Воспоминания

Проснулась Хюмашах ночью. Медленно открыв глаза, она посмотрела на Валиде и бережно накрыла её руку своей. — Матушка, — почти безмолвно прошептала дочь, она всё ещё отказывалась, не хотела верить в смерть. Внезапно мама переплела их пальцы и открыла глаза. Глубокие, голубые… В глазах защипало и тоскливо потянуло под сердцем. А матушка улыбнулась. Её ладонь разжалась и дотронулась до её щеки, вытирая слёзы. — Моя прекрасная доченька, не плачь, не надо, — тихо сказала Сафие, приподнимаясь на подушках. Хюмашах сквозь слёзы улыбнулась и прижалась к матери, кладя голову ей на грудь. Она поднималась тяжело. Сафие нежно погладила дочь по волосам и потянулась к одному из пузырьков, стоящему на столике. — Матушка, вам плохо?! — Хюмашах приподнялась. — Тише, тише, доченька, — Сафие провела рукой по щеке дочери. — Всё уже хорошо. — Слава Аллаху, — выдохнула Хюмашах и легла, прижимаясь к матери, и прикрыла глаза, как ей казалось, на миг, но сама не заметила, как снова провалилась в сон. Так и проснулась, обнимая маму и держа её за руку, спустя пару часов, как показали часы, на которые Хюмашах бросила взгляд. Ещё было темно, а матушка спала. Она была бледной, но дышала ровно и не тяжело. Лекарство действовало. Потянувшись, Хюмашах, едва коснувшись, поцеловала Сафие в щёку. — Отдыхайте, матушка. Хюмашах зашла к себе в комнату. Она не была здесь с той ночи, но Бюльбюль давно убрал все книги и навёл порядок. Сев за стол, госпожа взяла перо, задумчиво вертя его в руке. Может быть, час, а может, и больше, она просидела так над чистым пергаментом и горящей свечой, перебирая слова и подбирая их, чтобы написать эти два письма. Чтобы в итоге весь смысл соединился в нескольких фразах: «Простите… Приезжайте, я вас люблю, вы мне нужны, сестрёнки». Поставив на письма печать, Хюмашах бросила взгляд на часы и позвала Бюльбюля. — Госпожа, — вошедший ага поклонился. Хюмашах протянула ему письма. — Отправь сегодня же. И это простое действие и несколько слов словно забрали у неё все силы. Горло сжала судорога. Глаза заволокло пеленой. Дрожащей рукой Хюмашах вернула перо в гнездо чернильницы. Бюльбюль не стал задавать вопросы, склонил голову, направляясь к дверям, и ушёл. Хюмашах, пошатываясь, дошла до террасы, облокотилась на перила, ощущая, как прохладный ветер играет с её волосами. В следующее мгновение она всхлипнула, начала судорожно дышать, чувствуя, как сердце будто хочет выскочить из груди, и заплакала. — О, Аллах, что я наделала? — в растерянности шептала она сквозь всхлипывания. — На моих руках моя кровь. Моя семья. Как мне жить с этим? «Искандер, мой храбрый потерянный брат, дай Аллах, твои раны затянутся. Выздоравливай, я рядом с тобой». — Она провела рукой по голове младшего брата. — «Но меня одно волнует, поддержите ли вы меня, как наша матушка, или отвергнете меня? Конечно, я с тобой, за тебя! До самого конца!» Ох, лучше бы я была как можно дальше от тебя, Искандер, и ты бы обрёл матушку, как всегда мечтал в своём сердце… — Она продолжала плакать. — И остался жив… И матушка, мамочка… — С её губ сорвался стон, полный боли. Ей не нужно было знать, что Искандер вернулся. Больно? Да, тогда это было бы больно… Она ведь не предательница, чтобы мама ей не доверяла?! А её дочь! Её сокровище… Хюмашах сглотнула, стараясь сдержать непрекращающиеся слёзы. И она была уверена, что свою ошибку не повторит. Её самоуверенность. А матушке нужно бы защищать брата от неё. Но мама рассказала ей всё в тот же вечер, как она приехала к ней. Сквозь слёзы Хюмашах чуть улыбнулась. Не хотела её обманывать и смотреть, как она скучает и тоскует по брату, пока она сама знает правду. И у неё было несколько лет общения с Искандером, когда она рассказывала ему о матушке, он делился с ней своими печалями, болью одиночества. Вместо слёз тоски мама подарила им это. Бесценное тепло. Бесценные месяцы и годы счастья, что останутся теперь в сердце навсегда. Но лучше бы слёзы были тогда, и мама её не жалела. Она бы простила их ей. Со временем бы поняла, и Искандер был бы сейчас жив, а матушка не была больна… Сердце словно пронзили иглой. — О, Аллах, как больно! — прошептала Хюмашах сквозь зубы, боль была невыносимой. Прикрыв глаза, она терпеливо ждала, когда боль отпустит. Ей нельзя сейчас быть слабой! А тем более перед мамой. Она должна быть спокойна. — Хюмашах, моя прекрасная доченька… Внезапно услышав за спиной тихий и нежный голос матери, Хюмашах вздрогнула и инстинктивно выпрямилась. — Матушка… Вы… Я вас разбудила? Я не хотела… — Хюмашах быстрым движением смахивала слёзы. — Хриплый голос прерывался всхлипываниями, и следующие вопросы она задала едва слышно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Или вам больно?! Что-нибудь нужно? — Мы чувствуем себя хорошо, доченька. — Я рада слышать это, — сказала Хюмашах, и с каждым словом она медленно отходила от матери и света луны, скрываясь в более тёмной части террасы. — Идите в покои, матушка, отдыхайте. Я скоро приду к вам. — Ещё тише, её голос упал до почти неразличимого шёпота. — Хюмашах, ты плачешь? — Сафие медленно приблизилась, дочь не отошла от неё, и Валиде осторожно коснулась её щеки, чувствуя на пальцах слёзы. И в этот момент Хюмашах резко отстранилась. — Всё в порядке! Идите отдыхать, матушка. Я приду к вам! — В этот миг новый спазм сдавил ей горло, Хюмашах, всхлипывая, замолчала и сдалась. Опустив голову на грудь матери, она крепко прижала её к себе и дала волю слезам. Мама обнимала её нежно-нежно и целовала в виски, в макушку. — Тише, тише, девочка моя, тише, — шептала Сафие на ухо дочери и, взяв её залитое слезами лицо в ладони, нежно поцеловала её в лоб. Она чувствовала, как Хюмашах бил озноб, который она старательно пыталась сдержать — не от холодной осенней погоды, нервный. Сафие хотела выйти на свет, чтобы увидеть взгляд дочери, но ощутила, как её снова заключили в крепкие объятия. — Матушка… Простите… Я… Простите меня, — сквозь слезы выдохнула Хюмашах. — Я ничего, кроме этого, не могу вам больше ни сказать, ни сделать. — Хюмашах судорожно всхлипнула. — Мамочка, не оставляйте меня одну… Я справлюсь с этим кошмаром, я выдержу его, но вы только не оставляйте меня… Я понимаю, знаю, вы столько пережили… Столько боли, и вы не жаловались, а были для меня и сестрёнок. И я буду сильной, мама. Я больше никогда вас не разочарую… Я всё для вас сделаю, обещаю! Я люблю вас больше всего на свете! Прошу, не уходите… Не оставляйте меня одну со всем этим… Дочь плакала в её объятиях, а Сафие чувствовала, как комок подступает к горлу и слезы наворачиваются у неё на глазах. Резкий порыв ветра ворвался на террасу, и холодный воздух принёс с собой запах мокрой земли, сырости и увядших листьев. В этот миг луна осветила их, и Сафие, чуть отстранив дочь от себя, ощутила, как у неё по спине пробежал холод. Её дочь выглядела так, будто за те несколько часов, что прошли с их последнего разговора, прошла несколько кругов ада — красные глаза, глубокие тени под ними, осунувшееся лицо. Сердце пропустило несколько ударов. Голова закружилась. Сафие сглотнула, усилием воли сдерживая тошноту и слёзы. — Доченька моя прекрасная, посмотри на меня… — Не сейчас… Матушка, пожалуйста… Не сейчас. — Хюмашах… — Сафие нежно дотронулась до подбородка дочери и медленно подняла её голову вверх. Горло сжал болезненный спазм, дышать стало трудно… И Сафие невольно задержала дыхание. Её глаза обычно тёплые, наполненные светом, таким детским озорством, сейчас были потухшими, а в их глубине читалось столько боли и отчаяния. — Я не могу без вас, — прошептала Хюмашах дрогнувшим голосом. — Я не хочу без вас, мама! Любящий, но изнемождённый взгляд дочери смотрел на неё. Это снова не физическая усталость, а словно тяжёлые цепи сковывали плечи её доченьки, и она несла на них непосильную и невидимую ношу. И будто с каждым прошедшим мигом она становилась всё тяжелее. — Моя прекрасная доченька… — прошептала Сафие со слезами на глазах, нежно проводя рукой по щеке Хюмашах. — Матушка, не надо… Вы ни в чём не виноваты. Сафие мягко, но грустно улыбнулась. — Не смотрите на меня… — тихо сказала Хюмашах, отводя взгляд. — Ради Аллаха не волнуйтесь, не надо, прошу. Вам нельзя. Утром я буду в порядке. — В наступившей тишине она снова посмотрела на Валиде. — Скажите мне что-нибудь, матушка? — спросила дочь, с тревогой вглядываясь в лицо матери. Взяв лицо дочери в ладони, Сафие коснулась губами её лба и посмотрела ей в глаза. — Моя сильная, храбрая, любящая доченька, я рядом с тобой, всё хорошо. Давай, вернёмся в покои. Они вошли в спальню. Сафие подвела дочь к кровати, помогла сесть и потянулась за пледом, но Хюмашах поймала её за руку и крепко обняла. — Не уходите, — прошептала она. — Хюмашах… Ложись, я с тобой… Рядом, никуда не уйду. Хюмашах подняла на Валиде взгляд. И снова слёзы, а глубине глаз — отчаяние. Опустошенность. Сломленность. — Я веду себя как маленький ребёнок, матушка, — Хюмашах мягко улыбнулась. Зелёно-карие глаза осветились огоньком надежды. Сафие улыбнулась и, взяв лицо дочери в ладони, поцеловала её в лоб. — Ты и есть наша доченька, Хюмашах, моя красавица. — Мне нужно увезти вас отсюда… — тихо прошептала Хюмашах. — Матушка… Давайте уедем от этого дворца, от этого места. Пожалуйста, я прошу вас. Куда вы захотите, только не здесь! — Не надо сейчас беспокоиться об этом, моё сокровище. Просто отдыхай. Хюмашах выдохнула. — Мы ещё поговорим об этом, мама. И с Эмиром эфенди я поговорю. Если он позволит, я увезу вас отсюда. Я сделаю это! — С этими словами она легла, повернулась на бок и закрыла глаза. А как только почувствовала, что мама рядом, взяла её руку в свою, поднесла её к губам и прижала к себе. — Моя прекрасная доченька, — Сафие погладила дочь по волосам. — Прости меня, моя девочка, — прошептала она. — Что? О чём вы, матушка? За что? — Хюмашах открыла глаза. — Если бы не Мы, тебе бы не причинили всю эту боль. — Перестаньте, мама! Чужие поступки не ваша ответственность. Не было бы никакой боли, и я бы не теряла вас, если бы я честно призналась себе, что рядом со мной раб и подлец, который легко лжёт мне, когда ему нужно, при этом уверяя и убеждая меня в своей любви, а не тот порядочный человек, которого видела я! — Произнесла Хюмашах болезненно зло и села на постели, опустив голову. — Я полюбила его, но теперь уже не знаю, кого я любила. Михримах говорила мне, что янычар только спускают с поводка. И неважно на кого. Это всё, что они умеют, но я видела человека. Я думала, что дорога ему, но он дорожил только своими ощущениями, как он чувствовал себя рядом со мной. И поэтому любой ложью был готов удержать меня рядом, и неважно, какую цену я за эту ложь заплачу, что мои руки будут в крови… Мамочка, простите… Он уверял меня, что любит Искандера как сына, и я поверила ему, а особенно когда он не смог казнить брата. Отец ведь не может желать смерти своему сыну? Я верила в это. А оказалось, Зюльфикяр любил Искандера только, пока он соответствовал его идеалам и представлениям. И с лёгкостью вычеркнул его из сердца, отказался, как только брат сделал свой выбор… — Хюмашах отвела взгляд. — Это всё равно, что если бы вы после всего от меня отказались и не хотели знать… — И снова подняла его на Сафие и улыбнулась сквозь слёзы. — Но вы ведь не отказались, вы сейчас рядом со мной! А он, мгновение, и больше не сын… Элементарно! Я верила ему, и как хорошему человеку, которому действительно было дело до блага моей Династии, что он захочет, чтобы на троне сидел сильный и храбрый, справедливый человек. И он в этом видел свой долг, и поэтому в прошлом был против вас… А оказалось, действительно весь его долг в команде: «Фас!». И неважно, кого загрызть. Главное, чтобы приказ был от того, кого он признал хозяином. Я по-прежнему считаю Зюльфикяра не плохим человеком, но я видела его мудрее, честнее и порядочнее, чем он был, теперь все мои эти иллюзии рухнули, к сожалению… Задев и вас. Но причём здесь вы, мама? Сафие нежно провела рукой по щеке дочери, смахивая её слезы. — И тем не менее тебя, Искандера и Фахрие наказали за то, что я — ваша мать. — Это что же… — Хюмашах нахмурилась. — Мне нужно желать другую маму? — Она усмехнулась. — Вы шутите, матушка? — Мама оставалась серьёзной. — А знаете, это всё равно моя ответственность, потому что я не хочу никакую другую. — Ты была бы прекрасной доченькой… — сказала Сафие с мягкой улыбкой. — Я — ваша доченька, и ничьей другой и для других я быть ей не собираюсь! Я такая, какая я есть рядом с вами. — Потянувшись, Хюмашах чмокнула мать в щёку. — Ладно, достаточно, матушка, мы немного пошутили, но, честно, мне не нравится этот разговор. Откуда мы знаем, какой бы я была? И какая жизнь бы у меня была? А, может, я была бы несчастнее? Абсолютно другим человеком? Только вопросы и вероятности, мама. Так почему где-то там обязательно должно быть хорошо, а с вами плохо? И кто вам это сказал? Я? Искандер? А как же тогда его долгие поиски вас, матушка? Его глаза сияли, когда он впервые обнял вас. Это было на моих глазах. Обесценить? Я говорю, что люблю вас. И это не ценно? Неважно? Все наши годы… Что мы прошли вместе? Что вы… Пусть даже фразой или такой шуткой, не знаю, но предполагаете разорвать нашу связь? Вы же чувствуете её от сердца, матушка, — Хюмашах, сжав руку матери, прижала её к своему сердцу. — Или вы мне не верите? — Ну что ты, доченька? — Сафие снова смахнула слёзы дочери. — Я очень счастливая и гордая мама благодаря вам, и, клянусь, вы — единственная и самая главная причина, почему я никогда не пожалела об этой жизни. Но Наш статус… Мы не смогли защитить от него никого из вас. Только Фатьму и Михримах, потому что они далеко от Нас. — Матушка… Ну что вы? Перестаньте. Это… — Ты будешь защищать Нас сейчас. Хюмашах уверенно посмотрела на мать. — Да, буду. Потому что вы… Ладно, хорошо. Вы не всё сделали и делали правильно, но вы воспитали всех нас, научили меня быть госпожой, не бояться, верить в себя, вы подарили мне и моим сестрёнкам наше детство, вы спасли Искандера, в отличии от меня… — Хюмашах, Зюльфикяр сделал вас своими врагами из-за Нас. — Это его проблемы! — И перестань себя казнить. Таки Мы рассказали ему, где твой брат. Не ты, доченька. — Вы поверили мне, а не ему. Я привела его. Я привела его, держа за руку. Я поручилась за него. Это моё, мама. — Хюмашах поднесла руку матери к губам. — Вы хотите сейчас защитить меня… Спасибо. Я — счастливая дочь своей мамы и любимая сестра, которая обожает своих сестрёнок. Я — дочь королевы Османской империи, и благодаря этому статусу я могла сделать жизнь некоторых людей лучше, может, и не намного, но я могла им помочь. Моя мама сейчас вспоминает только плохое, ошибки, я понимаю, ей больно и она переживает, я тоже переживаю свои ошибки, но я так и вспоминаю, как я счастлива, и больше ничего не могу. Забыла, мама. Ведь у меня было столько счастья! Были годы счастья! — Хюмашах, доченька… — Я знаю, как моя мама сражалась за меня и за весь этот мой мир, который я так любила. Я знаю, какой ценой она защищала его, чтобы только я и мои родные были счастливы. А легче быть счастливой, спокойной за щитом. И если при таких условиях она сама смогла стать счастливой и подарить это нам, значит, она таки многое сделала правильно. Я горжусь своей мамой… И я её очень люблю! Со слезами на глазах Сафие раскрыла объятия, и Хюмашах крепко обняла её. — И если поступки чужих людей и их подлость — это цена, чтобы быть её дочерью, то… Я не ушла, матушка, в прошлом, я никуда не уйду от вас сейчас. Невозможно. Я согласна на всё, что придёт от вас. Я люблю вас, мама… Мы вас любим. Мы тоже ошибаемся, матушка, но каждый из нас любит… Любил вас. И поэтому Фатьма и Михримах скоро приедут. Тоже будут здесь. — Я тоже вас люблю, доченька. — Я знаю, матушка, я знаю… Теперь я только вам верю и сестрёнкам. Хюмашах смахнула слёзы. — Матушка… Вы говорили о жизни, что не жалеете… А в той другой — вы были бы счастливее? — Без вас никогда, моё бесценное сокровище. Но если бы вы были рядом… В той жизни могло быть больше покоя для всех нас. — И вы были бы счастливы… — Хюмашах улыбнулась. — А я согласилась бы стать обычной и на обычную жизнь только при одном этом условии, вы моя мама и в этой реальности. Потому что я всегда буду вами гордиться, а вы всегда поможете мне чувствовать себя особенной. Хотя я очень горжусь, что я — дочь Сафие Султан. — Хюмашах… — Что, матушка? Мне нужно это чувство. Это не только ваш огонь амбиций, но и мой. Мне должно быть интересно, а с вами мне интересно. Да-да, не сложно, мама, а интересно. Вас интересно узнавать и разгадывать. Я говорила. Вы так многогранны, и это моё любимое наше совместное путешествие. А вот вдруг с другими мне стало бы слишком просто? Или почему у меня всегда другая мама вашими словами? — Хюмашах хитро смотрела на Валиде. — У вас была бы другая дочь, ой, да, она не захотела бы вас узнать, а, может, не смогла? Но я не она, матушка. А мне нравилось становиться вашим сокровищем и видеть, как в ваших глазах загорается гордость. Я была в восторге! Я хочу, чтобы вы это видели, мама. Мы должны были найти друг друга. Наши души были связаны. И я рада, что мы нашли. Знаете, почему я так много всегда читала? И совершенно разного? Моментами мне становится просто скучно, как слишком просто и легко, и тогда я хочу знать что-то новое, что-то ещё, больше, больше. И моя жизнь, вы дали мне все возможности для этого. А если я этого лишилась бы? Не знаю, мне кажется, я потухла бы. Потому что этот огонёк внутри, когда он загорается, он достаточно ощутимый, матушка. Сафие улыбнулась. — Это твоя одарённость, Хюмашах. Конечно, она хочет быть выраженной и удовлетворённой. Ты очень талантливая, моя девочка. — Так я расцвела благодаря вам. У меня были все возможности, а если бы их не было, то говорю вам, я была бы очень несчастной. Вы стали Валиде Султан, вы правы, это несёт за собой опасность, риски, но если бы не боролись, сдались, то кем бы я была без вашего статуса и его защиты? В Старом дворце, для всех забытая дочь Падишаха? Судьба моих единокровных сестёр искренне печалит меня, но если я буду честной, я благодарна, что моя судьба не их. И они, думаю, чувствовали это, поэтому я никогда не злилась на их обиды. Мой брат взошёл на трон, и это разделило нас навсегда, но я осталась дочерью Валиде Султан. В нашем дворце. И вы даже спасли Искандера. А они, их мамы потеряли практически всё, в том числе самое дорогое. Только что не на улицу выгнали без всего. Я вместе с вами поддержала Искандера, мама. Я гордилась им и его решением. Мой брат — шехзаде, и он принадлежит моей Династии. Он имел полное право на власть! Но, главное, он принял вас, чей он сын, кто я, и свою судьбу. Мы вместе с ним приняли все риски, только я с ними не справилась, матушка. Я не могу выразить, как я раскаиваюсь и сожалею о своей ошибке, но я чувствовала то, что чувствовала, когда Искандер сказал мне о своём решении. Конечно, я поддержала бы его, даже если бы он сказал мне, что уезжает, но я поддержала бы его как сестра. А тогда, в тот миг я им гордилась. Мы — дети Сафие Султан, а не кого-нибудь, и я не могу этим не гордиться, потому что я — это я. Прятаться и скрываться очень даже не сочеталось с моими чувствами, будто я должна была оправдываться, что вы — моя мама! В конце концов моих сил не хватило вести себя как преступница, оглядываться, скрываться в том, в чём я не чувствовала вины. Да, наши законы безжалостны, и я старалась защитить Искандера, насколько смогла… Совсем не смогла, будем честными. Но у меня и в мыслях не было, что он никогда не узнает правду. Что молчание, тайны — это навсегда. Нет. Нам следовало быть осторожнее, а особенно с определёнными людьми, но вы здесь не причём. Вы нас предупреждали и хотели защитить всеми силами. — Хюмашах поцеловала руку матери. — И сейчас вы переживаете, готовы взять на себя мою вину, обвиняете себя, что сделали недостаточно, просите меня вас простить, хотя это я должна умолять и умолять вас о прощении. Я подвела вас дважды. Матушка, послушайте… Прошу. Вы сожалеете, несмотря на то, что не виноваты передо мной, а… Зюльфикяр превратил мою жизнь в ад. Он растоптал меня, ударил в самое сердце, и он приходит к вам, ко мне с абсолютной убеждённостью, что это я должна признать свою ошибку перед ним и попросить прощения, а не он причинил мне невыносимую боль. — Хюмашах усмехнулась. — А даже если и причинил, ну, выбора-то не было. Пойми снова, что я прав. Нет, матушка, я не собираюсь понимать, когда меня используют против моей же семьи! Вернее, для себя я поняла достаточно, я увидела, как ко мне в поступках относится человек, который был мне дорог, а не на сладких словах. Жаль, я увидела это поздно. Верить сладости мне хотелось больше, чем очевидному. Так я себя и уговаривала, а теперь… Всё поздно. Но я сожалею, матушка… Очень сожалею. — Хюмашах, моя прекрасная доченька, ты слишком безжалостна к себе… — Я справедлива к себе, но сейчас… Не будем больше об этом. Это изводит меня. — Ложись, отдыхай. — Матушка… Вы не ответили мне. Вы уедете со мной? Или вы не хотите? — Доченька… А ты этого очень хочешь? — Мне нелегко здесь, матушка, но без вас я никуда не уеду. Вдали от этого безжалостного места вы будете чувствовать себя лучше. Мы можем поехать к Фатьме, будет здорово вновь увидеть Мурада, — Хюмашах расцвела улыбкой, вспомнив племянника, — или к Михримах, я снова увижу Мехмеда, Айлин, и вы и я познакомимся с маленькой Сафие, или куда вы захотите… — с каждым словом Хюмашах всё сильнее сжимала руку мамы, чтобы, наконец, прижать её к своему сердцу. — Или в Египет, — вырвалось у Сафие, и она сразу же пожалела о своих словах, ощущая, как бешено стучащее сердце дочери будто пропустило удар. — Зач… — Хюмашах прикрыла глаза и опустила голову, сдерживая слёзы, и тихо прошептала. — Если вы хотите… Это не станет проблемой… Я сделаю всё, что вы хотите… Только будьте рядом. Только позвольте мне увезти вас отсюда, если Эмир эфенди разрешит… — Хюмашах, моя прекрасная доченька, — Сафие ласково дотронулась до щеки дочери, вытирая её слёзы. — Прости, Наш характер… Я не знаю, что на Нас моментами находит. Эта безжалостность... Прости. В наступившем тишине Хюмашах поцеловала руку матери, прижав её к своему лицу. — Ничего, матушка… Вам тоже больно, несмотря на всё терпение, выдержку и искренность, что вы проявили ко мне за эти дни и в этот разговор, я понимаю… Вы сорвались, — Хюмашах сквозь слёзы постаралась улыбнуться, но по-прежнему не поднимала взгляд. — Но это даже хорошо, что вы разозлились. Злость — это энергия жизни. — Хюмашах усмехнулась. — Я говорила, что в Египте злилась на вас, и на саму ситуацию, но особенно, когда сама же опоздала с отъездом... Снова опоздала. — Хюмашах сглотнула. — И это стало исцелением. Злитесь, матушка, на меня. Если это даст вам силы выздороветь и поправиться… Можете говорить мне всё. Я выслушаю от вас что угодно! Это справедливо… — Моя прекрасная доченька, посмотри на меня. — И Сафие осторожно подняла голову дочери вверх. — Наши слова совершенно не справедливы. — Валиде коснулась губами лба дочери. — Вы не злитесь на меня? — Нет, моя девочка. — Сафие вздохнула. — Ты права, Мы раздражены на себя. На всё, что произошло вообще! Не на тебя. Хюмашах тяжело выдохнула, обняла Валиде, крепко прижала её к себе. — Матушка… — Всё хорошо, доченька. Всё хорошо. Спасибо тебе за все эти дни и за все наши годы. За всё, что ты Нам подарила, Хюмашах. Ты слышишь? Я вижу всё это и очень ценю. — Мамочка! — выдохнула Хюмашах сквозь слёзы, нет, уже не боли, счастья. — Да, я слышу… Всё хорошо, матушка. Всё прошло. Это всё просто боль. Я знаю… — Отстранившись от мамы, Хюмашах взяла её руку в свои, крепко сжав её. — Я знаю, как вам больно, а вы ещё находите силы, быть сильной для меня, даёте мне опору, как всегда. Я стараюсь, матушка, я всё, что могу делаю для вас, но мне очень тяжело... — Хюмашах почувствовала, как Валиде сильнее сжала её руку. — И тем не менее я верю, что мы справимся. Мы сильнее этой боли, мама? Как и в прошлом. Мы вместе и рядом. И никто, ничто это не разрушит! — Хюмашах поднесла руку матери к губам и с надеждой подняла взгляд на Валиде. — Так вы поедете со мной? — Нам нужно об этом подумать, Хюмашах. — Ладно, хорошо, матушка. Обсудим это позже. — Ложись отдыхать. Хюмашах улыбнулась и снова заключила Валиде в объятия. — А пойдёмте к камину, матушка? Может, я и не самым лучшим образом себя чувствую в душе, но я выспалась за сегодняшние день и ночь. Вы расскажете мне что-нибудь, как в детстве, я с радостью послушаю. Улыбнувшись, Сафие села на постели, снова чувствуя, как дочь бережно обнимает её со спины, кладя голову ей на плечо. — Что же ты хочешь услышать, моё сокровище? — А расскажите мне о вашей Родине. О вашем любимом озере… Всё, что вы хотите. Я хочу её увидеть. Если это не причинит вам боль? — Нет, что ты, доченька. Мы тоже рады будем туда вернуться. Пойдём, устроим наш вечер историй. И Хюмашах улыбнулась. Сейчас она снова была просто счастлива.

***

— Доченька, вставай, весь день проспишь, — услышала Хюмашах сквозь сон родной голос, — ты не заболела? Тёплое прикосновение. Матушка подошла и положила руку ей на лоб. — Температуры нет. Моё сокровище, ты хорошо себя чувствуешь? — Да, матушка, всё хорошо, — сладко потянувшись, Хюмашах обняла Сафие, но по-прежнему не открывала глаза, — просто мне очень хорошо сейчас. — Ладно, тогда поспи ещё, — Сафие нежно поцеловала дочь в висок и, проводя рукой по её волосам, поднялась с кровати. Небольшой скрип открытой двери, и снова тишина. Чуть улыбнувшись, Хюмашах повернулась на бок. — «Какой яркий солнечный свет… Как это возможно? В Старом дворце никогда так ярко не светило солнце.» Хюмашах открыла глаза и приподнялась, пораженно осматриваясь. Она находилась, спала в комнате, которую совершенно не узнавала. — «Но ведь говорила я с матушкой?» — Хюмашах села на краешек кровати. — «Да, безусловно, голос мамы я узнаю из тысячи, но где я? И почему на мне сейчас тёплый халат, который я тоже вижу впервые в жизни? Нужно найти матушку…» — Хюмашах встала и подошла к стоящему зеркалу, снова поражаясь. На неё смотрела она сама, только лет шестнадцати. — «Наверное, это сон… Я уснула в Старом дворце и вижу сон. Это объясняет многое, но где я? В прошлом? А матушка?» — Хюмашах подошла к окну. Всё вокруг было белым от снега, который искрился в лучах яркого солнца. — «Ух ты… Какая красота!» — Выдохнула она. — «Сегодня день открытий…» — Такую снежную зиму она видела впервые. — «Значит, я не в Стамбуле… А где? В прошлом матушки? В Албании… На севере, в горных районах, зимой температура может опускаться до минус 20 градусов. Могут быть и сильные снегопады». — Вспоминала она рассказы мамы и прочитанное ей в книгах. — «Но почему тогда я говорила с мамой на родном языке? Если мне 16 лет, и я и матушка здесь, то это другая жизнь? Если бы матушку не выкрали? Возможно. Они как раз в настоящем говорили с мамой об этом. Но тогда я вообще не должна говорить на… А я слышала именно родной язык?» — «Но если это сон, то тут может быть что угодно, правда? Ты слышишь родной язык, и наши воспоминания остались с нами. Хотя их ведь тоже не должно было быть у тебя 16-летней здесь?» — «И что мне делать?» — продолжала размышлять сама с собой Хюмашах. — «Если хочешь вернуться в нашу горькую реальность, то можешь ущипнуть себя, помогает проснуться… Или у нас ещё есть время с матушкой, проведи его, пока это возможно, помня, что к реальности ты можешь вернуться в любое мгновение». — Облокотившись на окно, Хюмашах закрыла глаза и опустила голову. Послышался скрип двери, и в комнату вошла Сафие. — Встала? С добрым утром, моя доченька. На миг Хюмашах замерла. Мама, молодая, как всегда красивая, со своими родными светлыми волосами стояла сейчас перед ней. В простом платье, без короны. И самое главное, она была здорова. Со слезами на глазах дочь бросилась к матери, заключая её в объятия и целуя в щёку. — Мамочка, как же я вас люблю! — произнесла она с замиранием в сердце. — Вы здоровы! Вы здоровы! — Я здорова, доченька, а ты точно не заболела? — Сафие поцеловала дочь в лоб. — Со мной всё хорошо, матушка, — ответила Хюмашах, не отпуская Валиде, обнимая её ещё сильнее. И пусть этот сон будет продолжаться как можно дольше. Нет, ей совсем не хочется просыпаться. — Я просто соскучилась! — Выдохнула Хюмашах. — Так мы виделись несколько минут назад? — Отстраняя от себя дочь, Сафие внимательно посмотрела ей в глаза. — У тебя что-то случилось, моё сокровище? — «Случилось, случилось, матушка, только не здесь…» — Хюмашах постаралась улыбнуться и снова потянулась к щеке матери. — Нет, мамочка моя любимая, я просто очень рада вас видеть сегодня. — Что ж, наверное, праздничное утро на тебя так влияет, моя прекрасная и любимая доченька. Выходи завтракать. Бабушка уже всё приготовила. — «Бабушка? Праздник? Я…» — пронеслось в голове Хюмашах. — «Да ладно…» — остановил её внутренний голос. — «Это отличное приключение, лучше нашей реальности, мы увидим другую жизнь матушки, и она рядом, мы справимся». — Доченька… — Сафие осторожно встряхнула дочь. — Что с тобой сегодня такое? Хюмашах встряхнула головой. — Простите, я задумалась, — Хюмашах посмотрела на приоткрытую дверь. — Очень вкусно пахнет. — Буреки с картофелем и сыром, горячий чай и пахлава уже на столе, — с мягкой улыбкой Сафие поцеловала дочь в лоб и тихо зашептала. — Так как сегодня сочельник… Ты помнишь, что бабушка любит оставлять сюрприз? Найдёшь в пирожке монетку — наступающий год будет счастливым. Выходи на кухню, доченька. Открыв шкаф, Хюмашах выбрала простое синее платье и, расчесав волосы, вышла из комнаты. — Отца ещё нет, матушка? — Услышала Хюмашах тёплый голос матери, подходя к кухне. — Ушёл с Анной за поленом. Скоро должны вернуться. — «В сочельник, в ночь на 25 декабря, семья должна собраться у огня, и одного человека из семьи просили принести полено. Как только его вносили в дом, произносилось приветствие, посвящённое празднику Рождества. Затем полено торжественно сжигали. В очаг подкладывали виноградную лозу, ветки вишни, ветви ореха, как символы плодородия. Иногда — ветви можжевельника, и после того, как они вспыхивали с треском, все присутствующие произносили слова, в которых просили о том, чтобы все враги и все, не желающие им добра, сгорели в этом огне…» — Вспомнила Хюмашах, как читала о рождественских традициях Родины мамы, улыбнулась и замерла. В коридоре стояла украшенная рождественская ёлка, а под ней лежали коробки с подарками, завёрнутые в яркую бумагу. Да, по книгам она знакомилась с рождественскими традициями, ей было любопытно, интересно, но вот так… Естественно, никогда их не видела и не думала увидеть. Она остановилась на пороге. Большой круглый стол, покрытый белой скатертью со свисающей почти до пола бахромой, был накрыт к завтраку — расставлены тарелки, чашки. Под каждой тарелкой лежали отдельные салфетки. В середине стола стоял чайник. На большой тарелке лежали румяные пирожки. А рядом с ним — большой поднос с пахлавой. — А вот и наша красавица, счастливого Рождества тебе, дорогая. — Счастливого Рождества, бабушка, — смущённо ответила Хюмашах, рассматривая маму мамы. Матушка была на неё очень похожа. Светлые волосы, глубокие голубые глаза. А ещё, и это, наверное, даже важнее, внутренней силой, что ощущала сейчас Хюмашах. Она села на стул, положив салфетку на колени. — Приятного аппетита всем! — пожелала она, потянувшись к пирожкам. — Приятного аппетита, доченька, — успела ответить Сафие, и в этот миг двери распахнулись, впуская на миг в дом холодный воздух. — Вот и отец. — И сестрёнка, — с мягкой улыбкой сказала Сафие, сделав глоток горячего чая. Бабушка с той же улыбкой вышла из кухни, и сначала Хюмашах услышала голос. Полный теплоты, бархатный, а затем на пороге появился рослый, статный, крепкий, темноволосый мужчина лет шестидесяти с сединой на висках. А младшая сестра — в маму и их маму, тоже светловолосая, и только глаза здесь были отца — тёплые, светло-карие, янтарные. В волнистых волосах дедушки сверкали серебристые снежинки, а на лице тёти играла улыбка. Мамина. И Хюмашах тут же захотелось улыбнуться в ответ. В этот момент дедушка медленно подошёл к ней, подхватил на руки, поднял высоко-высоко, к самому потолку, закружил-завертел, что Хюмашах только и могла чувствовать, как у неё перехватывает дыхание от смеха и восторга. И матушка, бабушка, тётя смотрели на это представление с улыбками и счастливыми глазами. — Дедушка, дедушка, опусти меня, пожалуйста. — Подчиняюсь, — с улыбкой дедушка опустил Хюмашах обратно на стул, чмокнув в щёку. Все сели. Наступила тишина, все в прекрасном настроении завтракали. — Очень вкусно, бабушка, — произнесла Хюмашах. — На здоровье, моя дорогая внученька, расти большой! — Я и так уже большая… Ой… — Хюмашах достала изо рта монетку. — Будь счастлива, внученька! — Тёплые пальцы осторожно коснулись её лица. — Спасибо, бабушка, — сказала Хюмашах, опустив голову. — Я… Постараюсь. — Для меня и дедушки ты всегда будешь маленькой, нашим ярким солнышком. — Что осветило нашу жизнь, — с улыбкой сказала тётя, сжав руку Сафие. — Ты — счастливица, сестра. — Все мы, доченька. — Вы правы, матушка, — Сафие нежно провела рукой по щеке дочери, и Хюмашах поцеловала её, прижав к своему лицу. У неё выступили слёзы. — Доченька, ты плачешь? Что случилось? — Всё хорошо, матушка, — Хюмашах улыбнулась сквозь слёзы. — Я просто очень счастлива сейчас. Очень, — и она снова поцеловала Сафие руку. Впервые за очень долгое время этот сон был прекрасен. И ей было очень тепло. После завтрака, помогая убирать со стола, Хюмашах услышала тихий разговор бабушки и мамы, понимая, что он о ней. — Не знаю, София, вроде бы всё было как всегда, но она как растерянная сегодня, задумчивая… — Предвкушает ночную поездку на озеро. Это будет первый раз. Не переживайте, матушка. — Да, кстати, это обязательно? — Я обещала, мама. Обещания нужно выполнять. К тому же когда как не в Рождество дарить ощущение праздника и волшебства? Это потом останется с ней на всю жизнь. Хюмашах улыбнулась. Она будет с матушкой на её любимом озере. Чудесно. Просто чудесно! — Весь день сидеть дома тоже не то чтобы хорошо, — вмешался в их разговор дедушка. — Поэтому… В этот миг Хюмашах вернулась в комнату. — Как, внучка, ты смотришь на то, чтобы сходить на горку и покататься на санках? — Конечно, я буду рада, — засияла Хюмашах. — Только пойдёмте все вместе? — Я поддерживаю, — ответила тётя. — Отличная идея! — Матушка? — Хюмашах посмотрела на Сафие. — Ну не знаю, не знаю, моё сокровище… — Мама… С хитрой улыбкой Сафие смотрела на дочь. — Ну ладно, ладно, пойдём. И Хюмашах бросилась к матери, крепко заключая её в объятия и целуя в щёку. Все засмеялись. — Вы идите, — сказала бабушка. — Я останусь дома. — Точно, матушка? — София, доченька, ты же знаешь, что мой лучший отдых — это готовить, а рождественский ужин — моё предвкушение праздника. Горки — это для вас. Идите, повеселитесь с Анной и отцом, как следует, — и женщина поцеловала своих дочерей в лоб. И после завтрака семья отправилась на улицу. Они шли по дорожке, по обе стороны которой стояли деревенские домики. Их окна были украшены, и почти в каждом Хюмашах видела отблески горящих свечей. А во дворах стояли снежные скульптуры животных: оленя и косули. И окошки, и небольшие балкончики на некоторых домах, и массивные трубы, из которых поднимался темно-серый дым, растворяясь в серо-голубом небе с широкими полосками облаков — всё было припорошено снегом, как пухом. — Как красиво! — Хюмашах сжала Сафие руку, продолжая оглядываться на фигуры животных. — Ты замечаешь это каждый год, доченька, — с тёплой улыбкой сказала Сафие. — Но ведь правда, мама, волшебство, созданное руками. Сафие чмокнула дочь в щёку. — Матушка, — Хюмашах заулыбалась. — Конечно, моё сокровище, и пусть твоё сердце всегда будет открыто подобной красоте. Жизни и её прекрасным моментам. А особенно когда будет грустно, помни об этом. — Обещаю, матушка. — Тихо прошептала Хюмашах. — Садись, внучка, — дедушка показал взглядом на санки, — прокачу с ветерком, как когда ты была маленькой. Хюмашах с радостью согласилась, и дедушка побежал, потащив её за собой. Снег скрипел под полозьями и шагами, ветер холодил щёки, а Хюмашах смеялась и чувствовала, как её захватывает восторг. Каждый поворот дороги приносил ей радость. Вдруг санки резко остановились и развернулись. С озорной улыбкой дедушка смотрел на неё, отправив в мягкий сугроб. — Ай-ай-ай, папа, — Сафие покачала головой с притворным возмущением и протянула дочери руку, желая помочь ей подняться, Хюмашах, улыбаясь, крепко сжала её… Но уже в следующую секунду Сафие почувствовала толчок в спину — она качнулась вперед и, не удержавшись на ногах, упала рядом с дочерью на руки, слыша задорный смех сестры. — Матушка, мне кажется, или против нас сговорились, — прошептала Хюмашах. — Но мы же вместе, доченька, — Сафие подмигнула Хюмашах, приподнимаясь на локтях. — Конечно, мама. — Очень смешно, сестрёнка, очень. — Да ладно, сестра, я же просто хотела повеселить вас, — с тёплой улыбкой Анна протянула Сафие руку. Она сжала её, но уже в следующий миг дёрнула сестру к себе, и она, ойкнув, повалилась рядом со старшей сестрой и племянницей. И все задорно смеялись. — Поднимайтесь уже, снежинки мои. — произнёс мужской голос сквозь смех, поднимая и отряхивая дочерей и внучку. Они пришли на площадь, видя, что там собралась чуть ли не вся деревня. Звучал детский смех, взрослые и дети катались с горок, лепили снеговиков, валялись в снегу, играли в снежки. — Матушка, давайте вы? — Перестань, доченька. — Ох, слишком ты серьёзная, София, смотри, как надо. Анна села на санки, отец подтолкнул её, и она покатилась вниз. — А-а-а-а-а… И поднялась обратно довольная, весёлая: — Прямо как в детстве, давай, племянница, вперёд, если твоя мама не хочет. Но Хюмашах взяла Сафие за руку, потянув за собой. — Вместе, матушка, вместе, — произнесла дочь, садясь на санки. Сафие улыбнулась, отказывать дочери она не могла и тоже села на санки, приобнимая дочь. — На счёт три, доченька. Один, два… — Три! — отец и дедушка толкнул их. Санки покатились вниз, ветер засвистел в ушах, и Хюмашах заливисто засмеялась. Вдруг санки налетели на кочку и перевернулись. Мама и дочь со смехом приземлились в мягкий снег. — Ну вот, снова! — произнесла Сафие, помогая дочери выбраться из снега, видя, как у неё светятся, горят глаза. — Это очень весело, матушка! — с восторгом сказала Хюмашах, слыша, как дедушка и тётя смеются наверху. — Теперь ты, дедушка, — произнесла она, когда и они вернулись на вершину. — А почему бы и нет, — согласился мужчина. — Расступись! — сев на санки, он покатился вниз и довольно далеко проехал по уже накатанному снегу. А, вернувшись, подал санки Хюмашах. — Давай ещё раз, внучка. — Теперь одна, доченька. Я встречу тебя внизу. Хюмашах села и с ветерком покатилась вниз. Она видела, как впереди мама опустилась на корточки и раскрыла объятия, готовясь подхватить её, и, соскочив с саней, она буквально влетела в объятия матери, расставив руки, словно крылья, продолжая заливисто смеяться. А Сафие, поднявшись, закружила дочь вокруг себя. — Кружиться! Кружиться! Быстрее, быстрее! Сафие то приподнимала дочь, то слегка опускала, как будто качая её на волнах. И Хюмашах совершенно не было страшно, она была счастлива и абсолютно уверена в маминых руках. — Давай слепим снеговика? — предложила Сафие, опуская дочь на землю. — Давайте, матушка. — Папа! — Крикнула Сафие. — Мы будем внизу. — Хорошо, а мы ещё покатаемся. И они начали катать снежные шары. Сафие — большой, туловище снеговика. Хюмашах — поменьше, для головы. Положив их друг на друга, они украсили снеговика палочками, сделали глаза, нос, рот, вставили руки. И когда снеговик был готов, отошли на несколько шагов назад. — Вот и новый друг, доченька! Хюмашах обняла Сафие, с любовью смотря на неё. — Замечательно, матушка! — Вернёмся наверх? Хюмашах кивнула. Они оказались на вершине горки, как раз когда Анна возвращалась после очередного спуска вниз. Вдруг, поскользнувшись, она заскользила вниз. Сафие сделала шаг, чтобы помочь сестре, но почти сразу тоже начала скользить, упав рядом с сестрой. Им на помощь кинулся отец, начав поднимать дочерей, которые от смеха никак не могли встать. И он тоже оступился, и вся семья покатилась вниз. — Матушка, вы в порядке?! — скатившись с горки, Хюмашах бросилась к матери. — Да, мы просто все решили продолжить сегодняшнюю семейную традицию. Как же не оказаться в сугробе третий или четвёртый раз за день? Падай рядом, доченька. Всё продолжали смеяться, и Хюмашах повалилась рядом, целуя Сафие в щёку. А, поднявшись, Сафие с озорной улыбкой сделала снежок и, подмигнув Хюмашах, кинула его в сестру. — Ах, так. Значит, два на два! Все в снегу, румяные, счастливые и весёлые, родные люди стали кидать друг в друга снежками, начав самую настоящую снежную баталию. Хюмашах уже и не помнила, когда последний раз так смеялась и была счастлива, краем сознания помня, что может в любой момент проснуться, она отдавалась веселью полностью. Наконец, запыхавшись от подвижной игры, они все снова решили подняться на горку и просто покататься, и каждый делал это как мог и хотел, то на животе, то на спине, то дедушка сел задом наперёд. Уже вечером домой они возвращались уставшими, но довольными. И едва они появились на пороге, а бабушка уже встречала их с полным блюдом ароматных булочек с корицей. Родные ушли на кухню, и Хюмашах, оставшись одна, сняла тёплую одежду и осторожно погладила тёплый бок печки, что тоже как встретила каждого из них своим горячим дыханием, с кухни слышались родные голоса. И всё хорошо… Всё будет хорошо? Она вздохнула, и на душе снова стало грустно, горько. Матушка здесь рядом и счастлива, прекрасный день, всё замечательно, но одновременно правда остаётся правдой: она не эта 16-летняя девочка, и мама не совсем её мама… Хюмашах закрыла глаза. Вдруг кто-то обнял её и крепко прижал к себе. Объятия похожи на мамины, но нет… Когда обнимает мама, в сердце это откликается по-другому, по-особенному, и это никто не повторит. Хюмашах улыбнулась и открыла глаза. Тётя, стоя перед ней на колене, нежно поцеловала её в обе щеки и протянула леденец на палочке. — Бабджиши и Витит те Ри просил передать тебе и поздравить с наступающим Рождеством. — Спасибо, — поблагодарила Хюмашах. — Что ты здесь одна? — Хотела немного погреться, тётя, — Хюмашах показала взглядом на печку. — И задумалась. — А знаешь, открою тебе тайну: ничто так не согревает после зимних забав, как чашка горячего шоколада, а сейчас она ждёт тебя на кухне и остывает. Хюмашах улыбнулась. — Сейчас иду, тётя. Анна кивнула и, ещё раз поцеловав племянницу, поднялась. Хюмашах вошла на кухню следом за тётей, села на мягкий стул рядом с матушкой, и сразу же бабушка поставила перед ней чашку с дымящимся напитком и положила булочку. А пока она ела, бабушка уже снова просеивала муку, смешивая её с одной ложкой соли и пищевой соды. — Что ты готовишь, бабушка? — с любопытством спросила Хюмашах. — Пуле Ме Першеш — традиционный праздничный рецепт. Запечённая индейка, которую подают на подушке из пшеничного хлеба, пропитанного бульоном. Смотри и запоминай… — Время шесть вечера, — сказала Анна, — я бы, кстати, тоже сейчас не отказалась от подушки. — Да, сестрёнка, было бы неплохо, — поддержала её Сафие. — Так идите отдохните, мои прекрасные доченьки. После прогулки подремать часок-другой очень даже полезно, — сказала женщина, беря в руки новую миску. — Одно яйцо, разбить и слегка взбить… Обняв родителей и чмокнув её, матушка и тётя ушли, и Хюмашах продолжила наблюдать за бабушкой. Она тоже как творила волшебство. — Добавить 1,5 стакана несладкого йогурта и столько же воды. Всё перемешать и смешать жидкую смесь с сухой. Не спешим, чтобы получилось мягкое и нелипкое тесто. Тщательно и хорошо вымешиваем, пока оно не станет эластичным и не слишком крутым. Осталось смазать форму маслом и отправить в печку на 30-35 минут. И пока хлеб будет готовиться и остывать, мы займёмся индейкой… — И как же, бабушка? — Её нужно будет смазать солью, перцем, оливковым маслом и небольшим кусочком сливочного масла. В семь-восемь часов я поставлю её запекаться в закрытой форме на три-четыре часа. Затем нужен час, чтобы индейка остыла. И твой дедушка… Хюмашах улыбнулась, наблюдая за родными, замечая их жесты, взгляды. После всех лет вместе её бабушка и дедушка продолжали очевидно любить друг друга. — Её разделает, нарежет грудку тонкими ломтиками и подаст всем нам на праздничный ужин. — А булочки? — Это уже следующая часть блюда. Хлеб нужно будет разломать на мелкие кусочки и приготовить бульон. Оливковое масло, немного сливочного, и обжариваем на нём мелко нарезанный лук. И поскольку сегодня праздник, ещё печень и желудок индейки, нарезанные небольшими кусочками. Приправляем сухой мятой. А как только лук, печень и желудок станут мягкими, добавляем выделившийся при запекании сок, который предварительно нужно процедить, и тёплой воды. Уменьшаем огонь. И медленно томим. Когда бульон будет готов, выливаем его горячим на раскрошенный хлеб. Снова постепенно, понемногу и не спеша, аккуратно перемешиваем. Хлеб должен стать мягким, но не слишком пористым. Наша подушка для индейки готова. — Звучит очень вкусно, бабушка, — Хюмашах продолжала улыбаться. — Я всё запомнила. — Прекрасно, дорогая, — бабушка нежно провела рукой по щеке внучки. — Я и твой дедушка рады, что этот рецепт останется с тобой, как часть нашей семьи. Сделав последний глоток горячего шоколада, Хюмашах встала. — Я пойду к матушке… Спасибо вам за чудесный день, — она крепко обняла бабушку и дедушку, вызвав на их лицах улыбки. Придя в комнаты мамы, она медленно, осторожно забралась на кровать. — Доченька моя прекрасная, — раздался тихий голос Сафие. — Не думай, что я не слышу тебя. — Мамочка, — обняв, Хюмашах поцеловала мать в щёку. — Не хотела одна, хотела, прижавшись к маме, заснуть. Что ж в этом такого? — Ничего, спи, отдыхай, — Сафие ласково потрепала дочь по волосам. — Матушка, а почему люди такие злые? Почему нам обязательно нужно причинять друг другу страдания? Неужели нельзя без ссор, обид, боли? Просто радоваться жизни, как мы сегодня? — Это ты к чему, доченька? — Ну… Вот даже в сказках, что вы мне читали, там всегда всё хорошо, но обязательно появляется злодей. — Не знаю, может быть, это как болезнь. Очень заразная. Один заболел, другой подхватил, и вот уже все заражены плохими мыслями, поступками. — И лекарства нет, матушка? — грустно спросила Хюмашах. — «Конечно, нет, и всех этих счастливых лет нет. Мир мамы разрушили, когда ей было тринадцать лет, а тёте — три года. Бабушке едва исполнилось тридцать, а дедушке — чуть больше сорока. О, Всевышний, тринадцать лет, она в двенадцать–тринадцать лет читала, училась, держала на руках Фатьму, радуясь рождению сестрёнки, и провожала с гордостью старшего брата в санджак. Благодаря матушке… Сколько же сил это потребовало? Как вы не заболели совсем этой болезнью? А если бы я тогда вас потеряла? И всё бы рухнуло… Ведь у меня нет сил без вас… Свой мир я разрушила сама, а вас дедушка и бабушка спасли, что вы о них помнили». — А сама ты как думаешь, моё сокровище? — Вы… Вы оберегаете меня. Эта болезнь не может добраться до меня и проникнуть мне в сердце. «Только ваша потеря, её страх заставил меня чувствовать этот холод… Я больна сейчас, матушка, очень больна внутри себя… И всё острее осознаю, что раньше была более чем здорова. Я жила свою жизнь с хорошим и плохим, а сейчас я хочу выздороветь, только это, но отчаянно знаю, что это невозможно, даже если с таким же отчаянием не хочу в это верить сердцем». Когда тебя очень любят, ты не хочешь делать плохое. Любят просто так, матушка. Как бабушка и дедушка друг друга, вас, а ещё тётю, вы меня… И я вас. — Хюмашах, опуская голову ей на грудь, прижалась к матери сильно-сильно, слыша каждый удар её сердца, ощущая, как мама погладила её по голове. — И в кого ты такая мудрая, моя прекрасная доченька. Хюмашах расцвела улыбкой, чмокнув Сафие в щёку. — В вас, матушка. А ведь мама пожертвовала сердцем ради них и их жизни. Мехмед взошёл на трон, Искандер вырос, стал прекрасным человеком, она, Фатьма и Михримах, Фахрие были счастливы… А дальше уже и их личные решения определяли их жизни… Хотя бы, если бы она послушала, уехала в тот же день, как из Египта уезжал Бюльбюль… И если бы она молчала уже дома, как обещала матушке и брату, а не проявила и второй раз слабость, и всё было бы по-другому… Это уже была бы её другая жизнь… — Мама! Матушка! Вставайте! — Хюмашах бережно, но активно трясла маму за плечо. Сафие не отозвалась и отвернулась, притворяясь, что спит, едва сдерживая улыбку. — Вы забыли? Ну, мама… Толчок дочери стал сильнее. — Доченька, дай мне поспать, — и, потянув на себя плед, Сафие укрылась им. — До праздника ещё несколько часов. — Матушка, вы обещали! — уже расстроенно сказала Хюмашах. Сафие приоткрыла глаза, и дочь видела, как в них блестит озорной огонёк. — Да? Что же я обещала моему сокровищу? — Резко скинув с себя плед, Сафие повернулась лицом к дочери и схватила ее в охапку, целуя в макушку, а затем стала щекотать. Смеясь, Хюмашах сопротивлялась, старалась отстраниться, но мама не отпускала, и в конце концов она сдалась. — Сдаюсь, матушка, сдаюсь, хватит, пожалуйста! Сафие крепко поцеловала дочь в щёку и отпустила. — Иди, собирайся… Хюмашах улыбнулась, конечно, матушка всё помнила. — И не забудь коньки. — Коньки? — Хюмашах немного растерялась, она никогда не каталась на коньках. — Толщина льда сейчас достаточная, мы покатаемся по поверхности озера. Тебе понравится. Хюмашах улыбнулась. — Конечно, матушка. — И почти сразу ей стала интересно попробовать новое. — София, прекрасная моя доченька, — мать обняла дочь, прижав к себе и крепко поцеловав её в щёку. — Я волнуюсь, будьте осторожны, всё-таки уже восемь вечера, — говорила она, провожая дочь и внучку. — Перестаньте, матушка, я вас с папой очень люблю, — тихо сказала Сафие и поцеловала мать. — Не волнуйтесь, всё будет хорошо. Мы погуляем, покатаемся на коньках и вернёмся к ужину. — Хорошо, София. Если ты решила… Я знаю, что тебя не переубедить. Вот возьми, — она протянула Сафие небольшую корзинку. — Там чай, несколько пирожков, попьете там, на берегу. Согреетесь, — и, наклонившись, обняла Хюмашах. — Благодарю, мама, не волнуйтесь с отцом. Мы скоро вернёмся. Озеро, окруженное величественными горами. Ночная умиротворяющая тишина. Белый снег вокруг. Запах еловых веток. Луна, освещающая ледяную поверхность замёрзшего озера, что поблескивала множеством слепящих искорок, напоминая зеркало или хрусталь. И Хюмашах хотелось любоваться и любоваться этой красотой. — Ты готова? — спросила Сафие, помогая ей встать впервые на коньки. — Ох, я не знаю, матушка. — Давай сначала научимся держать равновесие. Ноги согни немного в коленях и держи корпус слегка наклоненным вперед, вес тела должен быть распределён равномерно на обе ноги. Попробуй, с одной ноги на другую, не отрывая ноги от земли. Вот так, хорошо. Шаги маленькие и аккуратные. Хюмашах сделала несколько шагов, и ещё шаг… И она уже на льду! Как? Когда это случилось? Она и не заметила, внимательно слушая маму на земле. Сердце всё-таки ёкнуло, и колени подогнулись сильнее, чем нужно. Но рука мамы удержала её. — Я с тобой, я не дам тебе упасть. Не бойся, моё сокровище. Вдохни, почувствуй лёд, и просто катись. Смотри на меня… Матушка сильнее сжала её руку, и Хюмашах подняла взгляд, смотря в голубые глаза матери, и чувствовала, что ей совсем не страшно. — Я не боюсь, мама, рядом с вами я ничего не боюсь, — тихо прошептала она. Они проскользили несколько метров по гладкому льду, отъезжая всё дальше и дальше от заснеженной земли, и Хюмашах всё больше чувствовала уверенность. Она отъехала от Валиде на расстояние вытянутой руки, отпуская вторую руку, а затем не заметила, как отпустила и её, чувствуя, что скользит сама. — Матушка, я скольжу! Я скольжу! — Да, моё сокровище, ты умница! Я горжусь тобой. Хюмашах рассмеялась, и на миг потеряв концентрацию, упала, но продолжала смеяться, а в её глазах горел восторг. Сафие, подъехав, протянула ей руку, помогая встать, ощущая, как дочь упала ей в объятия. — Матушка, я смогла! Смогла, у меня получилось! — Она посмотрела на Валиде. — Я люблю вас, мамочка, люблю! Спасибо за эту зимнюю сказку… — Она сглотнула. — За всё! — Я тоже люблю тебя, моя прекрасная доченька! — С мягкой улыбкой сказала Сафие. — Покатаемся ещё вместе? Пару кругов? Хюмашах кивнула и крепко сжила руку матери. Укрывшись пушистым пледом и забравшись в кресло-качалку, в окружении родных Хюмашах наблюдала за сгорающим в огне рождественским поленом, что ещё утром принёс дедушка, и старалась запомнить, сохранить с собой все ощущения этого дня. Блеск снега, тепло родных, запах еловых веток, всевозможных вкусностей, что приготовила бабушка, в частности праздничной индейки, и, конечно, атмосфера предвкушения открытия подарков. Хюмашах посмотрела на небольшую коробку у себя на коленях, завёрнутую в блестящую золотую бумагу, и сделала глоток пряного травяного чая с одной ложкой имбирного мёда, снова оттягивая этот момент. Когда она должна открыть мамин подарок. Ей казалось, нет, она знала каким-то внутренним чувством, что как только она сделает это, и это будет конец. Завершение этого дня. Конец волшебства и этой сказки. — Ты не откроешь подарок, моё сокровище? — раздался тихий голос матери рядом с ней. Хюмашах подняла взгляд и постаралась улыбнуться. — Конечно, матушка. Я… Просто хотела насладиться этой атмосферой предвкушения и моего детского любопытства: «Что же там внутри?» — Она аккуратно надорвала подарочную упаковку и открыла коробку, достав из неё красную бархатную коробочку и, посмотрев на маму, открыла её. Внутри лежала серебряная цепочка с подвеской в виде позолоченного оленя, будто бегущего по небу. — Тебе каждый раз нравятся снежные скульптуры, пусть этот подарок будет твоей. — Матушка! — Хюмашах крепко обняла Сафие и, едва сдерживая слёзы, прошептала. — Спасибо. — Будь счастливой и здоровой, моя прекрасная доченька, пусть сбудутся все твои мечты. Gëzuar Krishtlindjet тебе… — Да, да, счастливого Рождества вам, матушка… — сквозь сон прошептала Хюмашах и открыла глаза. Старый дворец встретил её ночной тишиной… Она слышала только тихое дыхание матушки рядом и треск горящих поленьев в камине, на подушках у которого она и уснула. Она снова начала дремать. «Подвеска… Подвеска…» — Она ведь её уже видела? Хюмашах резко открыла глаза. Она вспомнила. — Да, у матушки…» Хюмашах поднялась и, войдя в гостиную, подошла к шкафчикам, открыв один из них. Ей нужна была шкатулка с личными украшениями матери. Она была старенькой и очень даже простой, и матушка редко доставала её особенно в последние годы, а тем более никому не позволяла видеть её содержимое, но она знала, где мама хранит её, видела, и как её открыть, знала. — «Вот она…» Взяв шкатулку, Хюмашах села за стол и поставила её перед собой. Несколько движений, замок щёлкнул, и крышка поднялась вверх. Подвеска, которую она во сне держала в своих руках, сейчас лежала прямо перед ней. Бережно и осторожно она взяла её и положила себе на ладонь. — Нравится? От неожиданности Хюмашах вздрогнула. — Матушка… Простите, я… Да, очень красиво. В этот момент Сафие подошла и, взяв украшение, надела его на шею дочери, застегнула и отстранилась, чуть поправляя подвеску. — Косуля — это символ благополучия и процветания на моей Родине. — Поэтому люди украшали ими свои дома? — Да, доченька, каждое Рождество. Это последний подарок матушки в последнее из них. — Мама, я… Я не могу… — Тише, тише, моя прекрасная доченька, — Сафие нежно поцеловала дочь в висок. — Я хочу, чтобы она осталась у тебя. Пусть эта подвеска всегда хранит тебя. — Матушка, — со слезами на глазах выдохнула Хюмашах, а затем крепко обняла маму. — Ах, если бы я могла забрать у вас все печали… Простите… Простите меня… Сафие погладила дочь по волосам и трепетно поцеловала её в макушку. Дочь обняла её крепче и подняла глаза, полные слёз, они словно замерли и из последних сил держались, чтобы не покатиться вновь по щекам. — Я люблю вас, матушка, я вас очень люблю, — почти безмолвно, словно одними губами произнесла Хюмашах и шумно втянула в себя воздух, смахивая слёзы. — Всё нормально… — Хюмашах всхлипнула. — Нормально, просто… Это очень тяжело. Сафие нежно дотронулась до щеки дочери, она прижалась лицом к её ладони, как всегда любила. — Поэтому никогда не сдерживай слёзы, доченька. — С вами легче, матушка. — Я всегда рядом с тобой, — тихо сказала Сафие, указав на кулон, и поцеловала дочь в лоб. Хюмашах неосознанно дотронулась до украшения и подняла глаза на Валиде, снова заключая её в объятия. И Сафие мягко улыбнулась, осторожно смахивая с щёк дочери последние слёзы. — А как вы её сохранили? — Спрятали, моё сокровище, а потом Мы достаточно быстро, как оказались в этом городе, встретили Михримах Султан, и она Нас заметила, забрав с собой... — Сафие протянула Хюмашах руку. — Вернёмся к камину? И, сжав руку Валиде, Хюмашах кивнула.