Воспоминания

Вернулась Хюмашах в Старый дворец с тяжёлым сердцем. — Госпожа, — поклонился Бюльбюль. — Я оставил книги в вашей комнате. — Книги? Ах, да, я просила… — Хюмашах сняла плащ и повесила его на стул, опираясь на него. — Спасибо, Бюльбюль. Как матушка? — Сафие Султан отдыхает, госпожа. Хюмашах закрыла глаза. — «…И представить себе рай. Затем он спросил: «Что за музыка играет?» — вспомнила она слова из давно прочитанной книги. В этих то и дело всплывающих мгновеньях из прошлого, где она была счастлива, сейчас она искала хоть какой-то покой. — «Я ответила, что нет никакой музыки. Я слышу смех своей матери…» Хюмашах улыбнулась своим мыслям, и в этот момент голос мамы вернул её в реальность. — Хюмашах, ты вернулась? — Да, матушка. — Всё хорошо? Взяла из дворца всё, что хотела? — Да, да… Подождите немного, я сейчас подойду к вам. — Госпожа, вам нехорошо? — спросил Бюльбюль. — Нет, со мной всё нормально. Хюмашах вышла из гостиной и направилась в спальню, тихо открыв двери, она заглянула в комнату. Мама полулежала на кровати и читала книгу. Подняв глаза на дочь, Сафие улыбнулась и протянула Хюмашах руку, приглашая её войти. — Матушка, вы ждали меня, — Хюмашах улыбнулась, и, сжав руку матери, она подошла, поцеловала её в щёку и опустилась на колени. — Конечно, моя прекрасная доченька. Прижав руку матери к щеке, Хюмашах поцеловала её. — Как вы? — Хорошо. — Прекрасно. Я так рада слышать это. Сафие дотронулась правой рукой до лба дочери, но Хюмашах отстранилась. — Вы что, матушка? — Как ты себя чувствуешь? — Хорошо, мама. — Заверила Хюмашах Валиде. — Не переживайте, прошу вас. Сафие с недоверием и внимательно смотрела на дочь. — Ты бледная, доченька… — Просто устала, день сегодня наполнен потрясениями… — Хюмашах тяжело вздохнула. — Как и все последние. — Пусть лекарь осмотрит тебя, моё сокровище, — предложила Сафие. — Матушка, — Хюмашах постаралась улыбнуться. — Ну какой лекарь? Я здорова. Уверяю вас… — Поднявшись, Хюмашах нежно обняла мать. — Мы просто беспокоимся за тебя, доченька. — Я знаю. — Нам хочется, чтобы у тебя всё было хорошо, чтобы ты улыбалась и радовалась каждому дню, моё бесценное сокровище. Но это не значит, что ты должна притворяться рядом с Нами… Мама говорила это с такой искренностью, что Хюмашах только сильнее прижала её к себе, чувствуя снова слёзы на своих щеках. — Вы же знаете, матушка, что рядом с вами я никогда не притворяюсь. Рядом с вами мне всё ещё хочется улыбаться, несмотря на всё то, что происходит. Но я так боюсь потерять вас, мама! — С этими словами Хюмашах легла на кровать и прижалась к матери настолько сильно, насколько только могла. Сафие ответила на объятия и стала нежно гладить дочь по волосам. И Хюмашах чувствовала, как она расслабляется… Спокойно и как же хорошо, тепло в маминых объятиях. — Каждый раз, когда я могу обнять вас, я так счастлива, мама, — прошептала Хюмашах усталым голосом. — Люблю вас. Сафие улыбнулась. — Я тоже люблю тебя, моя прекрасная доченька. Хюмашах ощущала, что засыпает. Здесь и сейчас ей было просто так хорошо, обнимать маму, чувствовать её рядом… И в этот момент что-то словно ударило её изнутри. — «Тебе нужно искать лекаря! Забыла?» Хюмашах резко открыла глаза. — «Да, она забыла, на миг она как обо всём забыла». Она приподнялась и встряхнула головой, прогоняя остатки сонливости. — Что-то случилось? — Сафие с беспокойством смотрела на дочь. — Нет, нет… Всё в порядке, матушка. Всё хорошо. Сафие нежно коснулась щеки дочери, видя, как она положила голову ей на ладонь. — Иди отдыхать, доченька. Ты измотана, Хюмашах. Чуть улыбнувшись от растекающегося внутри тепла, Хюмашах поцеловала руку матери и посмотрела на неё. — Давайте, вы выпьете лекарства, будете отдыхать и поправляться… — Приблизившись, Хюмашах с улыбкой чмокнула Валиде в щёку. — А то я никуда не уйду, матушка… И Сафие улыбнулась, кивнув. Этой ночью Хюмашах вдумчиво перебирала книги, перечитывая, пролистывая одну за другой, пока, наконец, не швырнула очередную книгу в угол, опуская голову на руки. Ей снова овладевало отчаяние. Она пересмотрела все разделы о медицине, всё, что было у неё и было написано, но так и не нашла ничего, что хоть как-то могло помочь Валиде. — Госпожа? — взволнованно спросил Бюльбюль, заглядывая в комнату. — Я услышал шум… Ага замолчал, оглядываясь. Внутри был беспорядок, повсюду, на полу, прямо под ногами, валялись книги: открытые и закрытые, какие-то свитки. А Хюмашах Султан сидела за столом и всхлипывала. — Вы в порядке, госпожа? Ответа не было. Бюльбюль тихо вошёл и осторожно дотронулся до плеча Хюмашах. Она вздрогнула. — Госпожа… — Матушка, — произнесла Хюмашах хриплым, словно чужим голосом, заставляя агу волноваться сильнее. — Я её разбудила? — Нет, госпожа. Сафие Султан приняла лекарства и сейчас отдыхает. Вы помните? — Да, я помню… Взгляд поднялся на него, и ага испугался, в красных от слез, воспаленных от усталости глазах было столько невыносимой боли, ещё никогда он не видел Хюмашах Султан в таком глубоком отчаянии. — Ничего нет, Бюльбюль, — говорила Хюмашах очень тихо, продолжая всхлипывать. — Я никого и ничего не нашла… Я пересмотрела всё, что только было возможно… Эмир эфенди прав… Я не смогу спасти матушку… — Госпожа, ну что вы? Сафие Султан чувствует себя хорошо… — Пока… Лекарства ещё помогают… Ей в любой момент может стать хуже, и тогда я уже ничего не смогу сделать… Ох, Аллах… Это невыносимо… Моё сердце разрывается… Я снова беспомощный зритель… И матушка… — Хюмашах задыхалась, а её голос звучал совсем тяжело и надрывно. — Она… Она… Она умирает из-за меня… — уронив голову на руки, Хюмашах снова заплакала. — Госпожа, нет, вы… — Хватит! Хватит говорить мне пустые и бессмысленные слова! Я знаю, что я сделала. Это я привела в наш круг убийцу! — Но вы не знали… — Ты думаешь, мне легче от этого? Я отказывалась видеть правду, живя в своих сладких иллюзиях! Что ж, я замечательно пожила в них, а теперь должна заплатить их цену, правда? — Хюмашах нервно рассмеялась. — Потерять брата и маму… Мне не сказали правду, это действительно так. Так было, я не знаю, удобнее, выгоднее, и какая разница, какого потеряю я… Вот так относился ко мне мой любимый муж… Это правда. Это бесчестно, и это действительно не мой грех. Хороший человек сказал бы мне правду, а я уже не знаю, кого я полюбила… Но и вся эта правда была перед моими глазами, а я отказывалась её видеть. И вот это уже моя вина! И моя цена! Оставь меня одну с этим… Уйди, Бюльбюль, прошу… Не зная, что сказать, ага молча поклонился, направляясь к дверям. — Бюльбюль, — остановила его Хюмашах. — Госпожа, — обернулся он. — Не смей рассказать Валиде обо всём этом. Я никогда не прощу тебе этого! Ага склонил голову. — Иди. — Госпожа, позвольте мне всё же сказать. Я знаю, как дорог был вам наш шехзаде Искандер и как сильно вы любите Сафие Султан, как и госпожа об этом знает… Это не пустое. Прошу вас, идите отдыхать. Вы не спите уже всю ночь… Утро вечера муд… Раздался грохот, и Бюльбюль замолчал. — Матушка… — Хюмашах бросилась в спальню матери. Распахнув двери, она увидела Валиде, лежащую на полу. — Мама! — Хюмашах опустилась на колени перед мамой, осторожно приподнимая её. — Вы в порядке? Не ударились? Вы в порядке, слава Аллаху… — Выдохнула дочь и прижала мать к себе. — Что случилось? — Не волнуйся, Хюмашах. Мы встали попить воды, но голова закружилась. — О, Аллах, Бюльбюль, помоги мне. На полу холодно. Не дай Аллах, матушка простудится… Убери здесь всё и принеси воды, — сказала Хюмашах, укрывая Валиде одеялом. — Конечно, госпожа. — Матушка, — Хюмашах бережно приподняла Валиде, давая ей воды. — Вы специально не зовёте меня, зная, что я рядом? А если бы вы ударились?! Сломали что-нибудь?! — Хюмашах покачала головой. — Я просила беречь вас себя, отдыхать, делать то, что говорит лекарь. Вы не должны волноваться и напрягать себя. Вы недавно очнулись, у вас ещё недостаточно сил… Вы не слушаете… — Хюмашах, доченька, перестань так волноваться. Мы не хотели разбудить тебя… — Сафие нежно дотронулась рукой до щеки дочери. И Хюмашах поцеловала руку матери, опуская голову ей на ладонь. — Но ты ещё совсем не ложилась? Хотя обещала Нам… — Не надо сейчас говорить обо мне, матушка. Я здорова, и всё, что мне нужно, это чтобы вы поправились. Тогда нет ничего, с чем бы я не справилась. — Хюмашах, моя прекрасная, любящая доченька, ты устала… — Принести вам воды сил мне бы хватило! — Хюмашах встряхнула головой, сжимая руку матери в своей руке. — Простите… Я действительно устала. — И поэтому Мы просим тебя отдыхать. — Хорошо, — ответила Хюмашах, поднося руку матери к своим губам. — Я постараюсь, обещаю. Спокойной ночи, матушка. — Приблизившись, Хюмашах поцеловала Сафие в щёку. — Спокойной ночи, моя прекрасная доченька. Опустив голову, Хюмашах тяжело выдохнула, а потом обняла Валиде, прижавшись к её груди, закрывая глаза. Ей хотелось вернуться в детство. Когда-то там размеренный стук сердца матери успокаивал её, словно играя тихую колыбельную, но сейчас звуки её сердца были слабыми, глуховатыми и, пожалуй, практическими неразличимыми, и тем не менее это по-прежнему был самый любимый, самый бесценный для неё стук в мире. Нежно гладя дочь по волосам, Сафие встревоженно смотрела на неё. Её лицо осунулось, глаза были красными и потухшими. Они лишились того огонька жизни, лучистого и всегда тёплого, что всегда был свойственен Хюмашах. В её глазах отражалась теперь только боль. Слева за грудиной невыносимо защемило, сердце сжалось болью, и Сафие прикусила губы, не давая стону сорваться с них. В это мгновенье она заметила, как Хюмашах внимательно смотрит на неё. — Вам больно, матушка? — Всё хорошо, моя доченька, — через боль произнесла Сафие. — Не надо волноваться. Уже проходит… — Не вставайте, я сейчас позову Эмира эфенди! Бюльбюль, останься рядом с мамой! — Бросила Хюмашах верному аге, выбегая из покоев. Хюмашах вышла в сад и остановилась у густой яблони. Она провела рукой по шершавой коре. Лёгкий ветерок ласково играл с её волосами, словно стараясь успокоить. Эмир эфенди помогал матушке, и она должна была быть рядом с ней, но она была здесь, ей было страшно, и сил бороться с этим чувством не было. Если это конец, не дай Аллах, если это конец… У неё останется только её прошлое… Воспоминания… Приносящие радость… И её вина, ноющая где-то там далеко за грудной клеткой, каждый раз напоминающая о себе этой болью… Горечь её ошибки, невыносимая невозможность исправить что-либо и как-то облегчить боль, не свою… Мамину. Пусть бы её предали, и она бы страдала. Она даже заслужила этот урок, но отвести удар от родных… Если бы она могла… Сердце билось глухо, отчаянно, пойманной птицей. Она чувствовала себя потерянной в этом водовороте ударов, что шли за ней один за другим, и держалась за матушку, как за последнее спасение. Но мама больна, она потеряла сына… Она, её сокровище, надежда причинила ей эту боль… Хюмашах скривилась от боли, встряхнула головой, желая избавиться от этих выжигающих всё внутри неё мыслей, и опустилась на землю, прислонившись к дереву, чувствуя, что засыпает. Нельзя, нельзя… Но невозможно постоянно с собой бороться. Все эти потрясения, волнения… Невыносимо давят. Хватит… Она устала… Она не выдерживает. И сейчас она либо сдастся, позволяя себе забыться, отключиться, либо дальше сорвётся на Бюльбюля, на маму… Не дай Аллах, она чувствует внутри весь этот гнев. Или сойдёт с ума… — Я злюсь на себя, — сквозь сон прошептала Хюмашах. — Это всё моя вина, я не знаю, что мне делать… Не знаю… — Конечно, — ответил ей внутренний голос, — но заденет этот твой гнев близких, если ты позволишь… — Нет. Не позволю… О, всемогущий Аллах, защити матушку, прошу… Она резко проснулась. Сколько времени прошло? Мама… Матушка… Что с ней? Поднявшись, Хюмашах бросилась в Старый дворец. Вбежав в покои, она направилась в открытую спальню, где путь ей преградил Эмир эфенди. — Мама… — Хюмашах, не отрываясь, смотрела на постель и лежащую на ней мать. — Госпожа, госпожа… Я прошу вас, успокойтесь, успокойтесь. С Сафие Султан всё хорошо, всё хорошо… Хюмашах внимательно смотрела на лекаря. — Я дал госпоже лекарства. Сейчас она спит. — Спит? — Хюмашах посмотрела на Бюльбюля. — Всё хорошо, госпожа. — Хотите, я дам вам снотворное? — с сочувствием спросил Эмир эфенди. — Нет, мне ничего не нужно… — Хюмашах подошла к матери, нежно провела рукой по её волосам, убеждаясь, что она дышит, и слегка улыбнулась. — Вылечите матушку. — Сафие Султан проспит до утра, госпожа. Утром ей нужно будет принять это лекарство. — Эмир эфенди показал Хюмашах пузырёк, стоящей на столике. — После или во время еды, как госпожа будет себя чувствовать, а днём я снова приду. Не волнуйтесь. — Хорошо, спасибо вам, Эмир эфенди, — ответила Хюмашах и опустилась на колени, прижимая руку матери к своей щеке. — Сколько времени меня не было? — спросила она у Бюльбюля, когда они остались вдвоём. — Около получаса, госпожа. Поцеловав руку мамы, Хюмашах поднялась, смахивая слёзы. — Оставайся здесь. — Конечно, госпожа, а вы… — Бюльбюль осёкся и опустил голову. — За мной ходить не надо! Как и беспокоиться… Со мной всё хорошо. Хюмашах вышла из спальни, направляясь к себе в комнату, и скрылась за захлопнувшимися дверьми. В следующий раз Бюльбюль увидел госпожу, когда она вернулась, приказав ему выйти из комнаты. Но он наблюдал, как она встала на колени перед постелью матери и заплакала. Просто плакала, даже не дотрагиваясь до Сафие Султан, и горько, безнадёжно… Ага взглянул на песочные часы. Было четыре часа утра. Всхлипывания из спальни не прекращались. Постояв ещё некоторое время, размышляя, он осторожно вошёл в комнату, увидев Хюмашах в той же позе. Она плакала и смотрела на Валиде. — Госпожа, простите, но неужели вы вот так останетесь здесь на всю ночь? Идите отдохните, скоро уже рассвет, вы ещё не ложились. Вы нужны Сафие Султан, а вам нужны силы. Хюмашах горько усмехнулась. — Нужно ценить время, когда можно спрятаться за спину мамы, потом останешься жить на сквозняках, и это страшно больно… И холодно… Очень холодно, — прошептала Хюмашах дрожащим голосом, поднимаясь. И Бюльбюль заметил, как она дрожит. — Госпожа… — Не трогай… Не трогай меня, Бюльбюль. Я сейчас вернусь. И Хюмашах снова направилась в сад.

***

Она была у той же яблони. Тяжело опустилась на скамейку рядом, обхватила голову руками и замерла, пытаясь унять пульсирующую боль в висках и гул крови в ушах. Он вторил сердцу, что отчаянно колотилось в груди. Может, оно вот-вот остановится или разорвётся от всей этой боли, вины и бессильного гнева… И нет, эта мысль совершенно не пугала её. Ей было всё равно, но… Сейчас нельзя. Только ради мамы — нельзя. Ей нужно быть сильной… Хюмашах подняла глаза на яблоню и усмехнулась. Да, и как же такой быть, когда тебя ударили в самое сердце? Какой всегда была матушка, какая она есть даже сейчас… Мы же можем это сделать ради неё? Хюмашах закрыла глаза, смахивая слёзы, и несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула… Да, только это она ещё и может сделать… И сделает! Хюмашах сжала кулаки. Мелике хатун в это время неспешно гуляла по тропинкам и дорожкам сада. Этой ночью ей не спалось. Что-то как давило внутри, мучило. — Мелике, ты не спишь? Уже так поздно, даже рано, — услышав голос Кёсем Султан, девушка вздрогнула. — Не спится, госпожа. Я вышла подышать воздухом. — Куда ты смотришь? — Никуда, — Мелике резко отошла от кустов. Но Кёсем подошла к тому же месту, отодвинув растения. Мелике опустила голову. — Хюмашах Султан очень переживает о здоровье Сафие Султан. — Значит, надо поддержать её, разве нет, Мелике? — Госпожа, не надо… — Ты против меня, Мелике? Может, тебе и Сафие Султан жаль?! — Нет, госпожа. Я всегда буду благодарна вам за всё, но моя мама тоже болела, а я была её дочерью. Как сейчас Хюмашах Султан. Вы победили, госпожа. Сафие Султан умирает, как шепчутся все во дворце. Так зачем вам то, что вы хотите сделать? — Не знаю, Мелике… — На миг Кёсем задумалась. Что-то мелькнуло в её памяти — что-то тёплое, светлое. Та, кем она когда-то была. Но уже в следующее мгновение она пожала плечами. — Просто потому что я так хочу. Возвращайся в покои. Мелике опустила голову, снова покоряясь своей госпоже. Хюмашах встала, и в этот момент раздался голос, заставивший её вздрогнуть. — Госпожа. Расправив плечи и выпрямившись, Хюмашах резко обернулась. — Что тебе нужно, Кёсем?! — Ну что вы так, госпожа. Я только хотела выразить вам своё сочувствие. Вы так переживаете и беспокоитесь о Сафие Султан. Конечно, то как вы привязаны к своей матери, сложнее не заметить. Ваша самая большая слабость… — Что?! Откуда ты… — закрыв глаза, Хюмашах сжала кулаки изо всех сил, чувствуя, как в ней поднимается ярость. Он рассказал, когда они с Кёсем обсуждали, как же добраться до её брата, он рассказал! Рассказал ей всё! — «Я должен позаботиться о безопасности твоего брата, Хюмашах…» — Она делилась самым дорогим, а её использовали, просто использовали. — «Я доверяла тебе, как самой себе, а ты предал, ты предал меня!..» — Сердце снова заколотилось. Она снова ощущала себя на этой самой пристани и чувствовала, как в сердце вонзается кинжал глубоко, по самую рукоять и со спины… Хюмашах открыла глаза. — Я уже говорила тебе: не смей лезть сюда! Кёсем невольно отшатнулась. Никогда раньше, даже когда она приходила к Хюмашах Султан с тетрадью Хасана паши, она не смотрела на неё с таким холодным огнём ярости. — Вы получили от меня всё, что хотели, больше мне вам нечего отдать! Я привела вас к своей семье, вы уничтожили их моими руками, что тебе и ему ещё нужно от меня?! Вы победили, победили, так оставьте меня без своего присутствия на руинах моей жизни! Или вам что недостаточно? Мало?! — Хюмашах выдохнула. — Мама — корона на моей голове — вы лишаете меня моей короны… — Госпожа… Хюмашах усмехнулась. — Ах, и ты здесь. Ну, конечно, появились новые планы, есть что обсудить? — Хюмашах нервно рассмеялась, со слезами на глазах смотря на бывшего мужа, который сейчас старался не смотреть на неё. — Я была сестрой — вы убили моего брата. Я была женой — мой муж использовал меня, чтобы как раз убить моего брата. Я была прекрасной дочерью и сокровищем своей матери — вы отняли у меня это ощущение. У меня осталась лишь моя кровь — возьмите, возьми её, Зюльфикяр, возьми, но хватит лезть ко мне в душу! Достаточно страданий, как и вашего присутствия в моей жизни. Оставьте ваше лицемерное сочувствие, ваши пустые слова и обещания при себе. Вы… Ты, дорогой, заставил меня чувствовать себя самым слабым человеком в мире, используя мою искренность. Но клянусь, если я ещё увижу вас рядом с матушкой, я никого из вас не пожалею. Я отдам все нужные приказы! Слабости больше не будет. И вам придётся вспомнить, что вы говорите с госпожой. Это я — Династия али Осман, которую вы оба так защищали! Я — дочь Валиде Сафие Султан! Вернувшись в покои матери, Хюмашах облокотилась на стул, стараясь взять себя в руки, но ярость взяла вверх. В порыве гнева она резко швырнула стул в стену, снеся со столиков, полок вазы и всё, что там стояло. Несколько минут только и был слышен звон разбитого стекла. Хюмашах обессиленно упала на колени и заплакала. Немного успокоившись, она огляделась… Везде были осколки. — Ничего, госпожа, я всё уберу, — тихо сказал Бюльбюль, присаживаясь рядом. — Идите отдыхать. — Осторожнее, Бюльбюль, не порежься, — произнесла Хюмашах чуть улыбнувшись, благодаря. Поднявшись, она направилась в спальню, вошла в неё и подошла к кровати. Наклонившись, она нежно погладила маму по волосам. В этот момент Сафие медленно открыла глаза. — Матушка, — выдохнула Хюмашах. — Как вы? — Её голос наполнился нежностью. — Слава Аллаху, Сафие султан с нами, — тихо сказал Бюльбюль, услышав это. — Теперь всё будет хорошо. — Пить… — Конечно, сейчас, — Хюмашах бережно приподняла голову матери одной рукой, а другой — поднесла к её губам чашку с водой. — Поспите, матушка, ещё рано, — сказала она, ставя чашку на столик. — Наклонись, доченька. — Мама? И Сафие поцеловала дочь в лоб. — Матушка… — Хюмашах улыбнулась. — Вам что-нибудь ещё нужно? Подождите, подождите, осторожно! Зачем вы встаёте? — Мы хотим встать, доченька. Нам нужно в уборную. — Ладно… Хорошо, я провожу вас. Обопритесь на меня… Когда они вернулись, Сафие почти упала на кровать. Боли сейчас не было, но она чувствовала просто страшную слабость. Хюмашах села на постель. — Вы так внимательно смотрите на меня, матушка… — Ты так и не ложилась, Хюмашах. Тебе нужно поспать, моё сокровище. — Я не могу, мама, — ответила дочь, качая головой. — Мне страшно. — Иди ко мне, — попросила Сафие. Хюмашах послушно легла рядом. — Моя прекрасная доченька, — прошептала Валиде, нежно гладя дочь по волосам. — Спи, моё сокровище… Всё хорошо. Спи спокойно. Спи, моя красавица… Глаза Хюмашах медленно закрылись. — Отдыхай… — И Сафие стала тихо напевать колыбельную, продолжая ласково гладить дочь по её волосам. В объятиях матери было тепло, спокойно, и Хюмашах наслаждалась этим ощущением близости и нежности. Мама тихо что-то прошептала Бюльбюлю, а Хюмашах понимала, что ей совсем не хочется вставать и открывать глаза, и она обняла Сафие ещё сильнее. Она проснулась от лёгкого прикосновения. Матушка поцеловала её в висок и поднялась, отстраняясь. Отпускать её не хотелось, но мама ушла в гостиную. Хюмашах потянулась в постели. Сколько она спала? Похоже, было уже достаточно светло. Напряжение и усталость отступили, но невольно всплывающие воспоминания о вчерашней ночи заставляли её сердце сжаться. Она села на постели. Из гостиной доносились приятные запахи, наверное, мама приказала подать завтрак. Окончательно проснувшись, Хюмашах встала. — Доброе утро, матушка! — присаживаясь на диван, Хюмашах, обнимая, поцеловала валиде в щёку, отламывая кусочек блинчика и макая его в каймак. — Очень вкусно, мама! — Сейчас почти десять утра, садись завтракать, моя прекрасная доченька, — улыбнулась Сафие. — Вот варенье, мёд, горячий чай и тёплое молоко. Мы рады видеть тебя в хорошем настроении. Улыбнувшись, Хюмашах снова обняла и поцеловала маму в щёку. — Я рада, что у вас всё хорошо. Я быстро схожу в хаммам и вернусь. Через несколько минут мать и дочь сидели в гостиной за круглым столиком. Дымился чай, а на блюде лежали мягкие кружевные блинчики. Несколько первых минут завтрака прошли в тишине, но Хюмашах, видя тёплую улыбку мамы и чувствуя, что она ей любуется, чувствовала себя счастливой. Завтрак с матушкой, обязательный поцелуй её утром и вечером, перед сном — это были их ритуалы, её привычная реальность… — «Скоро она исчезнет. Тебе придётся привыкать к новой реальности, миру, где нет матушки, где не на кого опереться. — Хюмашах сделала глоток тёплого молока, и в этот момент осознала, что смотрит в спальню, где на столике стояли пузырьки с лекарствами. — Они не исцеление, ты не помнишь? У тебя… У нас осталось мало времени в мире, где матушка рядом!» Хюмашах снова смотрела на стол, чувствуя, как радость словно выливается из неё тоненькой струйкой и оставляет внутри пустоту. Блинчики, тёплое молоко, горячий чай… Всё это искры её надежды. Что если она отдаст все свои силы, всю свою любовь, то мир её будет прежним, и матушка поправится. Но… Она хватается за иллюзию… Это иллюзия… Снова, а реальность убивает её. — Валиде… — тихо прошептала Хюмашах и замолчала. — Что, моя прекрасная доченька? Хюмашах встряхнула головой. — Нет, ничего. Я принесу вам ваше лекарство. Вернувшись, Хюмашах протянула пузырёк матери, наблюдая, как она открывает его и выпивает содержимое. Затем дочь опустилась на колени и обняла Валиде, прижавшись к её груди. Боль всегда становится легче, когда тебя обнимают, а особенно если ты в объятиях мамы. Матушка этому и научила, поэтому она любила так крепко обнимать сестрёнок… Искандера, и она сама сейчас в безопасности, под защитой, и всё будет хорошо. Да, всё будет хорошо… — Мы тоже любим тебя, моя прекрасная доченька. На мгновение прижав Валиде к себе ещё сильнее, Хюмашах посмотрела на неё и постаралась улыбнуться. — И я вас люблю, матушка. Сафие тепло, но немного грустно улыбнулась, нежно проведя рукой по волосам и лицу дочери, видя, как она прижимает её к щеке. Хюмашах всегда нравилось это. — «Слишком сильно, доченька, чтобы смириться и принять неизбежное». Хюмашах, её прекрасная доченька, страдала. Она то вспыхивала надеждой, и боль отступала, а потом — снова её теряла. Боль снова и резко возвращалась, и от царившей ещё мгновение назад радости, как сегодня за завтраком, не оставалось и следа… Эти вспышки жизни с отчаянной борьбой и острой верой, приливом сил, как только Хюмашах видела, что ей становилось хоть чуть-чуть лучше, и снова холодная безысходность… Жгучая, опустошающая вина невозможности изменить прошлое и своей слабости, беспомощности. Она тоже это чувствовала, она поэтому хотела всё прекратить. Но сейчас наступило смирение, у неё есть эти несколько дней, бесценное время, которое она ещё может провести с детьми, а Хюмашах продолжает себя винить. Сжигать. Не хочет видеть Фатьму и Михримах, своих любимых сестрёнок, хотя Сафие не сомневалась, что она обязательно их позовёт. И пусть эта связь её любимых доченек с друг другом станет небольшим, но облегчением, что не может подарить сейчас она. Горечь случившихся потерь, крупицы которой рассыпались повсюду, попадая даже в самую искреннюю радость, даже в самую тёплую нежность. И слёзы, дарящие лёгкое облегчение, а потом, уже в следующее мгновение — острая пронизывающая боль нанесённой раны возвращается… Напоминая обо всём… О предательстве, о смерти... Она всегда рядом и только ждёт своего часа. Снова ложность надежды и новый цикл боли… И она в этот раз не защитила и беспомощна помочь. — Хюмашах, моя прекрасная доченька, поешь ещё? — Я не хочу… Матушка… Положив голову ей на ладонь, Хюмашах со слезами на глазах смотрела на неё. — Простите меня… Простите меня, — повторила Хюмашах дрожащим голосом. — Я не знала… Простите мне мою слабость. Я так виновата… Я очень виновата… — Хюмашах обняла мать, сотрясаясь от приглушённых рыданий… — Я не смогла, не сделала… Не смогла… — трепетно уткнувшись лицом в ладони матери, шептала она. — Поверила, поверила, и больше ничего… И я не смогла убедить себя, что всё, что он говорил мне, обещал, было ложью… Простите меня, матушка, простите меня, пожалуйста, прошу… Сафие нежно провела рукой по волосам дочери. — Поплачь, моя девочка, поплачь, я здесь, я рядом с тобой. Есть слёзы, которые необходимо выплакать. Наконец всхлипывания стали становиться всё слабее и слабее, и рыдания — тише и тише. Опустошенная Хюмашах продолжала обнимать мать и поцеловала её руки. — Матушка… — тихо и хриплым голосом выдохнула она. — Хюмашах, моя прекрасная доченька, моя девочка, перестань. Ты ни в чём не виновата. — Мама, мамочка… — Продолжая быть в объятиях матери, Хюмашах тихо плакала. Сафие нежно гладила дочь по волосам. — Не волнуйтесь, матушка, я в порядке, всё хорошо, — ещё через несколько минут сказала Хюмашах. — Давай выйдем в сад, доченька? Немного погуляем… — Конечно, матушка, если вы хотите… — ещё раз поцеловав руки Валиде, Хюмашах поднялась, смахивая слёзы. Протянула Сафие руку. И чуть улыбнулась, когда мама сжала её. — Бюльбюль, убери здесь всё. — Конечно, госпожа. Мать и дочь, одев плащи, направились в сад, но, выходя из дворца, Хюмашах остановилась, словно что-то вспомнив. — Вы идите, матушка. Я сейчас. Скажу кое-что Бюльбюлю. Я быстро. *** — Найди мне этого человека, ты понял? Где бы он ни был, найди мне его. Каких бы средств это ни потребовало, найди! — Я понял, понял, госпожа, — ответил Бюльбюль. — Хорошо, мне пора к матушке. Конец сентября радовал теплой погодой. Пахло осенней листвой, дышалось легко. Идя по каменной дорожке, Хюмашах смотрела на идущую впереди маму. Статная, величественная, с царственной осанкой, она была очень красивой и совершенно не выглядела ни больной, ни старой. Хюмашах посмотрела на небо — бездонное, голубое, как мамины глаза, оно отражалось в лужицах на дорожке после ночного дождя. Хюмашах улыбнулась и, осторожно подкравшись, крепко обняла мать со спины. Даже немного слишком крепко, потому что Сафие улыбнулась и мягко отстранилась. — Я не могу дышать, доченька. — Прекрасно, что вы шутите, матушка, — продолжая обнимать мать, Хюмашах положила голову ей на плечо. — Но вы же знаете, что я не смогу причинить вам боль. — Она поцеловала Валиде в щёку и отстранилась, беря её за руку. — Я вас люблю. Они шли по дорожке, петляющей между вечнозеленых кустов. — «Идиллия», — подумала Хюмашах. — «Тихая прогулка по саду, вокруг запахи осени, успокаивающий шелест листьев, она рядом с мамой и держит её за руку, и только птиц не слышно для полной гармонии». Они свернули к тропе, что вела к фонтану, сделанному в виде скульптур двух белых лебедей, и остановились перед ним. Шум воды наполнял души безмятежностью, а прозрачные брызги воды блестели словно бриллианты. Внезапный порыв прохладного ветра заставил Хюмашах поёжиться, и она встала за спиной Сафие, обняла и взяла её руки в свои, прижалась к плечу матери, закрывая её собой от ветра. — В легендах, преданиях и сказках многих народов мира лебедь почитается благородной птицей и символом мудрости, духовной чистоты и целомудрия, — тихо сказала Сафие. — И издавна ассоциируется с гордым одиночеством, музыкой, поэзией, грацией и красотой, — так же ответила Хюмашах. — Традиционно его связывают со стихиями воздуха и воды, и потому называют птицей жизни. — Я совсем не вода, доченька, — улыбнулась Сафие. Хюмашах тоже улыбнулась. — Два лебедя, плывущие навстречу друг другу, образуют символ «сердца». Вы — моё сердце, мама. — Благородные птицы — символ верности и любви. — Да, они не обманывают, как люди, — с горечью сказала Хюмашах и поцеловала мать в щёку. — Есть легенды, что души, странствующие по небу, превращаются в лебедей. И белый лебедь — это добро. А чёрный олицетворяет смерть… — продолжала она. — Вернёмся во дворец, матушка? Эти порывы ветра мне не нравятся. Я волнуюсь за вас. — Давай сделаем малый круг, обойдя сад, и тогда как раз вернёмся ко дворцу. — Хорошо, — кивнула Хюмашах и взяла Валиде за руку. — И чем же мы займёмся, вернувшись? — Не знаю, матушка. Эмир эфенди скоро придёт. Он должен осмотреть вас. А потом… Я просто буду и буду рядом с вами весь день. И Сафие, и Хюмашах улыбнулись друг другу.