначала мне нужно решить вопрос с лекарем… — Кстати, как мы его найдём? Тогда его нашёл и привёл Ибрагим… Хюмашах встряхнула головой. — Не знаю, но я найду… А сейчас оставь меня в покое… Дай мне несколько минут… — Нет, нет и ещё раз нет! Отныне я никогда не оставлю тебя в покое… Никогда!» — Матушка… — Что, моё сокровище? — Я приказала привезти книги из дворца. — Ты всё-таки совсем скоро переедешь в Старый дворец. — И буду совсем не против, мама, — ответила Хюмашах с улыбкой. — Но я забыла кое-что, так что не теряйте меня сегодня… — Хюмашах чмокнула Валиде в щёку. — Я съезжу во дворец и сразу вернусь. — Не обязательно ездить туда-сюда уже достаточно поздним вечером, доченька. Вернёшься утром… — Я не могу находиться в том дворце, матушка. Я говорила вам… Он словно душит… — голос Хюмашах дрогнул. — Меня, я схожу с ума в нём. У меня один дом, только там, где вы. Сафие ничего не ответила, только взяв лицо дочери в ладони, поцеловала её в лоб и смахнула появившиеся слёзы.

***

Хюмашах в тёмном плаще шла по улицам к Большому базару. С момента своего основания Мехмедом Фатихом он превратился в запутанный лабиринт сводчатых улиц и переулков. Обычно шумный, где можно было встретить людей разных национальностей и услышать диалекты словно со всего мира, в этот поздний вечер, в начале девятого, базар был тихим и почти пустым. Здесь располагались множество лавок с одеждой, тканями, специями, украшениями, тюльпанами и книгами. Кузнечные мастерские тоже были, там янычары чинили своё оружие. И лавка Салахаддина эфенди находилась здесь. Хюмашах ускорила шаг. И с сердцем, готовым остановиться, она несколько раз вдохнула прохладный воздух и подняла руку, чтобы постучать, но остановилась… Внутри лавки было темно, а на двери висел замок. Хюмашах бессмысленно дёрнула на себя дверную ручку, и несколько раз ударила в дверь, всё осталось без ответа. Прислонившись к стене, она закрыла глаза. Куда теперь? Что делать? Куда идти? Отчаяние медленно наполняло её душу. Перед глазами снова замелькали картины того злосчастного утра… Она смотрит на горящий корабль, отказываясь всем сердцем верить тому, что видит, и слышит треск… Треск сгорающего дерева… Огонь, который был таким ласковым и тёплым в камине, словно укутывал её вместе с объятиями матушки, на той пристани уносил жизнь её брата. Буквально в нескольких шагах от неё, и она была беспомощна. Муж, которому она поверила, впустила в свой круг, своим обманом словно связал её по рукам и ногам. Хюмашах прикусила губу, сдерживая слёзы, и сжала кулаки. «Развожусь! Развожусь! Развожусь!» — Крича, она вложила в эти слова всю свою ярость, и… Это было всё, всё, что она могла сделать. Жизнь брата ей никто не вернёт, а теперь и мама… Хюмашах встряхнула головой, прогоняя мрачные мысли. Хватит! — Я знаю о своей вине, прекрасно знаю… — прошептала она себе. — Но ты не заставишь меня сейчас ни сдаться, ни отступить! — и Хюмашах открыла глаза. Она прошла вперёд, мимо нескольких лавок, все они были закрыты, но Хюмашах упрямо продолжала идти, пока, наконец, не оказалась перед дверью, на которой не висело замка. Подняв руку, она постучала. Двери отворились, и приятный голос вывел её из тревожных мыслей, что продолжали мучить её. — Чем я могу помочь вам? Хюмашах подняла глаза. Перед ней стояла рыжеволосая женщина средних лет с добрым и участливым лицом. И, судя по иностранному платью и акценту, итальянка, скорее всего венецианка. — Простите за беспокойство. Вы знаете Салахаддина эфенди? Я искала его. Здесь недалеко его лавка… Сейчас она закрыта. Он куда-то уехал? О, Всевышний, — наблюдая, как меняется выражение лица женщины, произнесла Хюмашах. — С ним случилось что-то плохое? — Не то слово, госпожа, случилось, — покачала головой женщина. — Его убили. Никак не ожидая услышать подобное, Хюмашах вздрогнула. — Убили? — потрясённо переспросила она. — Мы, я и торговцы из соседних лавок, нашли его в его лавке без каких-либо признаков жизни несколько лет назад. — Но почему вы думаете, что его именно убили? — Так сказали те, кто осматривал тело. Больше я ничего и не знаю, но это точно не было ограблением. Из лавки ничего не взяли. Все дорогие книги, фолианты остались на своих местах. Как будто кому-то просто нужно было убить. — Женщина поднесла платок к глазам, вытирая выступившие слёзы. — Иногда мне кажется, что я до сих не могу осознать это… Такой хороший, светлый человек… Был. — Да, да, я помню его… — по-прежнему находясь в потрясении, тихо прошептала Хюмашах. — Я не понимаю, как кто-то мог поднять руку на такого человека. Почему-то смертность среди праведников во все времена была значительно выше, чем среди подлецов. Так повелось с первых дней сотворения мира. Каин убил Авеля, и именно потомки убийцы родного брата заполнили Землю. Похоронив мужа, я много размышляла на эту тему… На его похоронах мне сказали, желая примирить с болезненной утратой, что хорошие люди нужны Господу, Он хочет видеть их рядом с собой, и поэтому забирает их к себе. Им и их душам нужно меньшему научиться здесь, может быть? Наверное, правда, таковы невидимые законы нашего мира, хотя, честно, примириться с ними я так и не смогла. Особенно такими тихими одинокими ночами, как сегодняшняя. — Сочувствую вашей утрате… Я… — Тоже потеряли близкого человека? — Да… И продолжаю терять. Салахаддин эфенди знал одного лекаря, много лет назад он уже помог мне, и он очень нужен мне сейчас… Я думала, что найду его. Его звали Курт. Вы знаете что-нибудь о нём? Может быть, слышали? — Нет, госпожа, — женщина отрицательно покачала головой. — Хотела бы вам помочь, но не знаю. Хюмашах показалось, что её сердце пропустила удар, и она закусила губу, стараясь не расплакаться и чувствуя, как её охватывает дрожь. — Может быть, вы зайдёте? Я налью вам чая… — Нет, нет… Спасибо… Но меня ждут, мне нужно вернуться домой. — Тогда да поможет вам Бог, госпожа. — Благодарю вас. Хюмашах сделала несколько шагов, но остановилась и обернулась. — У Салахаддина эфенди была семья? Может быть, им нужна помощь? — Не знаю, была ли у него семья. Мы не общались настолько близко, к тому же я часто уезжаю в Венецию, а не остаюсь здесь. Помню, как с первыми лучами солнца он уже был в лавке, каждое утро, днём за днём, и я запомнила его бодрым и дружелюбным. Затем он занимался книгами, какие-то поправлял на полках, другие — протирал ветошью, о чём-то размышляя. В его движениях не было ничего грубого, наоборот, он был очень бережным. Затем он подходил к песочным часам, стирая с них накопившуюся за ночь пыль, подготавливая и их к открытию. По мере того как улица постепенно наполнялась людьми, этот час становился всё ближе. Подходя к двери, чтобы отпереть замок и повесить табличку «открыто», эфенди смотрелся в зеркало, разглаживая свои седые волосы и густую бороду. Так начинался новый день. Быть может, именно эта лавка, все книги в ней, манускрипты и были его семьёй. Хюмашах сглотнула, сдерживая слёзы. — А могу я узнать ваше имя? — София… София Сартер, госпожа.