Воспоминания

Несколько дней спустя Хюмашах нашла Сафие на террасе и осторожно обняла её. — Ночь, матушка, а вы здесь, не спите… — Хюмашах поцеловала Валиде в щёку, с нежностью смотря ей в глаза. — Я ведь волнуюсь. Как вы себя чувствуете? Вам больно? Сафие мягко, но грустно улыбнулась. — Мы чувствуем себя как 70-летние, как и должны чувствовать, так что всё хорошо. Не волнуйся. К горлу подступил комок, но Хюмашах старалась держать себя в руках и усилила объятия, прижав маму к себе. Мысленно она просила прощения. Снова и снова… Снова и снова. — Вы никогда не терпели и не признавали никаких ограничений, матушка, — прошептала Хюмашах сдавленным голосом. — Вы у меня боец. Никогда не сдаётесь. И Михримах очень похожа на вас в этом. Уже завтра мои сестрёнки приедут. Разве это не должно ваше сердце обрадовать? — Конечно, Мы рады, моё сокровище, очень, — тихим усталым голосом ответила Сафие. — Благодаря вам мы всегда были дружны. Спасибо за наш тёплый и уютный мир среди боли и зла вокруг нас, матушка. — Хюмашах всеми силами хотела, чтобы мама улыбнулась, и её глаза хоть на миг засияли, как раньше. Благодарить снова и снова, говорить о любви, отдать её всю, чтобы матушка слышала, чувствовала её, пока она рядом. Пока у них ещё есть время. Хюмашах сглотнула. — Вы бесстрашно сражались с ударами судьбы и каждый наш день были рядом. И мы знали это, чувствовали. Вы помните, как мы прибегали и приходили к вам? Мы говорили обо всём… К её облегчению Сафие улыбнулась, но её грустный потерянный взгляд отозвался болью глубоко внутри. — Мама… — едва сдерживая слёзы прошептала Хюмашах и с силой сжала руку матери. — Вы смотрите на меня так же, как тогда… — Хюмашах почувствовала, как из глаз потекли слёзы. — И просите меня о том же… Отпустить. — Доченька… — Сафие сделала попытку обернуться, но Хюмашах не дала. Она тихо заговорила, продолжая сильнее и сильнее сжимать руку матери. — Вы устали, я знаю… И я отпустила вас тогда, но такое можно пережить только один раз, матушка. Я думала, вы не вернётесь… Но я вас отпустила, потому что вы этого хотели. — Хюмашах, — прошептала Сафие с искренним сожалением. — Прости... — Тише, матушка, тише. Я ни в чём вас не виню. Я чувствую только благодарность, что вопреки всей этой невыносимой боли вы вернулись ко мне. И больше я никогда не отпущу вашу руку. Я буду держать её до конца, до последнего. — Ты знала? — Да, я знала, что вы хотите сделать и зачем ушли, оставив в моём сердце прощение и свою любовь… Вы поехали в Топкапы и почти выпили яд. А я пока ехала в Старый дворец и продолжала молиться за вас, думала, что моё сердце разорвётся. Но это всё в прошлом. Вы вернулись, вы здесь, рядом, и я вас очень люблю. — с каждым словом усиливала свои объятья Хюмашах. — Доченька, я не могу дышать… — Ой, простите, простите, мамочка, — Хюмашах потянулась к щеке матери, целуя её. — На миг я испугалась снова потерять вас. Сафие повернулась, нежно смахивая слёзы с щеки дочери. — Моя прекрасная доченька, моё сокровище, моя надежда, спасибо тебе. Спасибо, что ты родилась. Прижав руку мамы к лицу, Хюмашах поцеловала её и внимательно посмотрела на неё. — Вас что-то беспокоит… Вы о чём-то волнуетесь. О чём? Сафие снова отвернулась и облокотилась на перила, смотря вдаль. Тут же почувствовав бережные объятия. — Снова прошлое… Сафие посмотрела на дочь. — Что, мама? — Мы думаем о том, чтобы Мы могли сделать по-другому, может, и должны были… Может быть, Мы должны были отступить? Как в далёком прошлом… — тихо прошептала Сафие. — О чём вы, матушка? Я не совсем понимаю… — Если бы не ваша жажда власти, — тихо сказала Сафие. — Ты сказала Нам об этом дважды. Хюмашах отошла на шаг от матери и облокотилась на перила, покачав головой. — Не может быть, не могу поверить… Из всех моих слов, действий вы помните только это? Это злые слова, матушка. Тогда в темнице… Я приехала и вошла, чтобы всё закончить. Я говорила вам, что я давно приняла это решение, а не когда пришло то письмо от Зюльфикяра. Оно меня если только подтолкнуло. Но чтобы всё закрыть, все эти эмоции, обиду, гнев, нужно проговорить и прожить, а иначе как бы мы общались дальше, когда они стояли бы между нами? Они отравляли бы меня и наше общения, а я не для этого возвращалась и обняла вас. Не для того, чтобы играть, матушка, а любить и снова говорить с вами. — со слезами на глазах Хюмашах смотрела на Валиде, видя и в её глазах слёзы. — Я люблю с вами говорить. А четыре года мы с вами не говорили, на самом деле я даже до сих пор не знаю почему и зачем? — Если бы Мы сами знали ответ на этот вопрос, моя прекрасная доченька, — тихо ответила Сафие. — И я злилась на это, мама. Но выразить эту злость через ситуацию здесь и сейчас было легче и проще. Хорошее начало для сложного разговора. Ведь я была там, как натянутая струна и одновременно так была счастлива, что обняла вас. Я так соскучилась по вам! — Хюмашах выдохнула, стараясь сдержать слёзы. — Зачем мы вообще снова ворошим прошлое, матушка?

***

Хюмашах сидела на мягких подушках у камина, зачарованно наблюдая за всполохами огня. Вдруг двери отворились, и в покои вошёл её муж. — Зюльфикяр? — спросила Хюмашах с удивлением. — Ты вернулся? Ты же сопровождал Искандера в санджак? — Она поднялась, наблюдая, как муж избегает её взгляда, опуская голову, старается не смотреть на неё. — Что с тобой? Зюльфикяр, скажи, что с тобой такое? — Хюмашах… Искандер… — Искандер? — нарастала её тревога . — Зюльфикяр, говори же, что случилось с Искандером?! — Искандер… — выдавил из себя мужчина и замолчал, снова отводя взгляд. Он не хотел причинять боль, и в то же время в его душе как будто что-то вопреки его воле наслаждалось, чувствуя страх и эмоции жены. Она здесь и сейчас зависела от него и одного его слова. И он продолжал молчать. Тишина стала невыносимой, сердце Хюмашах забилось быстрее. — Говори же, Зюльфикяр, что такое с моим братом?! — её голос сорвался на крик, полный отчаяния и всепоглощающего страха. — По приказу Повелителя… — Зюльфикяр снова замолчал. Хюмашах замерла, ощущая только, как колотится сердце в близком предчувствии беды. А муж тем временем бросил на неё взгляд и… — Он был казнён. Роковые слова прозвучали. Но она отказывалась верить им. — Что? Нет… — её била нервная дрожь, на глаза выступили слёзы, полные отчаяния и ужаса, а плечи опустились, словно на них была неподъёмная ноша. — Но Ахмед же помиловал его? — вопреки всему она выпрямилась, возвращая себя осанку. — Ты лжёшь мне. Не поверю, пока не увижу собственными глазами! — Я лично всё видел, Хюмашах. — Ты лжёшь, Зюльфикяр! В её душе начинала закипать ярость. Она медленно приближалась к мужу. — К несчастью, это правда. Ещё шаг… — Ты лжёшь, Зюльфикяр! Её взгляд, полный слёз, умоляюще смотрел на него, и он не знал, куда себя деть, а она всё приближалась и приближалась к нему. — Хюмашах… — Зюльфикяр, ты лжёшь мне! — она искала и искала в глазах любимого свою последнюю надежду. — «Это неправда, скажи мне, что это неправда»! Зюльфикяр, ты говоришь неправду! ЭТО ВСЁ ПОДЛАЯ ЛОЖЬ! Резкая пощёчина обожгла его щёку. — ТЫ ЛЖЁШЬ МНЕ! ЛЖЁШЬ! — Хюмашах в ярости била по груди мужа. — ЭТО ВСЁ ИЗ-ЗА ТЕБЯ! — она обессиленно упала на колени, чувствуя, как муж прижимает её к себе. — Из-за тебя… Уткнувшись лицом в его грудь, она плакала, продолжая несильно сопротивляться и вырываться. — «Матушка…» — Хюмашах ощутила в груди пустоту, в которой каждый удар сжавшегося сердца звучал гулким эхом. — «Как мама? Она знает? Она сейчас одна…» — Её словно обдало ледяным ветром, и она резко оттолкнула Зюльфикяра. — Не трогай, не трогай меня! — Хюмашах, ты дрожишь… — НЕ СМЕЙ ТРОГАТЬ МЕНЯ! — поднявшись, она быстрым шагом направилась к дверям покоев, открывая их. — Хиджан-калфа! Карету, подготовьте мне карету, быстрее! В Старом дворце… — Госпожа, — увидев заплаканную, бледную и растрёпанную Хюмашах-султан, Бюльбюль на мгновение замер, а затем склонил голову. — М-м-мама? — Сафие-султан в своих покоях, — тихо ответил Бюльбюль, сделав шаг в сторону, пропуская её к дверям. Девушки открыли их, Хюмашах замерла на пороге. Сердце болезненно сжалось. И это происходило каждый раз, когда она видела слёзы на глазах матери. Она неподвижно сидела на диване, отвернувшись к стене, поджав под себя ноги, и сжимала в объятиях, прижимая к сердцу, рубашку-оберег её брата. На нетвёрдых ногах Хюмашах тихо вошла в комнату и опустилась на диван. Медленно потянулась к руке матери, но она резко отдёрнула её. Её безжалостные слова били наотмашь, но они были справедливыми. Она рассказала всё мужу, и он отвёл Искандера к могиле. Всхлипывая и дрожа, ощущая, как дрожь усилилась, Хюмашах медленно склонилась к ногам Сафие, обнимая их. Плача, она безмолвно просила прощения, а в голове так и проносилось: — «Не прогоняйте меня, мама, пожалуйста, не прогоняйте меня, прошу». И пусть матушка злится, но быть рядом с ней, только быть рядом с ней… Наконец она перестала судорожно всхлипывать. Стало легче? Уснула. И Сафие осторожно провела рукой по волосам дочери. Неприятное чувство вины и разочарования в себе сжгло сердце. Хюмашах была беззащитна перед ней и не заслуживала её ярости, но… Она была рядом, как и всегда, и так безжалостно становится легче дышать от этой невыносимой боли. Горе по ребёнку — совсем другое. Это такая боль, что ты словно ложишься вместе с ним в могилу. — «Прости Нас, моё сокровище, прости…» — и Сафие осторожно, едва касаясь, поцеловала дочь в лоб.

***

— Утром я делала всё возможное, чтобы вам стало легче, но вы не то что не говорили со мной, а вели себя так, будто меня нет. Я, конечно, была виновата, но вы были так безжалостны…

***

Выйдя из покоев матери, Хюмашах, опустив голову, облокотилась на стену, с трудом сдерживая слёзы. Сердце невыносимо ныло. — Госпожа, — раздался рядом тихий голос Бюльбюля. — Дайте время, пусть рана Сафие-султан затянется. Езжайте домой, отдохните. Наше солнце и свет оживёт, но нам нужно проявить терпение. — И куда же мне ехать, Бюльбюль? У меня что ли есть дом, где меня ждут? — сказала Хюмашах слова, полные горечи. — Есть, конечно, но меня не хотят здесь видеть, как будто я не дочь... — Госпожа, вы знаете, что это не так. Это говорит боль. Хюмашах закрыла глаза, продолжая плакать. — Что матушка хочет от меня? Что мне сделать? — Будьте терпеливы, госпожа. — Да, конечно, всё, что угодно, Бюльбюль, но мама хочет моего отсутствия... — Хюмашах сглотнула. — А я не могу перестать быть её дочерью... — Госпожа... В вас тоже говорит ваше боль. Дайте ране затянуться. Сафие-султан сейчас нужен покой. — Да, да... Только мой покой рядом с мамой. В моём дворце меня предали, а мой брат мёртв. Я одна… Одна... Проявить терпение... А кто ко мне проявит терпение? Понимание?! — Хюмашах сквозь слёзы посмотрела на закрытые двери. — Я ведь хочу помочь, а не ссориться... Чтобы мы вместе пережили нашу боль. Матушка потеряла сына, я потеряла брата, дорогой мне человек обманул и предал меня... Это «вместе», то что у меня ещё осталось, в чём я уверена, — она сделала движение к двери, — что я не одна... — Госпожа, — остановил её верный ага. — Я просто тихо останусь, Бюльбюль... Я не буду говорить и трогать матушку. Если ей больно, но я буду рядом. Неужели одно моё присутствие причиняет ей боль?! — Конечно, нет, госпожа. Но когда рана открыта, к ней нельзя прикасаться даже любовью. Хюмашах замерла, смотря на Бюльбюля. — Я знаю, как вам больно, но так же знаю, что вы справитесь. Как и Сафие-султан об этом знает. — Но... — Госпожа, Сафие-султан сейчас в огненной-болезненной ярости. И она оберегает вас от неё. Если вы сейчас будете рядом, вам будет только больнее... Сейчас вы сильнее. — Бюльбюль… — Госпожа. Хюмашах смахнула слёзы. — Терпение, госпожа. — Оставайся с матушкой. Если… Не дай Аллах, с ней что-то случится, дай мне знать. Верный слуга склонил голову, с сочувствием смотря уходящей Хюмашах-султан вслед. Его госпожи очень любили, на самом деле нуждались в друг друге, но сейчас не могли быть рядом...

***

— Я проплакала всё утро, матушка. Не помню, как спустилась к завтраку и зачем, но надо было. И в его оглушающей тишине я продолжала тихо плакать, даже не слыша, как в покои постучали, но когда вы вошли, мне показалось, что в меня вдохнули жизнь. Вы пришли ко мне? — Хюмашах прикусила губу, сдерживая слёзы. — Нет, не ко мне. Один холодный взгляд, а дальше — меня опять не было. О терпении говорил Бюльбюль, и я повторяла и повторяла себе об этом. Матушке больно, больно. Вы не говорили со мной, но мы вместе пошли на могилу Искандера и были там. А потом вы уехали и даже не позволили мне попрощаться с вами. Я не знаю, матушка, я готова сделать для вас всё, но сколько мне нужно было терпеть? У вас был Бюльбюль, вы говорили с ним, и он слушал вашу боль, а кто был у меня, кроме вас, мама?! Я была одна, мою боль предательства, потери никто не слушал. Это тяжело. Мой муж ещё ранее даже отказался признать сам факт, что сделал мне больно и использовал то, чем я с ним искренне делилась. Обвинил во всём вас, меня, что я вас люблю, и снова разворошил моё болезненное прошлое. Я плакала оставшийся день, ночь, а утром поехала к вам. Мне было невыносимо находиться в своём дворце. Куда мне нужно было ещё поехать, мама? С кем я могла разделить свою боль? Я хотела обнять вас, как в темнице. Сказать, что мы справимся вместе. И когда я вошла в покои, я была максимально бережной к вам, но вы снова оттолкнули меня. Я стала уже уходить, но так сколько нужно было терпеть, матушка? День, два, а может быть, ещё одни четыре года? Злость поднялась в моей душе. И впервые в жизни… Мне захотелось, чтобы вся эта боль… Мои слова вырвались! Вы подняли на меня взгляд. В ваших глазах стояли слёзы, и мне захотелось провалиться сквозь землю. А вы начали говорить о могиле для Искандера, что он должен быть рядом с отцом, что бы Бюльбюль передал это Кёсем. Чтобы я видела, слышала это и чувствовала свою вину. Смотри, доченька, как я самоотверженна, что готова встать на колени перед врагом ради чести твоего брата. А ты говоришь мне о власти? Вы хотели, чтобы Искандер был в безопасности. Вы были готовы отдать за него жизнь. Я не могу сомневаться в вашей любви, потому что верю и люблю вас всем сердцем. Но, матушка, вы оттолкивали меня, вы... И о могиле брата со мной не поговорили. Я узнала только вот так. Вы как перестали меня видеть, но я ведь не перестала быть вашей дочерью! Сафие горько-тепло улыбнулась. — Ты злишься даже сейчас, моё сокровище. — Потому что это поднимает во мне ярость, матушка. Я — ваша дочь, и никто не может это у меня отобрать, даже вы! Нежно взяв дочь за лицо, Сафие смахнула её слёзы и поцеловала её в лоб. — Я понимала вашу боль, — тихо прошептала Хюмашах, — вашу злость, я и сама злилась на себя. И мы можем злиться друг на друга, но наша связь должна оставаться сильнее этого. Я буду за неё, за вас сражаться! Вы что плачете, матушка? — Мы действительно заслужили такое сильное чувство, моё сокровище? Взяв руку Сафие, Хюмашах поцеловала её. — Вы не должны ничего заслуживать, мама. Я верю, что, да, иначе меня бы здесь не было, — она приложила руку матери к груди. — Это выбор моего сердца. Я уже говорила. Я верю, что я выбрала вас своей мамой. Ничего не говорите, — она положила руку на сердца мамы, — я знаю. — Ты не пустила Нас тогда к Кёсем. Хюмашах улыбнулась. — Ко всем моим эмоциям мне ещё не хватало наблюдать вас на коленях перед Кёсем, и как она получает от этого удовольствие, чтобы затем всё равно отказать. — Прости Нас, моя прекрасная доченька. — Ну что вы, матушка, не надо. Всё ещё тогда закончилось. Злость ушла, и я решила, что даже если вы не заговорите со мной никогда, я никуда не уйду, сяду на диван и буду рядом. Но вы начали говорить со мной. Пусть сначала немного, но вы уже обращались ко мне. К вечеру вы ожили, и я была счастлива. — Только Мы снова тебя разочаровали? — Что вы, матушка. Вы? Никогда. Скорее, мой идеализм или моя наивная вера в справедливость рухнули. Мне слишком хотелось, чтобы наш не самый лучший мир стал лучше. Это желание появилось давно, с тех пор как я наблюдала, как из нашего дворца вынесли 19 гробов. Я решила, что насколько смогу, буду бороться, чтобы было по-другому. Искандер не должен был взойти на кровавый трон. Его сила, храбрость и, главное, искреннее сердце должны были стать первым шагом к этому. Я слишком верила и слишком этого желала… Матушка, Ахмед был для меня раненным ребёнком, который до ужаса боялся Мехмеда и, как и я, видел его жестокость и безжалостность. Несчастный ребёнок… — Обретя абсолютную власть и ощутив её, он уже не был им. — Да, пристань открыла мне глаза и на это, но в тот вечер мне было жаль моего племянника, и на миг я будто снова вернулась к тем 19 гробам… Я хочу как лучше, а мир вокруг меня — это не сказка, где добро побеждает, и королём становится просто тот, кто этого заслуживает своими качествами и способностями. И он показывает мне это снова и снова. А я как бьюсь в закрытую стену. Я так была зла тогда… На всё, на этот проклятый мир вокруг себя, на свою беспомощность его изменить хоть в чём-то… — Хюмашах говорила, с каждым словом всё сильнее сжимая перила террасы, а затем подняла глаза на Валиде. — И в самую последнюю очередь на вас. Потому что Ахмед так или иначе замешан в боли, смерти Фахрие и приказал моему бывшему мужу казнить Искандера, вы никогда бы ему этого не простили. — Фахрие, доченька, у Нас не получилось спасти её. Потянувшись к руке матери, Хюмашах сжала её. — Тогда, в темнице, ты была справедлива к Нам, Мы делали то, что сделали там, ради себя и своего раненого самолюбия, но это не было единственной причиной. Мы хотели защитить и вытащить из проблем твою сестру. Спасти её… — И были в ярости, когда это не получилось. Я всё понимаю, матушка, но иногда тебе просто хочется увидеть мир лучше, а не таким, какой он есть. И это разочарование в своих идеалах нужно пережить. — Мы не должны были тебя обманывать… Прости. Мы заставили тебя участвовать в том, в чём ты не хотела. Хюмашах закрыла глаза. Под слова матушки она снова видела себя на пристани и слышала в ушах треск горящего дерева. И ещё сильнее сжав руку матери, она открыла глаза, чувствуя на щеках слёзы. — Хюмашах, ты слышишь? Прости Нас, моя прекрасная доченька. Хюмашах кивнула, поднеся руку матери к губам. — Зюльфикяр заставил меня ударить в Искандера и в вас! Он использовал меня, чтобы подобраться к вам и убить! Вы хотели защитить брата, как вы это понимали без моих наивных иллюзий — это очень большая разница! Если безопасность моего брата и его будущее требовали этого, то пусть бы всё так и было. Я бы ничего не узнала, как вы того хотели. И так было бы лучше для всех. Я продолжала бы верить в свой лучший мир, а Искандер был бы в безопасности. Вы бы защитили нас, как и всегда. — Мы не должны были тебя обманывать. — Так вы после ни разу меня не обманули. И сейчас я ценю это так, как никогда. Вы не сделали ничего мне во вред, мама! — Мы подставили тебя под риск, если бы Ясемин провалилась, и… Мы бы никогда себя не простили, если бы… — Шш, — прошептала Хюмашах, снова заключая Валиде в объятия и целуя её в щёку. — Не надо об этом, матушка, хватит. Я здесь, со мной ничего не случилось. Зачем ворошить прошлое? Я прощу вас, перестаньте рвать себе сердце! Мне нужно, чтобы оно билось! — Хюмашах… Нам нужно знать. — Я знаю, что вы знали, насколько Ясемин вам верна, риск был минимальным, и я не настолько трусиха, чтобы не допустить его ради брата. — А если бы Мы отступили, Хюмашах? Мы должны были отпустить твоего брата? Ты верила в это? — Я не знаю, матушка. Я хотела верить, что такое может быть возможно. Так же как я верила в свой справедливый мир и что смогу к нему приблизиться. И мы сможем быть просто семьёй и просто жить, в конце концов мы прожили так несколько счастливых, прекрасных лет, но когда теперь я оглядываюсь в прошлое и вижу реальность, правду… Я хочу сказать, что вы с самого начала были правы, а я жила в сладких иллюзиях. Да, да, мама. Потому что вы жили со всем этим цинизмом вокруг, а у меня и у сестрёнок был свой мир, где справедливость побеждала. И я верила, что этот мир возможен в реальности, что я только должна начать к нему идти. Шаг за шагом. И я смогу что-то изменить. Вы слишком удлинили моё наивное детство, а я ведь уже была далеко не ребёнком. Когда правда с Ясемин открылась, вы сказали мне тоже правду, безжалостную и циничную, но как же больно было её признать. Слишком… Я опять ощущала себя беспомощной в горькой реальности, которую хочу изменить всем своим наивным сердцем. — Хюмашах… — Нет, нет, матушка, вы были правы. Вы не могли вечно прятать меня от всего цинизма нашей жизни, вы и так сделали для меня, что могли, что я продолжала почти до седых волос оставаться наивным мечтателем, когда-нибудь я должна была с этим столкнуться впрямую, и лучше горькая правда от вас, чем она в реальности, и то, что я пережила… Вы пережили по моей вине… — Хюмашах сглотнула, сдерживая слёзы, продолжая обнимать Валиде, по-прежнему ища в ней свою защиту и опору. — После нашей ссоры, вернувшись в свой дворец, я той ночью долго не могла заснуть… Я смотрела на своего мужа и понимала внутренним чувством, что совершила ошибку, что вы правы, и мне нужно смириться с тем, что нас ждёт борьба ради Искандера, и в то же время мне так не хотелось в это верить. Так не хотелось! Я старалась, матушка, когда Искандер вернулся, я очень старалась изменить это в себе, я пообещала себе, Искандеру, что буду бороться, но… — Хюмашах покачала головой. — Не хватило сил. Мои иллюзии оказались сильнее меня. Я лгала ради брата, скрывала его, прислала людей к нему и тогда сумела спасти, но с каждым днём мне всё больше хотелось открыться, я уставала каждый раз оглядываться и жить как на пороховой бочке, когда в своём дворце, дома я не могу расслабиться. Я очень виновата, — сквозь слёзы говорила Хюмашах. — Но если бы он сказал мне правду, как должен был, а не грязно использовал против моей же семьи, потому что ему так легче, проще и выгоднее. Мы бы расстались, и я бы пережила это. Я просто хотела, чтобы эта двойная игра уже закончилась. Но Зюльфикяр солгал, и я слишком хотела поверить в его ложь! — Моя прекрасная доченька, моё бесценное сокровище, Мы никогда не были готовы потерять твоё безграничное и любящее сердце. — Матушка, — выдохнула Хюмашах. И Сафие мягко улыбнулась. — Если бы это было в наших силах, Мы бы обнесли тебя забором, чтобы только никто и никогда не причинил тебе вред, но Мы прекрасно знали, что Нам придётся научиться отпускать тебя, чтобы твой взгляд не погас и продолжал гореть детским любопытством, и смотреть на Нас с любовью. — Сафие повернулась, беря лицо дочери, которая со слезами на глазах восторженно смотрела на неё, в ладони. — Мы обещали всегда быть рядом, но не всегда были, и за каждый такой миг, когда Мы причинили боль и ранили, прости Нас, доченька. — Сафие нежно поцеловала дочь в лоб и внимательно посмотрела на неё, мягко улыбнувшись. — А если бы Мы хотели воспитать циника, поверь, Мы бы сделали это, но, во-первых, Мы всегда хотели именно свою доченьку, а не своё оружие, а во-вторых, это бы сломало тебя, и это слишком большая цена. — Мама! Мамочка! — и Хюмашах прижалась к матери изо всех сил. — Я так вас люблю! Я люблю вас всем сердцем! — И Мы тоже любим тебя, моё сокровище. — Я знаю, знаю, матушка. Вы так много сделали для меня, больше, чем кто-либо другой. Все они уничтожили мою душу вместе с сердцем, а поэтому перестаньте рвать своё сердце, что не сделали больше… — сказала Хюмашах, отстраняясь от матери. — Но Мы были бы плохой мамой, если бы Нас это не беспокоило. Хюмашах улыбнулась. — Вы — замечательная мама. Вы — моя любимая мама. Только не думайте, я люблю вас только потому, что я веду подсчёты, кто что сделал. Я просто вас люблю, и я счастлива быть вашей дочерью. — Спасибо. — Матушка… — трепетно произнесла Хюмашах, вновь обнимая Сафие. — Если бы вы только знали, что страх потерять вас делает со мной, насколько делает слабой…

***

Хюмашах-султан стояла у окна и беспомощно, со слезами на глазах смотрела через стекло на Валиде, которая уже несколько часов стояла на коленях перед воротами дворца, готовая на всё, в том числе отдать свою жизнь, чтобы защитить родного сына. — Госпожа… — тихо сказал Бюльбюль. — Не нужно оставаться здесь, идите домой. — Матушка должна была уехать в Старый дворец, Бюльбюль. Я не убедила её… Не смогла. — Госпожа, вы говорите сейчас о невозможном, и вы это знаете лучше меня. Хюмашах дотронулась дрожащей рукой до стекла ровно в том месте, где была Валиде, будто обнимая её. — Если бы я могла, я бы укрыла матушку ото всех и увела её, но я не могу, я даже не могу быть рядом. Она не хотела бы, чтобы я сейчас смотрела на неё, а мне нужно ещё подумать, если Ахмед захочет ещё меня выслушать, то, может быть, я смогу исправить свою ошибку, защитить брата. — Хюмашах тяжело вздохнула. — Все кружат вокруг мамы, как стервятники, и как они наблюдают и ждут смерти, так здесь все они ждут падения! А я… Только смотрю, да ещё и виновата во всём этом. За что мне этот ад, Бюльбюль?! Что я сделала?! — Госпожа… Мне очень жаль, но послушайте меня. Вы здесь уже весь день. Вы бледны. Поезжайте домой, вам нужно отдохнуть. Хюмашах снова посмотрела на мать. — Ты прав, Бюльбюль, я вымотана, но как же матушка… Я не могу оставить её одну. — Я останусь здесь, госпожа, и буду рядом с Сафие-султан. Хюмашах снова посмотрела в окно. — Не оставляй её, Бюльбюль! Ни в коем случае не оставляй её одну! Я должна быть уверена, что матушке ничего не угрожает! — Конечно, госпожа. Я обещаю вам.

***

— Вернувшись во дворец, я, войдя в свои покои, рухнула на кровать, слыша только тяжёлые удары своего сердца. Оно разрывалось от страха и ощущения собственной беспомощности. А потом, уже к ночи, сама не знаю как, я заснула и увидела сон. Я была в Старом дворце и вошла в ваши покои, как будто видя себя со стороны. Я сидела на вашей постели, нежно сжимая вашу руку в своих ладонях, вы спали, а я тихо говорила с вами… Мне так показалось, но потом, когда я осознала смысл сказанного, что именно я говорю… — Матушка, почему вы оставили меня? Вы нужны мне… Мама… Мамочка… Почему? За что?! Моя вина, я выдала брата, и вы были вынуждены защитить его ценой своей жизни… Матушка, простите меня… — Что? Ценой жизни… Жизнь Искандера… Мама… — другая Хюмашах посмотрела на Валиде, она была как и всегда величественная и спокойная… Как будто спала. — Нет… Нет… Нет… — Хюмашах покачала головой, не желая верить услышанному от себя же. — Матушка жива, она жива! Это всё неправда! — Я во всём этом виновата, я рассказала всё Зюльфикяру, а значит, вся эта боль… Моё сердце её заслужило… О, Аллах, пусть всё это окажется тяжким и долгим сном! Я всё поняла, я буду осторожна, пожалуйста, Аллах, дай мне ещё один шанс! Я хочу проснуться! Мамочка! Моя любимая мамочка… — Меня охватил такой ужас, что я почувствовала невыносимый приступ горечи, а потом — острое желание, просто необходимость видеть вас. И в этот самый миг желание другой меня словно исполнилось, потому что я вскочила с кровати, будто она была из огня. Моё сердце билось как сумасшедшее, в голове шумело, и я даже не сразу поняла, что нахожусь в своих покоях… И наступил новый день.

***

— Госпожа… — будто издалека до Хюмашах донёсся голос Хиджан калфы. — Вы в порядке? Хюмашах посмотрела вокруг себя и осторожно села на постель, тяжело сглотнув. — Да… Да, — она не узнала свой голос, настолько он был хриплым. — Что… — Вспомнив свой сон, она замолчала, не в силах продолжать. Хюмашах встала, подошла к кувшину с водой и, налив в стакан воды, сделала глоток, а после сказала: — Что-то случилось, Хиджан калфа? С моей Валиде… Что-то случилось, да? — Нет, госпожа, что вы? Бюльбюль-ага только просил передать вам, что Сафие-султан сейчас в Старом дворце. Повелитель вышел к ней. — Она… Она в порядке? — Да, госпожа. — Подготовьте мне карету. Сейчас же! И пусть придут девушки, я хочу переодеться. — Как прикажете.

***

— Наверное, ещё никогда я не мчалась в Старый дворец настолько быстро, как тогда. Я буквально пролетела все его коридоры и чуть ли не ворвалась в ваши покои, ища вас взглядом. Вы стояли у окна. Вы были в порядке. Страх наконец-то разжал моё сердце, и я помню охватившее меня чувство облегчения. Некоторое время я словно смаковала каждую вашу черту, а потом подошла и обняла вас. Обняла так сильно, как только могла. Вы рядом. Помните? Я спросила, не ранены ли вы, и быстро вас осмотрела, убеждаясь, что вы в порядке, но вы тогда злились на меня, да я и сама на себя злилась, поэтому ничего мне не ответили. Отошли, сели на диван и продолжили смотреть в окно с такой тоской в глазах, матушка…

***

— Вы не хотите говорить со мной? Ответом была тишина. — Ладно, хорошо, матушка, я не буду вас беспокоить, только останусь рядом. Я… Я принесу вам кофе.

***

— Но мне стало так спокойно рядом с вами, и я была уверена, что всё будет хорошо, с Искандером всё будет хорошо. Тогда я была уверена… И была так счастлива наблюдать, как Искандер впервые обнял вас. — Хюмашах выдохнула. — В темнице мне тоже стало так легко, тепло, стоило только обнять вас, спустя столько лет. И я так была вдохновлена, что снова рядом с вами, словно парила, матушка. Я любила весь мир, и… Мне хотелось этим поделиться. А потом ещё и мой младший братик оказался жив! Поделиться любовью захотелось ещё больше, я как ждала этого и как будто сама притянула… И, главное, действительно. Всё произошло так быстро, так чудесно, так волшебно… Зюльфикяр так смотрел на меня и мило терялся передо мной. Сильный, мужественный. Я поверила, что обрела счастье, если бы я только знала цену этого волшебства… Неподъёмно дорого для меня… Не через вас, матушка, никогда. Я не знаю, как это теперь нести. Если бы я знала… Никогда! — Я знаю, моё сокровище, — Сафие вздохнула. — Если бы Мы успели посадить Искандера на корабль, он бы уехал. Он должен был уехать и жить. Хюмашах нахмурилась. — Так вот о каком далёком прошлом вы говорили, отпустить, как когда вы вырвали брата от палачей и отдали его. Но, матушка, это значит, снова жизнь в тоске, и мы опять вдали друг от друга? Сафие с грустью посмотрела на дочь. — Такова судьба. — Нет, матушка, я совершенно не согласна с такой судьбой. Разве это справедливо по отношению к брату, который столько лет искал вас? Приложил столько усилий? И по отношению к вам? Вы столько страдали, не чтобы провести всю жизнь в тоске. Не дай Аллах, она бы вас убила. Нет, как и не говорить Искандеру правду — это несправедливо. Я помню, с какой злостью он смотрел на меня, когда всё открылось, как будто я его подвела, хотя я только защищала его, но это неправильно, матушка. Мы подарили Искандеру жизнь, но забрали у него из неё одиннадцать живых лет…

***

Хюмашах-султан нервно ходила по коридорам Старого дворца, то и дело оглядываясь на покои матери, где она и Искандер сейчас разговаривали. И это был не самый простой разговор. — «Брат несправедлив ко мне, к матушке… Я должна это сказать ему». — «Ты хочешь защитить матушку, но тем не менее Искандер прав в своих чувствах, и мама, и он должны поговорить с друг другом. Мы не можем вмешиваться. Это сейчас неправильно», — ответил внутренний голос. Хюмашах вздохнула, и… Наконец двери покоев отворились, она обернулась. Искандер вышел и быстрым шагом прошёл, нет, пробежал мимо неё. Она даже не успела ничего сказать и посмотрела снова на двери, подошла и замерла на пороге. Матушка смотрела в окно и плакала. Она осторожно приблизилась, заключая Валиде в объятия. — Матушка, — прошептала она. — Возвращайся домой, Хюмашах. — Нет, я не оставлю вас. Послушайте меня, Искандер обязательно поверит вам и полюбит вас. Я уже говорила. Он полюбит вас всем сердцем, как я вас люблю. Я знаю это, мама. Сейчас брат ошарашен, он не знает вас так, как я, но он захочет вас узнать, и как только он впустит это желание в своё сердце и почувствует вашу любовь, он не захочет уходить. Верьте мне, матушка, прошу вас… Всё будет хорошо. Сафие почувствовала, как страх разжал её сердце. — Моя надежда, моя прекрасная доченька, спасибо, что ты рядом. Хюмашах мягко улыбнулась и нежно поцеловала Валиде в щёку. Никакие слова больше были не нужны. Она оставалась с мамой до вечера…

***

— Вечером я вернулась домой… — Хюмашах усмехнулась. — Хотела провести его с мужем, а узнала, что днём, пока я была у вас, к нам приходила Кёсем, и теперь она всё знает… В страхе перед вами он всё рассказал… — Хюмашах глотнула. — И я не могу сказать, что он не прав в этом… — Доченька, Хюмашах… — Не надо, матушка, я не договорила, но за моей спиной довериться Кёсем… Мне ещё тогда надо было многое понять. Я не поняла, я запуталась во всём этом. Вы… Он… Я… Но знаю, что вы хотели защитить Искандера и очень боялись за него… Не беспочвенно. А я не хотела вам вреда, мама… Никогда. Я люблю вас всем сердцем, а Искандер был… — Хюмашах мягко улыбнулась сквозь слёзы. — Я качала его маленького на своих руках и снова обрела спустя столько лет благодаря вам… Вы подарили ему жизнь. И мой брат… Братик снова стал за эти годы частичкой моей души. Сафие смотрела на Хюмашах с глазами, полными слез. Она нежно наклонила её голову к себе и поцеловала её в лоб. — Моя прекрасная доченька, — отстраняясь, смахивая слёзы, Сафие снова посмотрела вдаль. — Мы могли бы навещать Искандера… — Тогда, мама, это бы ничего не изменило. Рано или поздно я подставила бы брата своими встречами и подвела вас. А Зюльфикяр бы всё равно выдал его, потому что вы правы: «Сомнения растут, ширятся, и рано или поздно они приводят палачей». То, что Искандер будет далеко, — это только его оправдание, даже если мой бывший муж в него искренне верил, но он сразу, как только узнал, перестал доверять Искандеру, не захотел с ним поговорить, а стал видеть в нём врага, которого нужно устранить. Пусть сначала и не смертью. Но брат не смог снова жить вдали от нас и сразу стал виноват во всём, как и я в любви к вам. — Хюмашах горько усмехнулась. — В любом чихе Ахмеда, даже самом естественном, Зюльфикяр бы увидел вас, и что вы здесь и сейчас угрожаете Повелителю через Искандера и обязательно посадите его на трон. И неважно, где брат, а где вы. Глазами Зюльфикяра вы были всемогущей. Он везде видел вас. Даже когда именно я прислала людей к брату, защищая его, у него это были вы. — Хюмашах, доченька, не вини себя, что ты хотела видеть родного брата. — Да, мама, я скучала, искала каждое лишнее мгновение с ним и не была достаточно осторожна. Слишком часто хотела видеть, непозволительно хотела хотя бы взглядом обнять и согреть, спустя годы и годы его холодного одиночества. Не знаю, оправдывает ли меня это хоть чуть-чуть, но с каждым разом расставаться с ним действительно было всё сложнее… Я не знаю, матушка, как много лет назад, когда Искандер был маленьким, вы это выдержали и пережили. Сердце разрывается, а потом вам ещё сказали, что он… — Я чуть тогда не умерла, Хюмашах. И поэтому Мы боялись отпустить Искандера от себя снова. Это всё действительно тяжело. — Поэтому и Искандер не хотел такой судьбы для себя, и я его понимаю. Я его поддержала. Он был прав, нам нужно было бороться, и он этого заслуживал, но и нужно было быть осторожнее, особенно мне. Да и Искандер совершил глупость, следя за Кёсем. В общем, действительно брат и сестра. А Кёсем сразу прибежала ко мне домой, и в моём доме они говорили о смерти моего брата и практически на моих глазах! Какая наглость! — Хюмашах покачала головой. — Какая я слабая, матушка. — Ты не слабая, моё сокровище, ты — милосердная, это всегда сложнее. Перестань ненавидеть себя, твои сёстры, я, мы очень любим тебя. Грустный взгляд поднялся на Сафие, а потом Хюмашах закрыла глаза, сдерживая слёзы. — Прости себя… Хюмашах отрицательно покачала головой. — Может быть когда-нибудь… Я не могу вам этого обещать, но точно не сейчас, матушка, не сейчас. Никаких мыслей о будущем, надеюсь, наш последний разговор о прошлом, но, главное, чтобы вам стало легче и спокойнее, только настоящее — я рада, что вы рядом, рада, что увижу сестрёнок, и я постараюсь подарить им радость, насколько сейчас смогу при горящих сердце и душе. — Доченька… — Простите, я снова расстраиваю и беспокою вас. — Перестань. — Так вот, какая же счастливая жизнь? Обманывать Искандера, ничего ему не говоря, боясь его обнять? Дать ему уехать и никогда не увидеть? А если сказать ему правду и отпустить, то тосковать друг по другу? Сказать и тайно встречаться, как несколько последних лет? Да, замечательно, но постоянно оглядываться, вдруг кто-то увидит и ворвётся, всё узнает? А где же просто жить? Только взойдя на трон, без него права на жизнь у нас нет. Мне грустно, но это правда, и вы были правы. Цинизм нашей жизни. — Мы бы могли уехать с Искандером? От своего статуса, конечно, в теории, но ведь могли бы… — Уехать? От меня? Оставляя меня одну? Простите, матушка, но я никуда вас не отпущу. Никогда, ни в прошлом, ни в настоящем. Только если это будет единственным выходом… — Конечно, ты бы знала, где мы. — Но не смогла бы видеть вас достаточно, я бы рвалась и рвалась к вам, а это снова уже риск. — Не волнуйся, Хюмашах. Мы ведь никуда и не уехали. В конце концов, Мы — Валиде-султан, и здесь наш дом. — Верно, матушка. Вы — Валиде-султан, я — госпожа, а мой брат — шехзаде. И здесь наш дом. Дом Искандера, который он искал и снова обрёл. Для него это было бесценным. Быть дома, на родной земле и больше не чувствовать себя чужим. Я люблю этот город. — Хюмашах снова обняла мать. — Нам нужно как-нибудь погулять по Стамбулу, просто погулять вместе… — Конечно, доченька. — Обещаете, матушка? — Обещаю. — Люблю вас всем сердцем, всегда помните об этом, мама. Знаете, что самое болезненное? — тихо прошептала Хюмашах. — Он своей ложью заставил меня в вас ударить, а я чувствую себя при этом так, что это я — ваш самый главный враг. Вы должны были защищать Искандера и себя от меня! Это невыносимо, это изводит, убивает меня! Я ведь не враг ни вам, ни Искандеру, ни сестрёнкам, я люблю вас больше собственной жизни, но страдаете вы все или пострадали из-за меня! Это приговор, матушка, мой приговор…

***

Тихо открыв двери в покои матери, Хюмашах некоторое время смотрела на неё. Она стояла у окна, скрестив руки на груди, и улыбалась той тёплой нежной улыбкой, с которой всегда смотрела на неё. Дочь тоже расцвела улыбкой и с нежностью заключила маму в объятия. — Матушка. — Здравствуй, Хюмашах. Но Мы не ждали тебя сегодня и думали, ты будешь дома. — А я соскучилась, — ответила Хюмашах, целуя Сафие в щёку. — Мы виделись утром. — А уже поздний день, разве этого не достаточно или вы мне не рады, мама? — С мягкой улыбкой спросила Хюмашах. — Рады, конечно, как же Мы можем быть не рады своему сокровищу? — ответила Сафие, улыбаясь уголками губ и чувствуя, как дочь усилила объятия. Хюмашах закрыла глаза, наслаждаясь этой близостью. — «Какое счастье и облегчение вновь видеть вашу улыбку, мама. Слава Аллаху, что эти тяжелые, ужасные дни закончились. И мой брат жив, а ваше сердце спокойно». — Хюмашах улыбалас своим мыслям. — «Зюльфикяр не смог казнить его. Я знала, вопреки всей злости, боли, чувствовала, он не мог причинить вред Искандеру, а я не могла полюбить подлого убийцу и жить с ним. Но свою ошибку я не повторю, всё, хватит. Я могу любить, но не доверять своему мужу, с этим придётся смириться. А матушка ещё злиться…» — Несмотря на тёплое начало разговора, дочь чувствовала, что между ними что-то стоит. — «Может быть, сегодняшнее утро? Да, сначала нужно поговорить об этом, а потом об Искандере». — Обдумав всё, Хюмашах открыла глаза. — Я волновалась за вас. Простите, что оставила вас одну, но эти несколько часов дома были мне просто необходимы. Все эти последние ужасные дни, страх за вас, за брата, вина вымотали меня. Всё хорошо, матушка? Вы в порядке? Бюльбюль довёз вас до Старого дворца в целости и сохранности? — Хюмашах… — с доброй иронией посмотрев на дочь, Сафие рассмеялась. Дочь с улыбкой чмокнула Сафие в щёку. — А я знала, что могу вас ему доверить, — она снова с усилием прижала Валиде к себе и прошептала ей на ухо. — Я вас очень люблю, матушка. — И чуть отстранилась, отпуская Сафие. — Я поговорила с Зюльфикяром, мама, он действительно не знает, где Искандер, но мы же обязательно его найдём, правда? У вас есть предположения, где мой брат может быть? — Откуда же им у Нас быть, доченька? — Но вы же наверняка приказали уже его искать? Может быть, за это время появились какие-нибудь новости? Сафие посмотрела на дочь, она говорила, и её взгляд светился абсолютной искренностью. Но… — Почему вы на меня так смотрите, матушка? Вы… Не доверяете мне? — А я не могу после всего в тебе сомневаться? — Матушка… — выдохнула Хюмашах, сглотнув и отступая на шаг, как после удара в солнечное сплетение. И Сафие отвернулась. — Мы не искали Искандера. Зачем? Разве ты не согласна со своим мужем, что теперь он свободен от Нас? И, возможно, так будет лучше. — Ну что вы такое говорите, матушка? — срывающимся голосом тихо сказала Хюмашах. — Я совершила ошибку, поверив Зюльфикяру, но я никогда не действовала за вашей спиной. И что я теперь могла сделать, когда всё так стало сложно? Забрать свои слова обратно? С радостью бы, но это невозможно! Оставался один выход — только постараться всё успокоить. Я подумала, если Искандер уедет… На время… Мама… То у меня всё получится. Во дворце снова станет тихо, и мы вернём моего брата домой. — Хюмашах опустила голову. — Простите, я не подумала, пока не увидела ваше прощание с братом, насколько тяжело вам расставаться с ним снова после прошлого. Но ведь я дала вам слово: «Мы обязательно вернём моего брата домой». — Взяв руку матери в свои, Хюмашах сжала её и поднесла к своим губам. Она едва сдерживала слёзы. — Я тоже хочу наконец-то обнять его и прижать к своему сердцу. И я видела, как много для Искандера значит впервые обнять вас, но если я ошибаюсь, мама, и он больше никогда этого не захочет, то я должна услышать эти слова именно от него, как и вы. — она подняла глаза на Валиде. Сердце Сафие дрогнуло. Нет, она не могла долго сопротивляться этому взгляду родных глаз. Валиде-султан вздохнула. Хюмашах отвела взгляд. — Мне уйти, матушка? — Моя прекрасная доченька, моё бесценное сокровище, — взяв лицо дочери в ладони, Сафие повернула её голову на себя и нежно дотронулась губами до её лба. — Матушка, — трепетно выдохнула Хюмашах. Слова больше были не нужны. Чуть отстранив дочь от себя, Сафие внимательно посмотрела ей в глаза. — Здесь и сейчас Мы хотим, чтобы ты запомнила, как твоё любящее и искреннее сердце использовали. Запомнила и никогда не забывала, потому что, если ты забудешь, Мы уже не сможем защитить тебя от этой боли. Искандер сейчас в доме в районе Галата. Бюльбюль скажет тебе точный адрес. — Что? Сафие улыбнулась. — Искандер сам нашёл Нас, когда Мы возвращались в Старый дворец. Нашёл и назвал Валиде. Хюмашах сквозь слёзы расцвела улыбкой. — Это чудесная новость, матушка! Я так рада за вас! — она прижала мать к себе изо всех сил. — Благодарю вас, спасибо, что поверили мне. Тогда я сейчас хочу увидеть брата, — проговорила Хюмашах, отстраняясь. — А после, как мы поговорим, я сразу же вернусь к вам, дождитесь меня, ладно? Вечером я вернусь. — она мягко улыбнулась, беря Валиде за руку. — Я очень хотела остаться сегодня с вами, но не могу не увидеть брата. Сафие тепло и с улыбкой смотрела на дочь. — Хорошо, моё сокровище. Мы только удивляемся, и как Зюльфикяр после всех его слов ещё отпустил тебя сегодня к Нам? — спросила Сафие с иронией. — Ну, мама… Он не смог бы мне запретить. Когда я хочу вас видеть, меня не остановит даже темница в башне. Вы должны помнить об этом? — парировала Хюмашах и улыбнулась. — А тем более Зюльфикяр почти сразу, как вы уехали, ушёл в Топкапы, я была дома одна. — Конечно. Проблемы Кёсем ведь не могут подождать. Они очень важны. Улыбка Хюмашах исчезла, она сглотнула. — Мы только хотим предупредить тебя и уберечь, доченька. — Я буду осторожной, обещаю вам, матушка, — сказала Хюмашах, целуя матери руку. — Обязательно дождитесь меня сегодня, я соскучилась по нашим уютным вечерам. И Сафие кивнула дочери, подмигнув ей, видя, как она снова расцветает улыбкой.

***

— Мы не могли не сказать тебе правду. Мы бы ранили тебя этим, а Мы больше этого не хотели ни в этот раз и больше никогда. — Матушка! — Ох… — Сафие скривилась от боли и прижала руку к сердцу. — Матушка… — взволнованно выдохнула Хюмашах. — Я позову Эмира-эфенди. — Не надо, доченька, я устала. Я хочу покоя. — А если вам станет хуже? Что я буду делать?! — Прошу тебя… Хюмашах. — Ладно, ладно… Хорошо. Давайте, я провожу вас до кровати. — Да, отдых — это то, что Нам нужно. — Ложитесь, матушка, ложитесь. Где ваше лекарство? — Хюмашах в панике стала перебирать пузырьки, стоящие рядом на столике. — Мама, вы слышите меня?! Не теряйте сознания! В груди жгло просто невыносимо. И она уже не была уверена, что это легко пройдёт, но нельзя же постоянно бороться. Хватит. Сафие закрыла глаза. — Мама! Дочь встряхнула её. И Сафие вновь скривилась от боли, стиснув зубы. — Р… Р-р… — Матушка! Лекарство, выпейте, давайте, прошу вас! Сухие, синие губы матери едва двигались. Забравшись на кровать, Хюмашах уложила Валиде себе на колени, заключая её в объятия. — Р-р-р… — Тише, матушка, тише! Сейчас вам станет лучше, сейчас лекарство подействует. Вам станет легче. Потерпите немного. Вы должны держаться, вы слышите меня? Ради меня, ради сестрёнок, мама! Они завтра приедут, и что же я им скажу?! Не оставляйте меня одну! Прошу вас! Хюмашах продолжала укачивать Валиде, молясь, чтобы лекарство подействовало, но мама не приходила в себя. И только прерывистое, сбивчивое и слабое дыхание, которое Хюмашах ощущала на своей щеке, давало ей понять, что матушка жива. — Прошу, мамочка, пожалуйста… — Хюмашах всхлипнула, и в этот миг почувствовала нежное прикосновение к своей щеке. Она взглянула в голубые, небесного оттенка, глаза матери, что через боль тепло смотрели на неё. — Матушка! Сафие хотела что-то сказать, но не смогла. Её лицо скривилось от боли. — Не надо, не тратьте силы, — сказала Хюмашах, помогая матери лечь на подушки. — Кивните мне, всё хорошо? Вам лучше? Сафие закрыла и открыла глаза. — Слава Аллаху! Тогда отдыхайте, я буду здесь, рядом с вами, — ответила Хюмашах, ложась рядом с матерью и заботливо укрывая её пледом. — Поспите, матушка, поспите.