Воспоминания

Сидя в кресле у камина, Хюмашах, погруженная в свои мысли, молча смотрела на огонь. Прошедший день был чудесным: она и мама вернулись с прогулки, матушка чувствовала себя хорошо, что подтвердил и Эмир эфенди. Она говорила и говорила с мамой, с улыбкой вспоминая моменты и истории из своего детства. После они пообедали, и мама легла отдыхать, она прилегла рядом, прекрасное и тихое завершение дня, но к вечеру состояние матушки ухудшилось. Сейчас она спала… Снова под действием лекарств. «Периоды улучшения будут становиться короче, госпожа, будьте к этому готовы, но время у вас ещё есть», — последнее, что ей сказал Эмир эфенди. Хюмашах резко поднялась. — Бюльбюль! — Госпожа, — поклонился ага. — Мне нужно уйти. Оставайся рядом с матушкой. Бюльбюль склонил голову. — А вы… — он тут же осёкся. — Я должна отчитываться? — Не… Нет, госпожа. Но Сафие Султан? Что я ей скажу? И я волнуюсь за вас. Не дай Аллах, с вами что-то случится… Хюмашах усмехнулась, беря плащ. — Посмотри вокруг, Бюльбюль. Со мной всё уже случилось. Абсолютно всё. Больше уже не случится. — Хюмашах выдохнула, стараясь успокоиться. Она раздражена и срывается на Бюльбюле, а ведь он ни в чём не виноват. — Я вернусь до того, как матушка проснётся. Просто будь рядом с мамой. — Мягче закончила она. Ага снова склонил голову. — Госпожа… Простите, если я вмешиваюсь, но Фатьма и Михримах Султан… — Действительно не вмешивайся! Я просила тебя найти человека, ты нашёл мне его?! — Мне кажется, их необходимо позвать, — тихо закончил ага, не ответив на вопрос. — Необходимо? — Голос Хюмашах прозвенел как натянутая струна. — Нет никакой необходимости! Матушка не умирает, она не умирает, не умирает! Ты понял, понял меня?! Мои сестрёнки увидят матушку в любое другое время! — С этими словами Хюмашах скрылась за захлопнувшимися дверьми. — Да, я понял, госпожа, — ответил Бюльбюль уже в пустоту. Все последние дни он видел на месте Хюмашах Султан словно двух абсолютно разных людей. Одну из них он будто совершенно не знал или не узнавал. Уставшая, морально измученная, как она сама ему ранее сказала словно загнанный зверь, и поэтому отчаянно злая. Как сейчас с ним. Моментами он действительно боялся, опасался, что эта другая проявится и рядом с Сафие Султан, и он должен признаться, что был ужасно несправедлив и не прав в своих сомнениях. С Сафие Султан Хюмашах Султан была прежней, собой. Светом. Если выразить это одним словом. И никогда другой. Её, как и её темноты, просто как будто не существовало, как и ранее. Только он её видел… И хорошо. Облегчение от боли тоже необходимо. И нет, Хюмашах Султан не изменилась, она не была злой сама по себе, как и все годы, что он её знал, но она же сейчас переживала такой глубокий внутренний надлом. Здесь было столько боли… Отвернувшись к окну, Бюльбюль продолжал свои размышления. Обычно люди принимают обезболивающее, но от душевной боли его не придумали. Правда, он несколько раз слышал, как Эмир эфенди предлагал госпоже снотворное. Наверное, единственное, что он мог здесь дать. И каждый раз Хюмашах Султан категорически отказывалась от него. Он знал госпожу очень хорошо. Она не хотела и не искала облегчения себе. Она хочет только спасти Сафие Султан. И всю эту боль она на самом деле терпит и носит внутри себя. И это требует огромных душевных сил. Но они не беспредельны. И Хюмашах Султан не железная. Она срывается, чтобы хоть чуть-чуть разрешить себе вздохнуть и подышать, но и то редко, почти не делает этого… Но Хюмашах Султан и очень боится, что это произойдёт не перед ним, а перед Фатьмой и Михримах Султан, если они будут здесь, что сил не хватит, а во-вторых, чувствует себя виноватой перед ними, что Сафие Султан… Эх, как же это всё тяжело. Эта семья уже давно стала его семьёй. И он переживал и за Сафие Султан, и за Хюмашах Султан… Бюльбюль посмотрел в спальню. — Госпожа, наше солнце, наш свет, пожалуйста, не уходите. Я не знаю и даже не представляю, как все мы справимся без вас… Хюмашах бродила по улицам города уже полтора часа, понятия не имея, куда она идёт. Цели не было никакой, но просто сидеть в Старом дворце и наблюдать за страданиями матушки было невыносимо. Ей хотелось плакать и кричать от своей беспомощности. Ей нужно было хоть что-то делать. Двигаться. — «Ах, если бы ты могла повернуть время вспять, правда?» — безжалостно кольнул снова внутренний голос. Она опустила голову и сжала губы, сдерживая слёзы. Держать осанку, потому она госпожа, ей сейчас не хотелось, да и сил не было, а на плечах словно была тонна. На улицах горели фонари, и первые звёзды украсили небо. Хюмашах снова, незаметно для себя, оказалась на Большом базаре у лавки Салахаддина эфенди и обречённо сделала несколько шагов к скамейке, села на неё, укутываясь в плащ. Довольно тёплый день сменился холодным и пасмурным осенним вечером, но в своей последней и отчаянной надежде на чудо… Вдруг Курт появится? Она собиралась просидеть здесь и всю ночь. Ожидание в неизвестности показалось ей мучительно долгим. Она замерзала, и её клонило от этого в сон, но ему Хюмашах пока сопротивлялась. Вдруг впереди на дороге она увидела белого волка. Он медленно подходил к ней. Его янтарные, тёплые глаза, не мигая, смотрели на неё. Они неотрывно смотрели друг на друга. Волк словно видел её душу. Несколько слезинок скатились по щекам Хюмашах. Сев, волк положил голову ей на колени. Она медленно провела холодной рукой по его голове, зарываясь пальцами в белую шерсть. В её голове отчётливо зазвучали слова: — Идите за мной… Они прошли несколько кварталов и мимо собора Святой Софии, когда за очередным углом Хюмашах увидела небольшую мечеть, которую сразу узнала. Она уже была здесь. И снова в момент глубокого отчаяния, когда матушка ещё была без сознания. За этими размышлениями Хюмашах подошла к дверям, осознавая, что волк, что привёл её сюда, исчез, как будто его и не было. Может, и не было. Она замёрзла, а в таком состоянии неудивительно видеть разное. Но здесь могут помочь? Наверное, поэтому она и пришла сюда, неосознанно помня, что прошлый раз она нашла здесь небольшой, но покой. Хюмашах постучала. Тот самый седовласый мулла из воспоминаний с добрым и мудрым взглядом открыл дверь и сразу отошёл в сторону, пропуская её внутрь. — Здравствуйте, госпожа. Прошу вас, проходите в комнату. — Вы как будто ждали меня, эфенди? — С трудом, дрожа, сказала Хюмашах. Мулла чуть улыбнулся. — Нет, госпожа, но вы замёрзли, а в комнате есть камин. К тому же в ней вам будет удобнее. Я помню прошлую и случайную встречу с вами, тогда я сказал вам, что вы можете прийти в любое время, как только почувствуете, что вам это нужно, и я вас выслушаю. Видимо, сейчас время пришло. Но прежде вам нужно согреться, — с этими словами мужчина открыл дверь в комнату, пропуская в неё Хюмашах. Мягкий ковёр на полу, высокие полусводчатые потолки, что летом спасали от жары, диван у стены, рядом с камином, и много, много подушек на полу у низкого столика, на стульях, креслах и диване. Поблагодарив эфенди, Хюмашах прошла к горящему камину и, присев, протянула к нему замёрзшие руки, чтобы вернуть им чувствительность и согреться самой. — Садитесь, — сказал мулла, ставя перед камином кресло. — Спасибо, — снова поблагодарила Хюмашах, опускаясь в кресло. — Я исполнил вашу просьбу. Души тех несчастных людей обрели покой. Чувствуя выступившие слёзы, Хюмашах отвернулась к огню. — Среди них есть душа, которая особенно дорога вам… Вы потеряли близкого человека в том взрыве? — Я потеряла там свою жизнь… Вместе с жизнью брата моя утекает от меня словно сквозь пальцы с каждой прошедшей минутой всё больше и больше. И у меня нет даже места, куда бы я могла прийти, и где мой брат обрёл бы покой. Ничего не осталось, пепел развеялся по ветру, как будто человека и не было. — Хюмашах сглотнула, сдерживая слёзы. — Простите, я не знаю, как вас зовут? — Исмаил, госпожа. А тот след, что оставил брат в вашем сердце, и есть его покой. Ведь наши близкие, пусть не физически, но остаются рядом с нами, пока мы о них помним и вспоминаем мгновения, что они нам подарили. Отдыхайте, я оставлю вас. Погружённая в свои мысли, Хюмашах не сразу услышала, как в комнату вошли трое ребят младшего возраста. Двое мальчиков и девочка, которые с любопытством рассматривали её, тихо перешёптываясь друг с другом. Мальчики были очень похожи, темноволосые, кареглазые, возможно, братья, старший и младший. Девочке было не больше пяти лет, и она напомнила Хюмашах Айлин. Такие же тёмные волосы с кудряшками и глубокие голубые глаза. Увидев, что она смотрит на них, и их присутствие больше не тайна, дети мило растерялись, и Хюмашах улыбнулась им. — Так, дети, не беспокойте нашу гостью, идём, поможем тёте Айше накрывать на стол, — сказал вернувшийся мулла. — Будем ужинать. Мальчики сразу ушли за ним, но девочка не торопилась уходить. — А вы не присоединитесь к нам? — Смущённо опустив голову, тихо спросила она. — Спасибо за приглашение, но нет, — ответила Хюмашах с мягкой улыбкой. — Я очень замёрзла и хотела бы сначала согреться, так что я посижу здесь. Девочка ушла, и Хюмашах отвернулась к огню, возвращаясь к своим невесёлым мыслям. Что она здесь делает? Прячется? — «А ты хочешь честности? — продолжил мучить её внутренний голос. — Да, ты просто сбежала, как какая-то трусиха, и оставила матушку одну! — Хюмашах закрыла глаза, снова сдерживая слёзы. — Но от меня ты никуда не убежишь и никогда… И раньше я и не знала, что ты такая эгоистка…» — Перестань, пожалуйста, перестань… Я больше не могу… Мне плохо… — тихо шептала сама себе Хюмашах. — Перестань… — «Ты вспомнила Айлин? Соскучилась по ней? Так напиши Фатьме и Михримах. Они должны увидеть маму ещё раз, а дети — свою бабушку. Если сестрёнки решат, что это возможно. Откуда мы знаем, сколько дней ещё осталось? Ты думаешь, Михримах и Фатьма нас простят, если они не успеют сказать свои последние слова и попрощаться?» — Матушка не умирает… Нет… — «Ты знаешь, что это ложь!» — Я… Я — причина, почему матушка больна. Как мне смотреть в глаза сестрёнкам? Ответь мне, как?! Даже если они… Я знаю сердцем, и их сердца ни в чём не винят меня. Как это выдержать? Я — слабая, я стала очень слабой… Ещё когда и ты не оставляешь меня ни на минуту! С матушкой я огромными усилиями только заглушаю тебя. — Мысленно говорила с собой Хюмашах. — «Ничего не знаю… Это твоя цена. Неси её… Зато годы счастья прожили!» — Ты уничтожаешь меня… Уничтожаешь! Я не знала, что так будет! И не хотела этого, не хотела! Никогда! — Пыталась защититься и бороться за себя против себя же Хюмашах, и, уронив голову на руки, она заплакала. — Простите… Услышала она детский голос у себя за спиной и поспешным движением смахнула слёзы, беря себя в руки. К ней подошла девочка и протянула кружку с горячим чаем и пирожок с какой-то начинкой. — Возьмите, — со всей детской непосредственностью сказала она. Хюмашах почувствовала, как живот отозвался тихим урчанием, вспоминая, что с обеда она совершенно ничего не ела. — Спасибо, — беря в руки угощение, тихо сказала она. Девочка действительно очень напоминала племянницу, и яркие большие глаза делали её настоящей красавицей, даже несмотря на шрам, протянувшийся от левого виска до подбородка, который Хюмашах сейчас могла отчётливо видеть. Но она быстро перевела взгляд на глаза и улыбнулась. Девочка ответила тем же и побежала к столу. А Хюмашах осторожно сделала глоток горячего чая, откусывая кусочек от пирога. Он оказался с мясом. Было вкусно и тепло, а особенно после того, как она несколько часов провела на холодной улице. Закончив с едой, Хюмашах снова смотрела на огонь. Она согрелась, и её клонило в сон теперь от тепла и уюта, но ей пора возвращаться… Её размышления прервала девочка, которая снова подошла к ней. — Вам понравилось? Было вкусно? — Да, очень, большое спасибо. — Ответила Хюмашах с тёплой улыбкой. Девочка кивнула, но уходить не спешила, вместо этого она то поднимала взгляд на Хюмашах, то снова опускала его. Ей очень хотелось что-то спросить и узнать, но она никак не решалась. — Адель, не мешай нашей гостье отдыхать, — прервал тишину Исмаил эфенди. — Иди поиграй с мальчиками, а потом вам пора будет ложиться спать. — Но дедушка… — Девочка недовольно надула губы. — Я и так играю с ними каждый день. — Она посмотрела на Хюмашах. — Они представляют себя рыцарями и спасают меня. Хюмашах тепло рассмеялась. — Нет, всё в порядке, Исмаил эфенди, пусть Адель останется. Девочка тут же просияла улыбкой, взяв подушку, села на неё и подвинулась к Хюмашах ближе. — Значит, тебя зовут Адель? — Дедушка Исмаил так называет. Меня зовут Аделина, — ответила девочка. — Очень красивое имя. Означает «надёжная», «честная». Тебе очень подходит. — Спасибо, — ответила Адель, продолжая улыбаться. — А вы настоящая королева? — Быстро проговорила девочка, словно сгорая от нетерпения. Наконец-то она смогла задать вопрос, который мучил её уже по крайней мере час. Хюмашах улыбнулась. — Нет, Адель. Я её дочь. — Значит, вы принцесса? — Всё равно восторженно проговорила девочка. — Как в сказке… Тогда почему вы такая грустная? — Моя мама больна, а я её очень люблю, — честно ответила Хюмашах. — И вы пришли к дедушке, чтобы он помог? Вы верите в добро? Дедушка Исмаил говорит, что на добро всегда нужно отвечать добром, и тогда оно вернётся к тебе. Он всегда помогает людям, которые попали в беду. Этому учат и сказки. Вы верите в это? Хюмашах ошарашено посмотрела на Исмаила эфенди, который сидел в кресле у стены и листал книгу. Что и как она могла сейчас ответить ребёнку? Безусловно, только так, как чувствовала. От сердца, несмотря ни на что. Адель внимательно смотрела на неё. — Конечно, я верю. Дедушка Исмаил прав. Он очень добрый человек, — Хюмашах сквозь слёзы улыбнулась, наклоняясь к девочке. — Смотри, вы сегодня мне помогли, и поэтому я здесь. — Вы очень красивая. И у вас есть мама… Хюмашах смотрела Адель в глаза и видела, как её взгляд наполняется болью. — Она читала вам сказки? Хюмашах кивнула. — У меня нет мамы. Она никогда не прочитает мне сказку. И столько боли было в словах ребёнка, что Хюмашах нежно провела рукой по её щеке. — Ты тоже очень красивая, Адель. А когда вырастешь, станешь настоящей красавицей. — Нет, не стану, — девочка закусила губу и отвернулась. Хюмашах поняла, что из-за шрама. — Откуда он у тебя? — тихо спросила она, продолжая ласково держать руку на щеке девочки. — Дедушка говорит, что я неудачно упала. И теперь он всегда будет со мной. Так что я никогда не буду красивой. Хюмашах осторожно дотронулась до подбородка Адель, поднимая её голову вверх, заставляя смотреть на себя. Прямо в глаза, а затем положила руку на её сердце и тихо заговорила, чтобы слышала одна девочка, словно это только их секрет. — Ты — красавица, и всегда будешь красивой. И это важнее всего. Шрам ничего не говорит о тебе, и я верю, что мы ещё сможем найти способ его исправить. — Правда? Вы не обманываете меня? — Ты прекрасно знаешь, что принцессы никогда не лгут и не обманывают. Просияв, девочка обняла Хюмашах за шею и крепко прижалась к ней. — Могу я попросить вас почитать мне? — тихо спросила она. — Конечно. Пойдём в твою комнату. Хюмашах встала и протянула девочке свою руку, чувствуя, как она сжала её. Хюмашах полулежала на кровати, её плащ лежал рядом, и осторожно погладила Адель по волосам. Девочка, счастливая и спокойная, уснула у неё на руках и прижалась к ней так сильно, что совершенно не хотела отпускать. Хюмашах встревоженно посмотрела на песочные часы, стоящие на столике. Она была счастлива осчастливить ребёнка и осталась бы здесь до утра, а может быть, даже и на завтрак при желании девочки. Но матушка… Ей нужно вернуться в Старый дворец до утра. Хюмашах посмотрела в окно и мысленно заговорила. — Матушка… Если я не успею, пожалуйста, не волнуйтесь. Со мной всё хорошо, я вернусь к вам. Но я не могу просто бросить и оставить эту девочку. О, Аллах, защити маму. Пусть она услышит меня и не волнуется. Не рвёт своё сердце. Я вернусь, я обязательно вернусь! — Были тяжёлые роды, — раздался тихий голос Исмаила эфенди. — Малышку мы спасти смогли, а её маму — нет. Только и успели, что приложить её к груди. Она никогда её не видела, но всегда тосковала, как… Знаете, есть такая связь, которую бессильна разорвать даже смерть. — Да, знаю. — Ответила Хюмашах. — И вы так много подарили ей за этот вечер. Я очень благодарен вам. Хюмашах горько усмехнулась. — Заставила поверить в волшебство сказок? — Вы думаете, это обман? Но я вижу это по-другому. Я помогаю, насколько могу, но не говорю своим воспитанникам, что жизнь — это просто и легко, да и они сами знают это, на самом деле дети часто здесь куда мудрее, чем мы, взрослые, думаем о них, но то, что вы сегодня подарили девочке на ваших руках, останется в её сердце навсегда и будет согревать, и, чтобы ни происходило дальше, а этого никто не может знать, кроме Всевышнего, не даст ей сдаться. — И что вы скажете ей, когда я уйду? Мы ведь, скорее всего, больше никогда не увидимся. — Правду, и Адель уже мудро понимает её. Ни в одной сказке волшебство не длится вечно. Но пока оно есть, его нужно ценить. И одновременно это и есть наша жизнь, верно? — Да, — Хюмашах снова посмотрела в окно. — Вас ждут, и ваше сердце рвётся туда. — Я хотела бы подарить Адель ещё много возможных минут волшебства, но меня ждёт матушка. — Да, я слышал ваш разговор. Так вы хотели найти здесь помощь? — Я не знаю… Много лет назад просто чудо привело на порог нашего дворца одного лекаря. Его звали Курт. И он спас маму. Вдруг и сейчас у него бы получилось? Мне все говорят… Что это невозможно, и я должна смириться. Но я не могу! Я искала его, но… Я не знаю, где он может быть. Не имею никакого представления. И не знаю, почему оказалась снова перед вашей мечетью. Сейчас уже мне нужно волшебство и чудо, не знаете, кто может его подарить? Хотя вы и Адель уже сделали для меня много. Спасибо. — Не знаю, госпожа, но, может быть, то, что вы пришли сюда, таки есть судьба? И она не просто привела вас сюда. Я верю в эти знаки, поэтому и вы доверьтесь им. Утро вечера мудренее, и, возможно, вы найдёте то, что ищете. — Я даже хочу верить вам, не знаю почему. Но я не могу остаться здесь до утра. Мне нужно вернуться. — Хорошо, не до утра, но те же несколько часов вы как раз ещё можете подарить этой девочке. А пока они идут, уже многое может произойти и измениться. — Вы что-то знаете? — Нет, госпожа. Это просто моя вера. Отдыхайте и постарайтесь заснуть, как девочка на ваших руках. Это тоже их мудрость. Умение отпускать перед новым наступающим днём. Мы, взрослые, теряем эту способность, как и многое другое. Хюмашах чуть улыбнулась. — Вы правы. — Госпожа, — склонил голову мужчина, уходя. Хюмашах медленно открыла глаза и сразу же посмотрела в окно. Ночь. Ещё ночь. Слава Аллаху. Не проспала и ещё не опоздала. Она бережно переложила спящую Адель на кровать и снова нежно провела рукой по её волосам. — Госпожа. Раздавшийся в темноте тихий голос заставил Хюмашах обернуться. Тёмный силуэт приблизился, выходя на освещённую луной часть комнаты, и госпожа замерла. Прямо перед ней стоял Курт. — Вы искали меня? — Вы? — только и смогла произнести она. — Слухи по городу быстро распространяются, а особенно когда их есть кому передать. Пойдёмте вниз, в гостиную, поговорим, пока дети спят и видят сладкие сны. Когда они спустились, у камина уже стояли два мягких кресла и накрытый столик с двумя чашками горячего чая, но Хюмашах, садясь, даже не притронулась к нему. — Много лет назад вы спасли мою маму, сейчас я снова хотела попросить вас о помощи, — голос дрожал, и Хюмашах сделала паузу. — Матушка больна, лекари Старого дворца говорят мне, что она умирает. Помогите им, мне, вылечите её, пожалуйста. — Госпожа… — Пойдёмте сейчас со мной, вы посмотрите матушку! — Перебила Курта Хюмашах. — Госпожа, послушайте меня. Я должен вам сказать, что не смогу сейчас ничем помочь Сафие Султан. Чувствуя комок в горле, Хюмашах сглотнула, сдерживая слёзы. — В моей личной собственности несколько дворцов я перепишу их на вас. Я получаю доходы, я их все отдам вам! Мне нужна только матушка. — Госпожа… Это не материальный вопрос, как и в прошлом. Тогда я мог вам помочь, сейчас — нет. — Но почему?! Вы отказываетесь даже посмотреть матушку?! Курт тяжело вздохнул. — Есть… Назовём их посланники, проводники душ. А я что-то вроде их проводника здесь, как и некоторые другие люди. Они говорят мне, когда смерть может отступить. А когда — это невозможно, и время пришло… Хюмашах всхлипнула и нервно рассмеялась. — Я прошу, я впервые в жизни готова умолять… Я… На колени встану… Помогите, помогите мне кто-нибудь! А сколько раз в прошлом просили и даже не просили у меня… — Хюмашах продолжала плакать. — И я… Каждую просьбу я старалась услышать. Если я могла, я ни от кого не отмахнулась! Да я жизнь спасла человеку, который вырвал мне сердце! И вот я… Осталась одна… У меня нет ничего… И не будет ничего. О чём вы говорите?! — закончила Хюмашах, чувствуя, как в ней поднимается ярость. — Они привели вас сюда, как и меня, но я должен был вам сказать то, что сказал. — Нет! Нет! Нет! Время матушки не пришло, не пришло. Не пришло! — Не в силах больше сдерживаться, Хюмашах надрывно заплакала, опустив голову на руки, продолжая тихо, сквозь рыдания шептать. — Она ведь была здорова, я знаю это… Значит, и должна была ещё много лет быть рядом со мной! — Исполненный любовью, словно из самого сердца, наполненный слезами взгляд поднялся на Курта. — Не в этой реальности… Если бы развилка судьбы пошла по-другому пути, — тихо ответил Курт. — Мне жаль, сожалею. — Я… Я… — Хюмашах дотронулась до висков. Курт говорил что-то ещё, но она уже ничего слышала. Перед глазами всё плыло, а сердце пронзила дикая боль. Это был финальный удар. Всё. Она — соучастница смерти брата и главная причина, почему её мама умрёт. — Госпожа, госпожа! — пытался докричаться до неё подбежавший Исмаил эфенди, который всё это время был молчаливым и тихим свидетелем их разговора. — Вы слышите меня! Дышать, дышать. Через боль дышать! — Слышу, — с трудом выдавила из себя Хюмашах. — Как вы себя чувствуете? — Не знаю, оставьте меня. Исмаил эфенди посмотрел на рядом сидящего Курта. Тот как раз достал пузырёк с чем-то и протянул его Хюмашах. — Возьмите, пожалуйста. — Нет! — хриплым голосом, но резко сказала она. — Я не буду ничего пить! Исмаил эфенди тихо отошёл, а Курт тем временем продолжал. — Госпожа, я понимаю, это слабое утешение, и вы очень любите матушку, но у вас ведь было столько совместных лет. И их у вас никто и никогда не отнимет. — Вы правы, это слабое утешение! То есть, да, вы абсолютно правы, когда хотите мне напомнить об естественном ходе вещей. Я — взрослый человек, а взрослые дети хоронят родителей… У меня была наивная вера в справедливость… — Хюмашах усмехнулась. — В любовь… Но я не наивный ребёнок! Если бы всё было естественно… Если бы я сейчас действительно знала, что всё… Нет, мне не было бы легко, но, да, я бы смирилась… Я нашла бы утешение рядом со своими сестрёнками… Но я знаю сейчас другое. — Хюмашах снова плакала. — Моя любимая мама была здорова, она прожила бы ещё годы и годы, а потом я… Я забрала у неё эти годы своими собственными руками, сократила их до нескольких сегодняшних дней. Я отобрала маму у своих сестрёнок, которых очень люблю. Правда… — Хюмашах вновь усмехнулась. — Одновременно я отобрала её и у себя… Натворила дел и сама же себя наказала, что теперь смотрю, только смотрю, как моя мать умирает. Но вряд ли моим сестрёнкам будет от этого легче, как, собственно, и мне. Мы останемся одни. — Вы будете друг у друга, госпожа. — Тихо сказал Исмаил эфенди. Но Хюмашах только ещё сильнее потухла, но продолжала говорить. Терпеть и носить в себе всю эту боль она больше не могла. — Фатьма и Михримах будут друг у друга и будут у меня. Я не буду для них. Я не знаю этого мира, в котором я оглянусь и не увижу за своей спиной мамы. Я никогда не была одна! — Хюмашах плакала и плакала. — И вся моя сила была в этом! Всё закончилось. Кончено. — Хюмашах посмотрела на Курта. — Вы были моей последней надеждой… Теперь я должна смириться и пройти этот путь до конца. Я… Я совершила ошибку! На моих руках кровь брата… Я лично, держа его за руку, привела к нему убийцу! Я полюбила и поверила этому человеку… И моя мама умирает! И мои сестрёнки… — Хюмашах закрыла глаза. — Я знаю, что они не бросят меня, но… И относиться ко мне они могут, как захотят. Злиться… Больше не доверять… И они будут правы! И это самое горькое… Правда! Я сама потеряла это всё! Семью, родных и все эти годы, которые у меня вместе с ними могли бы ещё быть. Я была слишком наивной, я не была внимательной, я игнорировала то, что не должна была. Я делала это по своим личным мотивам. И я позволила этому ударить по своей семье. И какая теперь разница, что я люблю их больше жизни?! Когда я не то что не защитила их, а сама им навредила? — Хюмашах смахнула слёзы. — Спасибо, что выслушали. — Она поднялась. — Я попрощаюсь с Адель, и мне уже пора идти. У меня ещё есть последние бесценные мгновения с матушкой. — Госпожа, — остановил её Курт, не дав уйти. — Вы истощены. Физически, морально. Я могу помочь вам… Хюмашах закрыла глаза и сжала губы. — Вам снятся кошмары? Вы не отдыхаете даже ночью… — Он не оставил мне даже шанса защитить тех, кого я люблю, прекрасно зная о моих чувствах. И сделал это специально. Абсолютная безжалостность, а я ведь была… — Хюмашах сглотнула. — Так искренна с ним. Впустила в свой мир. Верила… — Словно говорила с собой Хюмашах. — Я заслужила это? Чем? То есть, да, я не ангел и не безгрешная, но настолько безжалостно?! За что?! Я его как-то обидела? Унизила? Оскорбила?! — Хюмашах усмехнулась. — Что он меня превратил в палача родных?! Смотрел мне в глаза, он смотрел мне в глаза и врал… Говорил мне о любви, о заботе, заставляя себе верить. И думал не обо мне, а о том, как он доберётся до моего брата… Через меня… Да, пусть гордится собой, нашёл слабое место. Я ненавижу себя, ненавижу! — Госпожа, — тихо, полным сочувствия голосом сказал Исмаил. — Мы не можем быть готовы к предательству… Хюмашах посмотрела на него и усмехнулась. — Вы же знаете древнюю мудрость: «Если кто-то предал тебя один раз, это его вина. Если кто-то предаёт тебя дважды — вина твоя». Это было не первый раз, Исмаил эфенди, не первый. И вина моя! Я была рада обманываться и верить его словам. Ну что ж… — Хюмашах сглотнула. — Вот и порадовалась. Хватит до конца дней моих. И смирись с последствиями. — Я от всего сердца сочувствую вам, госпожа. — Чего вы хотите? — Спросил Курт. — Здесь и сейчас? Я могу помочь вам… Вы слышите меня? Хюмашах покачала головой, но затем опустилась в кресло и посмотрела на Курта. — Я хочу увидеть сестрёнок. — Уверенно сказала она. Поставив на столик свечу, Курт зажёг её. — Смотрите на огонь и слушайте только мой голос… Курт говорил и говорил, а Хюмашах казалось, что она растворяется в пустоте, где нет ничего, кроме огонька свечи и звучащего из ниоткуда голоса. Комната исчезла, и перед ней начали проявляться образы. Она увидела сестру, которая стояла у окна и задумчиво смотрела в ночное небо. — Сестрёнка, — прошептала Хюмашах. — Фатьма Султан ещё не спит, может быть, она чувствует ваше волнение, и на сердце у неё неспокойно… Курт произнёс что-то ещё, и они вернулись в полумрак комнаты. Свеча продолжала гореть, но уже не мерцала. — А Михримах? Достав пузырёк, Курт, открыв, вылил его содержимое в чай, стоящий на столе. — Я не буду ничего пить! — Госпожа, мы не можем путешествовать по снам, если вы будете бодрствовать. К тому же этот травяной чай немного успокоит вас. Хюмашах поднесла чашку к губам, но остановилась. — А матушка? Скоро утро, я… Она не найдёт меня и… Ещё не хватало мне убить её ещё раз. — Не волнуйтесь, этой ночью с ней ничего не случится. Вы можете мне верить. Я не обманываю. Посмотрев в глаза Курту, Хюмашах уверенно сделала глоток. — Пойдёмте, — поднявшись, Курт подошёл к Хюмашах, которая проваливалась в сон. — Вы ляжете на диван. Курт снова говорил и говорил, и его словно обволакивал, подчинял себе и укутывал. Хюмашах чувствовала тепло внутри. Упав на подушки, она заснула. Она оказалась во дворце сестры, прошла и тихо открыла дверь в спальню. Михримах спала. Пройдя, Хюмашах опустилась на колени перед кроватью. — Сестрёнка… — она ласково, почти не касаясь, провела рукой по волосам Михримах. Сквозь слёзы Хюмашах улыбнулась, смотря на неё. — Я только хотела тебя увидеть… Мне это было нужно… Прости, пожалуйста, прости меня… Мне нужно было тебя услышать. — Хюмашах замолчала, несколько минут она просто плакала, смотря на сестру. — Надеюсь, ни ты, ни Фатьма не увидите во мне то чудовище теперь уже из наших снов. Потому что я не она… — Поднявшись, Хюмашах смахнула слёзы и осторожно поцеловала сестру в висок. — Я вас очень люблю, и ты, Михримах, — моя маленькая сестрёнка. — Хюмашах погладила сестру по волосам. — Спокойной ночи и сладких, добрых снов. Мне просто нужно было тебя увидеть. — Хюмашах тяжело вздохнула. — Я знаю, что случилось, и что я сделала, но я не она. — Сказала Хюмашах ещё раз. — Ей было бы всё равно, может быть, она бы даже веселилась, а я… Наверное, несколько раз успела умереть за все эти дни. Да, это не снимает с меня моей вины, но мне не всё равно. И в этом ты и Фатьма можете мне ещё верить, Михримах. И, несмотря на то, что я верю вам, я хочу ещё раз об этом попросить. Поверить мне, говорить со мной, как раньше. Остаться рядом, насколько вы сможете. Я всё прекрасно понимаю… Я сама уже не прежняя и никогда ей не буду. Но вы нужны мне, Михримах, очень. Даже если прямо я об этом не скажу. — Хюмашах? — поднявшись на постели, Михримах оглядывалась по сторонам. Но в комнате никого не было. — Михримах? — Ахмед встревоженно смотрел на супругу. — Что-то случилось? — Хюмашах снилась мне… Я слышала её. — Михримах продолжала осматриваться. — О чём вы говорили? Михримах посмотрела на мужа. — Ей плохо… Ахмед. — Она звала тебя? — Нет, сказала, что любит. Я, собственно, и так знаю об этом. — Конечно, твоя сестра сейчас переживает… Ей такую боль причинили. Михримах сжала кулаки. — Матушка, Ахмед… Она… — Михримах из-за всех сил сдерживала слёзы. — Тише, тише, — Ахмед заключил Михримах в объятия и поцеловал её в макушку. — Иди ко мне… Михримах… Всё ещё может быть хорошо… Михримах покачала головой. — Нет… Ахмед. Эта боль. Ничего не будет. Он всё уничтожил. Я чувствую, как будто меня заживо сжигают. Я не знаю, как Хюмашах это выдерживает. То есть да, мне больно потерять матушку, но вот это боль не моя. Это второй раз, когда Хюмашах снится мне, и каждый раз я как будто оказываюсь внутри её боли. Она говорит себе ужасные вещи, Ахмед. И я слышала их все. — И что же произошло дальше? Что ты сделала? — Разбудила её. Что ещё я могла сделать? — Слушай, тогда почему мы ещё не в столице? Не собрали вещи, как только пришло то письмо? — Мы? Ты же здесь санджакбей, мой дорогой муж? — Но я могу сопровождать свою супругу в столицу, а особенно когда ей это необходимо. Михримах чуть улыбнулась. — Люблю тебя, — тихо прошептала она. — Взаимно, дорогая. — Не знаю, Ахмед, почему. Фатьма тоже не поехала. Это уважение к Хюмашах и доверие ей. Она позовёт нас. Поступить по-другому — это как оказаться против неё. Сейчас это неуместно… Нет. Это вообще неуместно. Я иногда, конечно, хочу оказываться на её месте, и, может быть, ты и прав, сейчас нужно было поехать, но не против и не в сражении. А тем более она и защищаться-то не будет. Просто делать ей больно я не могу и не хочу. И это уважение уже к её боли. Да, она наша сестра, и она могла, а может быть и должна была нас позвать с самого начала, но… Моя сестра — живой человек, а не функция идеальной сестры. Хотя вот моментами, да, она просто безупречна. И ты всегда в тени, но я люблю её. И нет, сейчас я не злорадствую и не радуюсь. Мне тоже больно. Хюмашах не была готова. Ей очень больно сейчас, а рядом с нами, какую бы поддержку мы ни оказали — страдания мамы будут только больнее… Мне было бы спокойнее, если бы ты поехал со мной, но я не уверена, что это будет правильным в первые дни. Наверное, сначала я должна быть одна. Рядом с Фатьмой и Хюмашах, мамой. — Конечно. Но знай, что я всегда рядом. — Я знаю, Ахмед, знаю. А наши дети? — Мне кажется, они должны увидеть бабушку. И сердце Хюмашах они согреют. Конечно, мы хотим их защитить от всего, но не от жизни, Михримах. Михримах кивнула. — Да, ты прав, дорогой. Сафие исполнилось три года… — Что ж, наша дочь не запомнит бабушку, но они познакомятся. И Михримах улыбнулась, смахивая выступившие слёзы. Проснувшись, Хюмашах села на диван и посмотрела на Курта. — Спасибо. Мужчина склонил голову. — Исмаил эфенди. — Достав, Хюмашах протянула ему большой мешочек. — Это вам для ваших воспитанников. — Благодарю вас, госпожа. — И у меня есть просьба к вам. Дарите Адель игрушку каждый год от моего имени, пусть верит в волшебство как можно дольше. И вы, Курт, может быть, ей поможете? — Некоторые мази можно попробовать. Шрам останется, но уменьшится. Исмаил улыбнулся. — Обещаю. Каждый день рождения, госпожа. — Она будет рада. Пойду, попрощаюсь. Хюмашах присела перед постелью и с тёплой улыбкой осторожно убрала волосы со лба девочки. В этот момент Адель открыла глаза, сонно потянувшись. — Вы уже уходите? — Меня ждёт матушка. — Я буду молиться с дедушкой, чтобы ваша мама поправилась. Сквозь слёзы Хюмашах улыбнулась. — Спасибо. — Спасибо вам за сказку. Поднявшись, Хюмашах поцеловала девочку в висок и поправила одеяло. — Сладких снов тебе, Адель. — Хотела бы я увидеть королеву, — прошептала она, поворачиваясь набок и закрывая глаза. Хюмашах погладила девочку по волосам. — Может быть, и увидишь, кто знает? Отдыхай. — Мы ведь и с вами ещё, может быть, когда-нибудь увидимся, — сквозь сон девочка улыбнулась, — поэтому до свидания, госпожа. — До свидания, Адель. И этот разговор с девочкой был последним, что осталось у Хюмашах в памяти. Она не помнила, как спустилась, как попрощалась, как вышла из мечети и оказалась на улице. Несколько кварталов она прошла быстрым шагом, а затем практически перешла на бег, не оглядываясь, не разбирая дороги, и остановилась только, когда дыхание сбилось, а в боку закололо. Упав на ближайшую лавочку, она пыталась отдышаться, успокоиться, но не могла. Её колотило крупной дрожью, а в горле застрял ком. Хюмашах спрятала лицо в ладонях, не в силах сдерживать слёзы. А когда слёзы иссякли, она чувствовала лишь опустошение. Хюмашах сделала глубокий вдох и осмотрелась по сторонам. — О, Аллах, — прошептала она, дотрагиваясь до висков. Черное небо посветлело, луна сделалась блеклой, всё говорило о приближении утра, а она — на другом конце города от Старого дворца. — Простите, не хотите ли вы кофе? — Что? — Хюмашах подняла голову. Невысокий милый толстячок с гладкими и седыми волосами, одетый в фартук, стоял перед ней с метлой, подметая дорожку у небольшого здания, которое словно спряталось между прилегающими соседними домами. А над входом висела скромная, но аккуратная вывеска на албанском языке. — Мы, конечно, ещё закрыты, — дедушка обратился к Хюмашах глубоким, приятным баритоном, — но вы этим совсем ранним осенним утром сидите здесь одна, вот я и подумал, может быть, кофе? Простите, если я помешал. — «А, может быть, и правда, это добавит ей сил? Всё равно она уже опоздала… Снова… И к утру никак не вернётся. Остаётся верить только словам Курта, этой ночью с матушкой ничего не случится… И Бюльбюлю». Она снова посмотрела на дедушку. Добрый, тёплый взгляд пронзительно синих глаз располагал к себе. Пожав плечами, Хюмашах поднялась. — Вот и славно, — дедушка широко улыбнулся и открыл дверь. Она вошла в кафе. Внутри было уютно и тихо. Хюмашах села за дальний столик у окна. И чашка с горячим напитком появились перед ней практически сразу. — Может быть, желаете ещё что-нибудь? Завтрак? — Значит, вы здесь хозяин? — Да, госпожа, — с гордостью ответил мужчина. — У вас очень уютно. — Спасибо, — просиял он. — Да вы пейте, пейте кофе, а то остынет. — И кофе вкусный, — сказала Хюмашах, сделав глоток. — Так, может, принести вам что-нибудь? Хюмашах задумалась. — Простите, вы из Албании? — О, вы поняли это по вывеске? — Не совсем, моя мама… — Поникнув, Хюмашах покачала головой. — Неважно. — Да, я родился на севере этой страны и переехал сюда два года назад, и, видите, неплохо устроился. — Бесхитростно и открыто начал делиться дедушка. — Каждый раз видеть разных людей, дарить им радость, что может быть лучше? — Его лицо снова озарилось улыбкой. — Ой, простите, что-то я заболтал вас… Подать вам что-нибудь определённое? — А у вас есть… Shendetli? Я правильно произнесла? — Да, и да. Лучший в этом районе, а, может быть, и во всём городе. — В голосе мужчины звучала искренняя гордость. — Тогда принесите его. Я хочу попробовать. — Один момент! Рассеянным взглядом Хюмашах посмотрела в окно. Город постепенно просыпался и наполнялся жизнью, небо всё больше светлело, горизонт наливался розовым светом. Первые солнечные лучи уже касались макушек деревьев, а ей было всё равно. — Приятного аппетита, госпожа, — вернувшийся мужчина поставил на столик перед ней тарелку с кусочком десерта, украшенного взбитыми сливками, а рядом, в небольшую соусницу, налил джем. — Этот кекс подают так, со взбитыми сливками и домашним джемом из ежевики. — Спасибо, — тихо ответила Хюмашах и, взяв вилку, откусила кусочек. И, пробуя, чуть улыбнулась. Десерт действительно был очень вкусным. Ароматный, нежный, пряный. Как матушка и говорила. — Шэндетли — это кекс, похожий на влажный медовый бисквит со вкусом пряника. Вместо воды или молока в тесто вливают кофе и добавляют щедрую порцию сливочного масла. Также добавляют ваниль и в моём случае дроблёные орехи. — Матушка рассказывала мне, что моя бабушка готовила этот кекс очень вкусно. Я никогда её не видела, спасибо, что вот так позволили мне к ней приблизиться. У вас он тоже прекрасен. — Благодарю вас. Позволите присесть с вами? — Садитесь, — так же тихо ответила Хюмашах. — Знаете, я вас тут никогда раньше не видел, — сказал мужчина, садясь за столик, — а я бы запомнил вас. Вы такая красивая. — Смущённо добавил он. — Вы далеко отсюда живёте? Или переехали и теперь часто будете заходить? — Далеко, очень далеко. Я… Случайно забрела в ваш район, вообще не помню как. — Ох… В какие же жернова вы попали, — пробормотал мужчина. — Что?! — Хюмашах подняла глаза, готовая защищаться. — У меня всё хорошо и прекрасно! Спокойный, добрый, тёплый взгляд смотрел на неё. — Воля ваша, да только, простите, выглядите вы так, что как будто на смерть собрались. — Настолько плохо? Значит, хорошо, что у вас ещё нет посетителей, а то распугала бы вам всех. Дедушка улыбнулся. — Злитесь, значит, ожили, уже хорошо. Не любите чувствовать себя беззащитной? Хюмашах усмехнулась. — Это всегда используют. Я… — она тяжело вздохнула. — Я позволила себе это один раз, доверилась, я не прощу себе этого никогда! — Сильно вам досталось… Дело ведь не во внешности, вы прекрасно выглядите, но ваш взгляд… Я поэтому позвал вас. Вдруг ты можешь спасти чью-то жизнь, и не только ведь одного человека, но и его близких, и равнодушно прошёл мимо. Это было бы ужасно. Вас ждут? Дома? — Да. — Значит, вам есть за кого бороться. Хюмашах опустила голову. — Да, пока есть. Хвала Всевышнему! — Идите домой. — Да, мне уже пора… — Хюмашах улыбнулась. — Ваши глаза засияли, когда вы подумали об этом человеке. Идите домой. И Хюмашах встала. — Вы правы. Сейчас я знаю, что мне делать и к кому идти. А вот когда никого не останется, что делать мне дальше? Бороться ради кого? Наступила тишина. Несколько тяжелых и соленых, как капли слёз, минут. — Я вот что вам скажу. Не моё дело, что случилось в вашей жизни, и, наверное, мои слова прозвучат даже банально, но ради людей, которые вас любят. Я уверен, что они есть и останутся рядом. Вы не можете сдаться ради них. Надо жить, госпожа, жить с живыми и помнить, что наши действия могут причинить боль и какую, хотя я прекрасно понимаю, как сердце отказывается биться, потеряв важного для себя человека. Хюмашах со слезами на глазах смотрела в добрые глаза мужчины. Сейчас, как и несколько последних минут, он был очень серьёзен. — Пока мы не одни, наша жизнь никогда не принадлежит только нам, это только кажется нам, а особенно в моменты отчаяния. Он прав. Сестрёнки тоже теряют матушку, и чтобы там ни было дальше, но разве она оставит их вот так с этой болью? И одних? Справляйтесь, как хотите со всем? Ей нужно будет знать, как они, что они в порядке. Знать ради себя самой. И даже просто быть рядом, быть рядом. Хюмашах кивнула. — Но есть такая боль… — Да, есть, у каждого человека своя черта, но вы ещё её не достигли. Вы сильная, и у вас есть ради кого бороться. Идите туда, где вас ждут. А смерть всегда успеет прийти. Не торопите её. — Спасибо. Дедушка улыбнулся. — Доброго пути вам и благослови вас Бог. И Хюмашах вышла на улицу с улыбкой на губах. Но с приближением к Старому дворцу на её душе снова становилось только тревожнее. Жить… Жить с живыми. Эмир эфенди говорил ей об этом же. Просто жить. Просто… А вот совсем не просто. Хюмашах подошла к дверям покоев матери и остановилась, выдохнув. Ладно, сейчас это всё неважно. Успокоиться. Успокоиться. Всё хорошо. Ещё раз вздохнув, она тихо открыла двери и сразу же увидела Валиде. Скрестив руки на груди, она стояла у окна. Бюльбюль был рядом, он, очевидно, был рад её видеть и поклонился, и Хюмашах жестом показала ему уйти, затем она вошла и обняла Сафие со спины, прижав к себе мягко, но крепко. — Мамочка, только не сердитесь, прошу вас. — С тобой всё в порядке? — Да, всё хорошо. — Это самое главное. — Я просто бродила по городу, мама. — Всю ночь? От тебя пахнет дымом, доченька… Валиде не сердилась, и Хюмашах улыбнулась. — Это открытый камин, матушка. Вы же знаете, я никогда ничего не курила и не курю. Я была в небольшой мечети, мулла в ней — очень хороший человек, а потом я… Я просто гуляла, мама, и оказалась совсем далеко от Старого дворца. Перед уютным кафе… — Хюмашах снова улыбнулась. — Я о нём вам потом расскажу. Выпила кофе и сразу — к вам. Вы мне не верите? — С чего ты это взяла, моя прекрасная доченька? — Нежно взяв лицо дочери в ладони, Сафие поцеловала её в лоб. — Конечно, мы верим тебе. Перестань себя винить за всё. Пройдя к дивану, Сафие прилегла на его широкую часть и взяла в руки книгу. Хюмашах, опустившись рядом, снова заключила маму в объятия, вслушиваясь в тихий стук её сердца. — Мама, я не сделала ничего плохого. Я помогла одной очень хорошей девочке. Я думала, что успею вернуться, но… — Хюмашах посмотрела на матушку и, видя её мягкую улыбку, замолчала. Голубые глаза мамы смотрели на неё с любовью и нежностью. — Мы рады, что это согрело твоё сердце, доченька. — Сафие провела рукой по щеке дочери. — Иди, отдыхай. Хюмашах расцвела улыбкой и чмокнула Валиде в щёку. — Сначала я схожу в хаммам и переоденусь. А потом: вы же ляжете со мной, матушка? Мне очень сложно сейчас засыпать одной. — Конечно, моя прекрасная доченька. Хюмашах снова прижалась к матери изо всех сил. — Какая же я счастливая, что вы у меня есть, мама! Не оставляйте меня, — совсем тихо прошептала она, сжав руку матери и прижав её к своей щеке. И Сафие ощутила на своей ладони слёзы. — Хюмашах, доченька… — Сафие смотрела на дочь, её глаза были красными от слёз, и молчала. Глаза в глаза… От боли к боли… Связь от сердца к сердцу. Дочь смотрела на неё. И никогда ранее она не смотрела так отчаянно-умоляюще и опустошённо. Сафие почувствовала, как всё сжалось у неё внутри. Она не могла дать этого, последнего, обещания. Она нарушит его. Не выполнит. Это выше её сил. Хюмашах закрыла глаза и поднесла руку матери к своим губам. — Ничего, матушка, ничего. Забудьте… Забудьте то, что я сказала. — Я сейчас здесь, с тобой, — тихо прошептала Сафие. Выдохнув, Хюмашах постаралась улыбнуться. — Я в хаммам и скоро вернусь. — Она поцеловала матушку в щёку. — Не скучайте. И, может быть, мы даже позавтракаем вместе? — Конечно, доченька, — ответила Сафие. Получив ответ матери, Хюмашах кивнула, поднялась и вышла из покоев.

***

— Сбежала от Нас, прекрасная доченька… Хюмашах, почти засыпающая в объятиях матери, улыбнулась. После хаммама и завтрака она чувствовала лёгкость, пусть не на сердце, но физическое расслабление тоже неплохо. И пусть матушка её немножко уколет. Значит, она чувствует себя хорошо. — Я обижусь, — тихо сказала она. А затем поднялась, поцеловала Валиде в щёку и, видя её улыбку, обняла. — Ладно, я знаю, вы так не думаете. Если я и хочу от кого убежать все последние дни, то от себя. — Хюмашах серьёзно посмотрела на Сафие. — Никогда от вас, мама. — От Нас не можешь? — Чего же не могу, матушка? — И Хюмашах с улыбкой показала свои руки. — Я же не в кандалах. Я не хочу и никогда не захочу. — Отдыхай, моё сокровище, — Сафие с тёплой улыбкой нежно провела рукой по щеке дочери. — Что-то не так? Хюмашах встряхнула головой, возвращая себе улыбку. — Нет, всё в порядке. — Хюмашах… Хюмашах опустила голову. — Не притворяться, доченька, помнишь? — Тихо сказала Сафие. — А я… Всё ещё оно, матушка? — Конечно, моё самое бесценное и дорогое сокровище. Доченька, ты согреваешь сердца, перестань это обесценивать. — «Кому и зачем это нужно, матушка, если благодаря всем этим моим прекрасным качествам вас ударили, а Искандера убили? Я бы все их отдала за вашу жизнь, но вот делать то, что делали они, я не умею и никогда не умела… Быть жестокой и безжалостной, не оглядываться». — Пронеслось в голове Хюмашах, но маме она ничего не ответила. Улыбнулась сквозь слёзы и крепко поцеловала руку Сафие, сжав её. Затем снова легла, заключая Валиде в объятия, и закрыла глаза, пряча от матери слёзы. — «Да, сокровище. Конечно, она для матушки всегда им будет, её безусловно любят, и пусть мама будет как можно больше и дольше рядом с ней! Она — дочь своей мамы. И пусть она называет её дочерью, доченькой, а она слышит и слышит это как можно дольше! Потому что потом она не услышит этого безжалостным никогда! Только «сокровища» она больше не чувствует внутри. Она едва не вздрогнула, когда матушка произнесла это, так это резануло по сердцу. Сокровища не приводят к своему брату убийцу, и их мамы не умирают после этого, но… Матушка может называть её, как хочет. Как ей нравится. И ей всегда нравилось до последних дней. Она гордилась и будто загоралась от удовольствия, чувствуя, как внутри растекается тепло. А потом ей хотелось это отдать и отдать… Сейчас внутри холодно и страшно. И только через это всё она что-то ещё отдаёт. Подарила радость ребёнку…» — Хюмашах улыбнулась. — «Говорит с мамой. С мамой она счастлива, но даже так она устаёт так, как никогда ранее не уставала, а особенно с родными. Она могла и всю ночь с ними говорить, а сейчас чуть ли не через два часа засыпает. И только вот так с матушкой, когда она чувствует её рядом, её отпускают кошмары. Одна она засыпает очень тяжело, даже мучительно. Но не может же она матушке запретить себя называть так, как ей нравится, и причинить ей ещё боль этим обесцениванием? Нет, пусть это будет только её боль. Заслуженная ей…»