Воспоминания

Достаточно раннее осеннее утро следующего дня встретило Хюмашах Султан и Бюльбюля-агу изморозью и холодом, заставляя их время от времени кутаться в меха. Царила атмосфера молчаливого ожидания, вот-вот в ворота Старого дворца должны были въехать экипажи Фатьмы и Михримах Султан. Хюмашах, сжав кулаки, нервно ходила из стороны в сторону, так и бросая взгляд на ещё закрытые ворота. Бюльбюль старался сохранять спокойствие и, наблюдая за Хюмашах, обратился к ней: — Госпожа, вы слишком волнуетесь. Я ещё никогда не видел, чтобы вы так нервничали, ожидая наших госпожей. Хюмашах горько усмехнулась, на миг останавливаясь: — Но ведь ещё и никогда мои сёстры не встречались с убийцей родного брата, с которым они даже не познакомились, и главной причиной болезни их мамы! — Госпожа… Перестаньте… — Всё, хватит, Бюльбюль, хватит. — Фатьма и Михримах Султан ни в чём не обвинят вас. — Закончил таки Бюльбюль. Хюмашах ничего не ответила, продолжая ходить из стороны в сторону, учащённо дыша. Сердце колотилось. И каждый его удар отдавался глухими ударами в висках, а к горлу так и подступал ком, заставляя её то и дело сглатывать. Она никогда не считала себя трусихой, но сейчас ей было страшно. И чем ближе наступал час, когда она должна увидеть сестёр, сестрёнок, тем только страшнее ей становилось. Страх мучил её всё утро, заставляя хотеть только одного: сбежать, исчезнуть, и пусть мама, Фатьма и Михримах общаются с друг другом, вопреки своим чувствам она вышла и сейчас была здесь. Ждала, хотела обнять, прижать к сердцу, если, конечно, сестрёнки позволят ей… Ещё этот холод и давящая тишина вокруг, как опускающаяся на неё с каждой прошедшей минутой. Остановившись, Хюмашах подняла взгляд на серое, беспросветное небо. Может быть, если бы было хотя бы немного тёплого солнца… Это добавило бы ей сил. Но чем хуже становилось матушке, тем хуже была и погода, как будто они находились в прямой зависимости… Опуская голову, снова делая шаг, Хюмашах нахмурилась. Абсурд, какой абсурд. Просто наступает действительно осень, а матушка умирает. Едва сдерживая слёзы, Хюмашах посмотрела на Бюльбюля. — Я… я не могу, — прошептала она едва слышно, не выдержав этого собственного внутреннего ада, её голос дрожал. — Мне… мне нужно уйти. Сейчас. Сейчас же! И, резко отвернувшись, Хюмашах стремительно направилась в сад, оставляя растерянного Бюльбюля одного. Его раздумья прервал приближающийся топот копыт и шум колёс, через мгновение у ворот дворца остановились два роскошных экипажа. Аги открыли дверцы, и из карет показались Фатьма и Михримах Султан. А за ними — их дети: высокий, широкоплечий султанзаде Мурад, которому в этом году исполнилось восемнадцать лет, шестнадцатилетний султанзаде Мехмед и его сестра, двенадцатилетняя Айлин Султан. — Бюльбюль, — сердечно поприветствовал агу Мурад, заключая его в крепкие объятия. — Султанзаде, — растроганно прошептал Бюльбюль. — Как вы выросли, стали совсем взрослым. И Мурад ответил широкой улыбкой. — Бюльбюль, как приятно видеть тебя! — улыбнулась Фатьма. — Но, дай Аллах, матушка хорошо себя чувствует? Ты встречаешь нас один? — Да, Бюльбюль, здравствуй, — приобняла Михримах верного слугу, что затем сделали её дети, — и я хотела задать тот же вопрос. Как матушка? Где Хюмашах? Она с мамой? — Госпожа… — замялся ага. — Да, как бабушка себя чувствует? — почти одновременно спросили Мехмед и Айлин. — Матушка сказала мне и Айлин, что она заболела, — продолжил Мехмед. — Мы очень расстроены и волнуемся за неё, — закончила за брата Айлин. — Сафие Султан чувствует себя хорошо и очень рада вашему приезду. Она ждёт вас в своих покоях. Мехмед и Айлин расцвели улыбками. — Прекрасные новости, Бюльбюль, — сказал Мурад. — Да, мы все очень переживали, — поддержал его Мехмед. — Дай Аллах, бабушка поправится, — сказала Айлин. — Аминь, — сказали все. Михримах внимательно смотрела на Бюльбюля. Невысказанные вопросы и ответы повисли в воздухе. Тишина стала неловкой. — Матушка, можно мы пойдём к бабушке? — Обратилась к Михримах дочь. — Конечно, — ответила Михримах, улыбнувшись, на мгновение отрывая взгляд от Бюльбюля. — Мне нечего вам сказать, госпожа, — наконец неуверенно прошептал он. И в этот миг… — Тётя! — Айлин и Мехмед бросились к Хюмашах, на мгновение позабыв обо всей серьёзности и правилах. Они бежали, раскинув руки, и их лица сияли искренней любовью и неподдельной радостью. Михримах обернулась на крик дочери и увидела медленно идущую к ним сестру. Она не улыбалась, была бледной, с покрасневшими от слёз глазами, но с всё той же гордой осанкой. Хюмашах раскрыла объятья, и в этот самый миг, когда Айлин и Мехмед вбежали в них, её губы таки тронула мягкая и нежная улыбка. Сестра прижала её детей к себе, целуя их в макушки, вдыхая родной запах, а она замечала этот взгляд, полный любви, боли и одновременно непролитых слёз. Всё ещё обнимая детей, Хюмашах опустилась на колено и подняла глаза на сестёр. Она преодолела себя, выстояла в этой мучительной борьбе с самой собой и пришла посмотреть своему страху в глаза. Победила она или проиграла? Пока неизвестно, но она точно не слабая и беспомощная трусиха! Она пройдёт этот ад, в котором сама же и виновата, до конца. Хюмашах сглотнула и поднялась, одаривая младших племянников и Мурада ещё одной улыбкой. Старший султанзаде бережно обнял тётю. — Пойдём к бабушке? — спросил Мурад, опуская руки на плечи Мехмеда и Айлин. — Конечно, — ответили ему брат и сестра. И старший брат увёл их за собой, проницательно бросив взгляд на свою Валиде, оставляя её и своих тёть одних. — Я задержалась, простите… — тихо сказала Хюмашах. — Я очень рада видеть вас, Фатьма, Михримах… — Она сделала шаг, чтобы обнять сестёр, и почти сразу же неуверенно замерла с раскрытыми объятиями. Фатьма быстро приблизилась, осторожно, как не желая причинить боль, заключая Хюмашах в крепкие объятия. — Тебе страшно… — тихо прошептала она полным сочувствия голосом. Хюмашах вздрогнула. — Я вижу, но я и Михримах знаем тебя, Хюмашах, знаем, что не ты виновата. Мы всегда будем на твоей стороне и никогда не перестанем тебе верить! — Сестрёнка, — выдохнула Хюмашах, едва сдерживая слёзы. — Спасибо. Ты не представляешь, как это важно для меня! — Представляю, Хюмашах, очень хорошо знаю тебя и представляю, — Фатьма вновь обняла сестру и отошла. — Михримах? — Тишина, и на мгновение Хюмашах закрыла глаза, снова сдерживая слёзы. — Ты рада видеть меня? — Тихо спросила она. Ей было страшно услышать ответ. — Конечно, — ответила Михримах, тоже заключая сестру в крепкие объятия. — Ты моя сестра, Хюмашах. Мы навсегда связаны, и твоя боль — это и моя боль. Хюмашах в растроганных чувствах прикрыла глаза. Сил говорить у неё не было. — Нам пора к матушке, она ждёт нас. — Сказала Фатьма. И сёстры вместе направились к старому дворцу, в покои Сафие Султан. Привычно пропустив вперёд Хюмашах и Фатьму, Михримах осторожно наблюдала за Валиде. Матушка по-прежнему держала свою великолепную осанку, и в окружении их детей её лицо освещалось мягкой улыбкой. Здесь и сейчас мама казалась спокойной и даже умиротворённой, но выглядела она измождённой: на похудевшем лице ярко выделялись её глубокие голубые глаза и заострённые скулы. Михримах подошла к матери, трепетно целуя её руку. А затем девушка, вошедшая за ней, подвела к ней темноволосую и кареглазую девочку трёх лет от роду. — Мама. Михримах улыбнулась, опускаясь перед Валиде на колено, заключая маленькую дочь в объятия. И её голос был полон нежности. — Сафие, познакомься, это твоя бабушка. — Ба-ба… — Матушка, это ваша внучка. Наша маленькая Сафие. Сафие Султан наклонилась к малышке, ласково смотря на неё. — Привет, маленький ангел, так похожий на маму своими кудряшками и удивительно глубоким взглядом, — Сафие улыбнулась дочери и нежно поцеловала внучку в лоб. — Благословляю тебя, благословляю тебя, благословляю тебя. И девочка расцвела улыбкой. Затем все сели. Михримах посадила младшую дочь себе на колени. Началось тёплое семейное общение, прерываемое лишь тихим потрескиванием огня в камине. И только Хюмашах была будто сама не своя, где-то в своих мыслях, впервые практически не слыша и не слушая родных. Она была бледной и чувствовала себя словно сидящей на иголках. Беспокойство, волнения не отпускали её. — Что с тобой, Хюмашах? — обратилась к ней Сафие, заметив состояние дочери и сделав глоток слабого кофе. Он не нравился ей, но она обещала прислушиваться к лекарю. — Ты выглядишь усталой. Хюмашах, словно очнувшись, подняла глаза на Валиде и попыталась улыбнуться. — Ничего, матушка. Просто… Мне нужно подышать свежим воздухом. Я оставлю вас ненадолго, скоро вернусь. — И, резко поставив чашку на столик, Хюмашах снова одела мех и быстрым шагом вышла из покоев. Прошло полчаса. Девушки-служанки накрыли столы горячими блюдами, но вместе с Хюмашах, в каком бы состоянии она ни была, будто из покоев ушла и атмосфера лёгкости и непринуждённости разговора. Михримах играла с маленькой дочерью. Фатьма машинально, односложно ответив на какой-то вопрос Валиде, которую окружали внуки, снова посмотрела на закрытые двери покоев. — Матушка, я пойду пройдусь с Хюмашах, — произнесла она, вставая. — Нагуляю аппетит. Сафие, улыбнувшись, кивнула и обратилась к Михримах, которая проводила уходящую сестру взглядом. — Ты тоже не голодна, Михримах? — Что-то не особо, матушка. Но вам приятного аппетита. — Мы не хотим есть, пусть дети наслаждаются вкусностями. Приятного аппетита! — сказала Сафие, обращаясь к внукам. — Спасибо, бабушка, — раздалось следом, и мать и дочь улыбнулись друг другу. Фатьма направилась в сад. Ей было неспокойно. Спустя несколько минут быстрого шага она увидела сестру. Дрожащая, всхлипывающая, она, опустив плечи, сидела на холодной деревянной скамье, обхватив себя руками, и отрешённо смотрела в одну точку. И слёзы медленно текли по её щекам. Фатьма осторожно приблизилась. — Хюмашах, — окликнула она сестру и медленно опустилась на скамью рядом с ней. Услышав своё имя, Хюмашах вздрогнула, но больше никак не среагировала. — Хюмашах… — попробовала Фатьма ещё раз. — Пойдём во дворец, пожалуйста, тебе нужно в тепло. Тишина, бьющая словно в самое сердце. А затем ужасно хриплый, совершенно осевший или даже безжизненный голос. Хюмашах по-прежнему не поднимала головы, она говорила как с собой, хотя обращалась к сестре. Фатьма чувствовала, как её волнение за старшую сестру становится только сильнее. — П-прости, п-прости меня, сестрёнка… Я ошиблась… Я совершила ошибку, приняв его в наш круг… Я не справилась… — Хюмашах… — Фатьма протянула руку, едва дотронувшись до сестры, желая её обнять, но она отстранилась так резко, словно это лёгкое прикосновение её обожгло. — Почему ты не даёшь позаботиться о себе? Я хочу помочь, Хюмашах. — Иди… Иди к матушке, Фатьма. Не трать это бесценное время на меня. У тебя… У меня… У всех нас не так много его осталось. Но я уже сказала матушке многое… А вы должны это сделать. Иди… Сестрёнка… Это ваше время, скажите всё, что у вас на сердце, пока это возможно. Фатьма сглотнула. Хюмашах смотрела в сторону, пока говорила, сестра так ни разу и не посмотрела на неё. — Хюмашах… Ты замёрзла, пожалуйста, я прошу тебя, пойдём со мной. Посмотри на меня, Хюмашах. — Уходи. Оставь меня. Уходи сейчас же! — Ладно, хорошо, если ты так хочешь. Фатьма отступила, отходя. Продолжать было бессмысленно. Увести Хюмашах силой она не могла, но нужно же что-то делать? Дать сестре замёрзнуть из-за приступа жуткой вины тоже не вариант. Продолжала Фатьма лихорадочно размышлять, подходя ко дворцу. — Бюльбюль, подойди ко мне! — Госпожа. — Позови Михримах, — прошептала она. — Только тихо, хорошо? Ничего не спрашивай у меня сейчас. — Я понял, госпожа. Тем временем в покоях Сафие Султан Михримах, продолжая ворковать с младшей дочерью под её детский смех, с улыбкой наблюдала, как рада, спокойна и счастлива мама, продолжая говорить и слушать своих внуков. Они поговорили о занятиях с учителями, тренировках с оружием, о прочитанных книгах, о вышивке словами Айлин. И сейчас они обсуждали игру «Манкала» и готовились сыграть первую партию. В этот миг Михримах заметила, как вернувшийся и замерший у дверей Бюльбюль внимательно смотрит на неё, словно хочет что-то сказать. И скорее это действительно так, ей не показалось. Она слишком хорошо знала верного агу. Михримах поцеловала Сафие в щёку и поднялась, отдавая маленькую дочь в руки матери. — Я тоже пойду пройдусь, матушка. Я и Фатьма давно с Хюмашах не говорили. — Конечно, доченька, иди. Мы очень рады видеть вас вот так вместе, прекрасно, что вы есть друг у друга, — Сафие улыбнулась, но улыбка вышла грустной. — Мне нужно поговорить с тобой, Михримах. — Со мной? — по интонации матери Михримах поняла, что разговор будет тяжёлым и сложным. — Конечно, матушка, мы поговорим, но ведь не сейчас? — Да, доченька, не сейчас. Иди к сестрёнкам. Поцеловав руку матери, Михримах надела меховую накидку и вышла из покоев. — Что случилось, Бюльбюль? — Пойдёмте со мной, госпожа. Фатьма Султан ждёт и просила позвать вас. — Михримах, — взволнованно встретила Фатьма сестру, беря её за руки, уводя за собой. — Я не знаю, что мне делать, не знаю… — Успокойся, Фатьма, тише, успокойся. — Смотри! Михримах подняла взгляд и замерла, смотря на Хюмашах, сидящую на скамейке, как истукан. Она плакала, дрожала, но её глаза неподвижно смотрели в одну точку. — Она сидит так, наверное, уже минут сорок, и она не слушает, совершенно ничего не слушает. Михримах посмотрела на Фатьму. — Сделай что-нибудь! Хюмашах нужно в тепло, она замёрзла, но не даёт не то что увести, а даже до себя дотронуться. — Её нужно согреть, — ответила Михримах через паузу. — Пусть Бюльбюль подготовит покои и разожжёт камин. Фатьма кивнула. — Я скажу. Оставшись одна, Михримах в молчании сняла с себя меховую накидку и осторожно накинула её на Хюмашах. А затем, игнорируя её уже слабое сопротивление из-за физического состояния, поднырнула под её руку, опускаясь на колено. — Что ты делаешь, Михримах? Уйди, перестань. Оставьте меня одну вместе с Фатьмой! — С трудом проговорила она. — Перестань ты, Хюмашах, перестань. Ты знаешь, что мы тебе не враги. — Тёплые руки Михримах легли на ледяные руки сестры. Взяв их, она медленно поднесла их к своим губам и поцеловала, а затем бережно начала их растирать, возвращая в них жизнь. И её взгляд не отрывался от бледного, практически белого лица сестры. — Я не могу дышать, сестрёнка, — прошептала Хюмашах. — Я задыхаюсь… — Она уронила голову на плечо сестры. Надрывные рыдания сотрясали всё её тело. И Михримах слышала, как быстро билось сердце сестры. — «Подонок, мерзкий, трусливый подонок! Я убью тебя! Уничтожу!» — Ярость закипала в её душе. — Убей меня, Михримах, пожалуйста, убей меня, прошу, я больше… Больше не могу! Услышала Михримах тихий шёпот сестры, от которого у неё сжалось сердце, и в этот миг вернувшаяся Фатьма укрыла Хюмашах тёплым пледом. Хюмашах оглянулась. — Мама… Мама… Мамочка, пожалуйста, спасите её! Я не могу, а она умирает!!! — Хюмашах снова уронила голову на плечо Михримах. — Сделайте что-нибудь! Умоляю, прошу… Я не смогу… Я не хочу… Этого не должно было быть, не должно!!! Я не знаю…. — Хюмашах продолжали сотрясать рыдания. — Я не понимаю, как… Я… Прости меня, простите меня… Я… Не оставляйте меня одну… Я не выдержу… Моё сердце не выдержит ещё и этого! Хотя я виновата. Я так виновата! Я хочу в детство, я хочу быть снова маленькой девочкой… Михримах подняла глаза на Фатьму. Она едва сдерживала слёзы. Собственно, как и сама Михримах. Их сестра всегда любила свою жизнь в своём настоящем, чтобы ни происходило. Она никогда не сбегала и этой своей выдержкой ободряла их. В сложные моменты они находили здесь свою надежду. Какой же надлом был сейчас в душе Хюмашах, что теперь она хотела одного, невозможного, — сбежать. Она устала бороться, нет, жить, теряла смысл и не видела его, — их сестру сломали. Никто, ничто за все их совместные годы этого не сделал, а этот… У Михримах не было слов. Смог. И с какой лёгкостью. Темноволосая госпожа закрыла глаза. — Я тебя люблю, Хюмашах, — прошептала она. — Ты слышишь меня? Я очень тебя люблю! Ты никогда не останешься одна, — Михримах заключила сестру в объятия. И в этот момент Фатьма сделала то же самое, укутывая Хюмашах в плед. — Чувствуешь? Мы всегда будем рядом. Обещаю. Я буду рядом. Ты можешь мне верить, я никогда тебя не обману! Тишина. Всё словно замерло, и Михримах не знала, сколько времени длилась эта обволакивающая тишина, пока они были вместе и обнимали друг друга. А потом как будто какой-то невидимый зажим разжался, Хюмашах выдохнула, отстранилась, сняв с себя плед, и накинула его на плечи Михримах. — Не дай Аллах, заболеешь, сестрёнка. Береги себя. На лице Михримах расцвела улыбка. — Ты вернулась, Хюмашах. Я и Фатьма, мы очень рады видеть тебя. — И очень за тебя испугались, — сказала Фатьма. — Мне легче. Всё нормально. Спасибо, — Хюмашах взяла за руку Фатьму и Михримах, сжав их. — Матушка? — Она с внуками. Они играют, разговаривают. Всё хорошо. Не волнуйся, — сказала Михримах. — Пойдём во дворец? — Бюльбюль подготовил покои. — Тебе нужно ещё согреться. Потом к матушке. Хюмашах закрыла глаза, чувствуя, как внутри себя она благодарна и посмотрела снова на своих сестрёнок. — Я знаю, знаю, Хюмашах, — ответила Михримах, бросив взгляд на Фатьму. — Ты нас любишь. Пойдём во дворец, — попросила она. — Ты едва отогрелась и ещё дрожишь. Давай, вставай. Хюмашах улыбнулась, кивнула и поднялась, опираясь на руки сестёр. В покоях сёстры посадили Хюмашах на диван, и Михримах подошла к камину, пошевелила угли кочергой и подбросила ещё дров. — Хюмашах засыпает, Михримах. Госпожа обернулась. Сестра казалась умиротворённой и просто уставшей. Только бледная кожа да губы с синеватым оттенком выдавали опасность этого сна. Как и учащённое дыхание, но, к счастью, сестру ещё била дрожь. А значит, её можно было вернуть. — Хюмашах! Хюмашах! Открой глаза! — Михримах встряхнула сестру. — Давай, давай, просыпайся! Тебе нельзя сейчас спать! Проснись, Хюмашах! Спустя ещё три сильных встряхивания Михримах всё-таки удалось вырвать старшую сестру из ледяных объятий беспамятства. Она открыла глаза, смотря на сестрёнку сонным, затуманенным взглядом. — Михримах? — Я здесь, я здесь, будь со мной, слышишь? — Я… Я искала, — едва слышно прошептала Хюмашах, — нашла его… Курта… — Кого? — Лекаря, а он… Сказал не в этой реальности. Всё. Конец. Матушка страдает, вы страдаете, Искандера — нет. Я страдаю… Матушка просит отпустить её… Как тогда… А я не могу. И вылечить её не могу, и боль забрать тоже. Тяжёлое, липкое молчание заполнило покои, и Михримах с Фатьмой, почти одновременно, с трудом сглотнули ком в горле. — Пусть бы он меня ударил, делал со мной что угодно, только не использовал против вас… Но нет… — Хюмашах горько усмехнулась. — Я ему нужна, а вы — нет. А ещё смею, не радоваться этому, что меня так одарили. И он действительно не понимает… Не понимает, что мне больно. Может быть, даже жалеет, но не понимает. Я как будто никогда не знала его. Она вновь стала проваливаться в сон, когда резкий окрик Михримах вновь выдернул её из сна. — Смотри на меня, смотри на меня! Слушай меня, Хюмашах! Она смотрела и подчинялась. Уязвимая, как провинившийся ребёнок, такая же беззащитная, настолько, что Михримах казалось, что она сейчас держит в руках хрупкую фигурку сестры, сделанную из стекла. Печальные глаза на её бледном, как прозрачном лице всё ещё смотрели на неё с теплотой, но эта хрупкость пугала. Пугала та власть над сестрой, которую она сейчас ощущала. Да, они всегда были близки, равны, то есть уязвимы и открыты друг перед другом, но Хюмашах всё-таки всегда была старшей сестрой. Сейчас она слишком покорна, слишком уязвима и беззащитна. Слишком… Михримах подняла глаза на Фатьму. — Давай ближе к огню. Они посадили Хюмашах на подушки возле камина, и, взяв в руки плед и сев рядом, Михримах заключила сестру в объятия. — Не спи, Хюмашах, не спи. Ещё нельзя… — Я пойду к матушке, — тихо сказала Фатьма, — мы уже долго гуляем, ей нужно что-нибудь сказать. Михримах кивнула и даже чуть улыбнулась, отвечая тоже шёпотом. — У тебя это всегда получалось прекрасно. — Да уж, прикрывать я вас умею. — Не волнуйся, всё будет хорошо… — Михримах опустила голову. — Физически, я обещаю. — Но не психологически. Михримах пожала плечами и вздохнула. — Ну, тут уж я ничего не сделаю. Фатьма тоже опустила глаза. — Я скажу Бюльбюлю, чтобы принёс горячий чай. — Да, с пряностями. Будет хорошо. Только позже, не сейчас. И Фатьма кивнула, уходя. Несколько часов спустя уже согревшаяся Хюмашах резко проснулась, словно кто-то выдернул её из сна, оглядываясь по сторонам. Она на диване, в покоях, в покоях Старого дворца! Хюмашах прикрыла глаза. Кошмар, опять кошмар. Скидывая с себя одеяло, она медленно села и дотронулась до висков. Голова гудела. Снова потеря. Она снова и снова теряла родных. Во сне… Самое страшное что и в реальности. Хюмашах скривилась от боли. Сердце заныло. Боль в груди, будто его вырвали, весь воздух из лёгких разом вытащили, а на его место поместили тлеющие угли. — …что Хюмашах тогда у тебя попросила? — донёсся до неё встревоженный голос Фатьмы, и Хюмашах замерла, с ужасом припоминая свои слова. Она просила родную сестру себя убить. — Мне показалось… — Ничего, Фатьма, ничего, — ответила Михримах. — Не волнуйся. Просто нашей сестре сейчас очень больно, но она справится. Мы не дадим ей сдаться. Хюмашах с облегчением выдохнула, несмотря на то, что боль усилилась. — Хорошо. Я успокою матушку. — Да, ей нельзя сейчас волноваться. Нам всем нужен покой. А через мгновение боль отступила. Вздохнув, Хюмашах прикрыла глаза и облокотилась на спинку дивана. Вошедшая Михримах протянула сестре горячую чашку. — Спасибо. Михримах… — Никто ничего не узнает, но больше никогда не проси меня о подобном. — Прости, прости, я была не в себе. — Но мне стоит бояться за тебя? — Нет, я… Я не собираюсь ничего с собой делать. По крайней мере пока… — прошептала Хюмашах. — Пока? — У меня есть безмолвное обещание матушке, и я люблю вас. Я буду держаться за это до последнего. Но я так вымотана, сестрёнка. Удары следуют один за одним. И все бьют по вам. Я не знаю… Я буду стараться всё это выдержать, обещаю, но не требуй от меня сейчас большего. Мы договорились? — Я верю тебе, — ответила Михримах, садясь рядом. — Снова кошмары? Ты хоть вообще когда-нибудь отдыхаешь? — Пытаюсь, я засыпаю рядом с матушкой. Но как только я чувствую, что её нет рядом… — Да, я помню твой сон. Получается, я тоже есть в твоих кошмарах. — Нет, тебя там нет, сестрёнка. Только ты меня тогда вытащила, как и сейчас. Мне снится то, чего я боюсь больше всего на свете. Потерять тех, кого я люблю и увидеть разочарование на лице матушки, а не гордость мной. И теперь видеть, как два моих самых больших страха становятся реальностью, что может быть заслуженнее наказания за свою глупую надежду, что меня действительно любят, да? — Хюмашах… Хюмашах усмехнулась. — Хоть ты будь правдива, Михримах. Не говори мне все эти пустые слова! Я причинила матушке самую большую боль, которую ей только можно причинить. Я своими руками привела к ней убийцу и поручилась за него. Это невозможно исправить или искупить! Как и вины перед вами… Вы сейчас страдаете… — Хюмашах плакала. И Михримах опустила голову, едва сдерживая свои слёзы. — Но мне жаль, сестрёнка. Знаю, прекрасно знаю, этого недостаточно, но мне жаль… Мне очень, очень жаль. Моё сердце разрывается каждую минуту. Если бы только у меня был второй шанс… — И Хюмашах сквозь слёзы нервно рассмеялась. — Только он был у меня, а третий никто и не даёт в этом мире, кроме может быть меня, дурочки и глупышки. — Я бы всё равно не стала тобой пользоваться, но за другого человека я, конечно, отвечать не могу. — Ты злишься на меня? Ты ведь предупреждала меня… — Нет, я не злюсь… Догадываюсь, что вина, которую ты чувствуешь, заставляет тебя сомневаться, но если бы я злилась, я бы не приехала. — Значит, 11 лет в прошлом? Ты злилась? Что я сделала, сестрёнка? Это из-за свадьбы? Я не могла… — Я знаю. Моя свадьба здесь не при чём. Мы уже говорили об этом. — Да, мы поговорили, и мне казалось, что всё преодолели, но что не так, сестрёнка? Какие вопросы ставит перед нами расстояние? Михримах усмехнулась. — Ты помнишь тот сон… Зачем нам говорить сейчас об этом? Я не хочу сейчас быть в прошлом. Ты и сама не любишь ворошить его, но вот именно сейчас так настаиваешь на этом? Хюмашах осторожно дотронулась до руки сестры. — Потому что мне важно понимать, Михримах. Я хочу только поговорить… — Ты ничего не делала, понимаешь, Хюмашах? Ничего. — И? Сестрёнка, прошу… Доверься мне… — Голос Хюмашах дрогнул. — Этот разговор ничего не изменит между мной и тобой в плохую сторону. Но Михримах осторожно вытащила свою руку из-под руки сестры, отстранилась и поднялась. — Я не хочу говорить об этом. Я всё уже сказала! Больше мне нечего добавить! Направившись к дверям и резко открыв их, Михримах столкнулась с Фатьмой. — Что здесь происходит? Михримах… Михримах, подожди! — крикнула Фатьма уходящей сестре вслед и посмотрела на Хюмашах. — Что случилось? Вы поссорились? — Нет, — Хюмашах сглотнула. — Я хотела поговорить, но моя сестрёнка не хочет говорить со мной, — она едва сдерживала слёзы. Подойдя, Фатьма осторожно опустилась на диван, беря сестру за руку. — Это не значит то, о чём ты сейчас думаешь, потому что готова винить себя во всём. Не делай ситуацию хуже, потому что вине, которая мучает тебя, так хочется. — Но Михримах… Не доверяет мне. — Нет, это не правда, и ты знаешь это, Хюмашах. Слушай свой голос, а не голос вины. — Но что между нами происходит? Ты же тоже видишь, что что-то не так, Фатьма? Я хочу понимать. И когда это началось? Из-за свадьбы? Нет, Михримах говорит, что это не так. Кошмар, что случился сейчас? Снова нет, я верю своей сестрёнке. Но что тогда? Я хочу просто поговорить. И, да, сейчас. Это особенно важно сейчас, ибо со всем, что происходит, я хочу знать: я что, всегда была каким-то чудовищем, что делала всё неправильно?! Просто раньше этого не замечала?! — Ну что, что ты такое говоришь, Хюмашах?! Ты — самая лучшая старшая и вообще сестра, которую только можно пожелать! И Михримах очень любит тебя. Подумай об этом с этой стороны, а не взглядом вины! Я скажу это ещё раз. Михримах не хочет говорить с тобой, особенно сейчас, потому что разговор будет сложным для тебя, для неё, я не знаю, болезненным, а она не хочет и не может причинять тебе боль. Конечно, тебе встретился человек, которому это оказалось очень легко, но ни я, ни Михримах не он! — Фатьма замолчала. — Ты хоть знаешь, как ты выглядишь сейчас, Хюмашах? А особенно твой взгляд? В нём столько отчаяния, боли… — Сестрёнка… Фатьма приобняла Хюмашах. — Я понимаю, понимаю. Ты ищешь ответы в прошлом, хоть небольшого облегчения… — Я потеряла себя, я больше не верю себе… — уронив голову на плечо сестре, Хюмашах снова плакала. Фатьма поцеловала сестру в макушку. — Я знаю и чувствую, как тебе тяжело, Хюмашах. Но пойми, я прошу тебя, постарайся. Михримах уверена, что оставаться вдали сейчас будет легче. Она не хочет плохого, я знаю. — Да, конечно, младшая сестрёнка всегда любила убегать, — сказала Хюмашах, отстраняясь. — Не волнуйся, я, как всегда, пойму. — Хюмашах… — Фатьма встревоженно смотрела на старшую сестру. Её интонация, с которой она говорила, ей совершенно не нравилась. Что-то было не так. Хюмашах улыбнулась. И Фатьма только убедилась в своих подозрениях. Это не была тёплая улыбка её сестры, а чужая. Словно человека, которого она не знала. Видела впервые. — Не волнуйся, не волнуйся, сестрёнка. Мы обо всём поговорим с Михримах, когда она будет готова. Матушка в порядке? — Да, всё хорошо. Хюмашах… — на мгновение задумавшись, Фатьма заговорила. — Что-то случилось после свадьбы. Не до, и не во время неё. То есть, конечно, Михримах была разочарована, расстроена, потом ещё матушка заболела, но мы говорили, она ждала твоего дня рождения. А потом в миг, резко она всё разорвала и уехала. Я не знаю причину, но я говорила с Михримах ещё до отъезда. Поверь, Хюмашах, она беспокоилась и переживала о тебе. Ей не было всё равно, и она знала, что тебе не всё равно. И снова эта скорее ухмылка. — А ты никогда не задумывалась, что я могу не оказаться рядом. — Я не хочу об этом даже задумываться! Хюмашах нервно рассмеялась. — Когда-то давно, наверное, в другой жизни Баязид, наш брат, сказал мне, что я избалую вас собой… Я рассмеялась… Что за ерунда? А вот теперь я думаю. Если бы Михримах знала, что я исчезну завтра, после завтра… Я не знаю, сколько дней у меня осталось! Она бы, конечно, поговорила и услышала меня, когда я говорю, как для меня это важно. Но сейчас зачем? Безусловно я не исчезну, я буду продолжать мучиться в этом аду на руинах своей жизни до конца дней своих! Если только моё сердце не разорвётся. Всё нормально, я подожду, как всегда. — Хюмашах поднялась. — Хюмашах, перестань… Хюмашах резко обернулась. — «О, Аллах», — пронеслось в голове Фатьмы. Никогда ещё она не видела сестру в такой ярости. А тем более в отношениях с ними. За все годы она на них ни разу даже не повысила голос. — Думаешь, я не могу подождать и постоять рядом?! Да, нет, конечно, я могу! И Михримах права, когда ждёт этого, мне не сложно. Но проблема в том, что она считает это нормальным. Естественным, само собой разумеющимся, что я останусь и буду рядом! Чувствуя выступающие слёзы, Фатьма на мгновение отвела взгляд от сестры и сглотнула. — Это ложь, Хюмашах. — Тихо прошептала она. — Мы никогда к тебе так не относились. — «О, Всевышний», — Хюмашах охватил ужас. — «Что я делаю? Я довела свою сестру до слёз. Да что ты сделал со мной, Зюльфикяр!» — Если этот разговор так важен, иди, найди Михримах, ты всегда её находила и поговори с ней прямо сейчас? А почему нет? Это же выход. Только я прошу, не дави слишком сильно. Думаю, ты не забыла, что Михримах этого не любит. И Фатьма направилась к выходу, но в этот миг Хюмашах поймала её за руку, чувствуя, как сестра напряжена. — Прости, прости, прости меня. Фатьма, сестрёнка. Вы здесь не при чём, я злюсь не на вас. Я ненавижу себя! Фатьма, я не могу потерять ещё и вас, пожалуйста, не уходи… — Я здесь, я здесь, — Фатьма прижала сестру к себе, чувствуя, как её сотрясают рыдания. — Ты что? Куда же я уйду. — Мне плохо, сестрёнка… Мне очень плохо… Я устала, я измотана. Я не выдерживаю этой беспросветной темноты и черноты вокруг меня. На моих руках кровь брата, я беспомощно смотрю, как матушка умирает. Мне страшно, понимаешь? Все мои главные страхи воплотились в жизнь. И один за одним! Один из моих кошмаров… — голос Хюмашах снова и снова срывался. — Я стою в какой-то комнате. Рядом со мной мои самые дорогие и любимые люди. Я вижу вас: тебя, Фатьма, Михримах, матушку, Искандера. И я хочу подойти к вам, обнять, склонить голову на колени мамы, но я не могу этого сделать, потому что передо мной и вами как будто невидимое стекло. Вы — там, а я — здесь. Вы смотрите на и как будто чего-то ждёте от меня, на ваших лицах я вижу боль и скорбь, я кидаюсь к этому стеклу, трогаю его и хочу разбить, пройти сквозь него, к вам, но я не могу. Я только беспомощный зритель. Затем я вижу Зюльфикяра, кричу ему: «Помоги, помоги мне!» Но он только смотрит на меня, смотрит на меня как на сумасшедшую. И мне становится страшно, отчаянно страшно, я чувствую, как меня бьёт дрожь, словно сейчас должно произойти нечто неминуемое и ужасное, непоправимое. И я ничего не сделаю, уже поздно. Поздно. Я снова смотрю на вас, отчаянно бью по этому чёртову стеклу, которое невозможно разбить. И в этот миг… Я слышу страшные звуки — свист летящих стрел. И один за одним, вы исчезаете прямо на моих глазах… — Хюмашах сглотнула. — Искандер... Матушка... Вы... Превращаетесь в чёрные тени, а кровь, которая при этом струится из вас и течёт ко мне… Она настоящая, красная, тёплая. Она на полу, на стенах… На моих руках. Я в ужасе, и безмолвно кричу… А потом просыпаюсь. Меня всю трясёт. И я не знаю, что делать… Искандера — нет, матушка больна, я не могу к ней пойти, а тем более с этим и после всего. Вы… И я не могу, не могу смотреть вам в глаза… — слёзы текли и текли по щекам Хюмашах. — Это так тяжело, потому что я виновата, я очень виновата. Я даже не могла позвать вас все эти дни, потому что мне было стыдно! Я думала: если я найду этого лекаря, и он вылечит матушку, то тогда, да, я хоть что-то исправлю. И я позову вас, но… Я позвала вас попрощаться. Мне придётся отпустить матушка… Потому что она страдает, она хочет этого, я знаю… Но я не могу… — она покачала головой. — Это всё равно, что вырвать себе сердце. — «О, Всемогущий Аллах. Что этот… подлый раб сделал! Это ужасно». Тем временем Хюмашах вновь нервно рассмеялась. — Ладно, один раз, но ДВАЖДЫ! Дважды, сестрёнка. Я поверила ему дважды! У меня крутится и крутится это в голове изо дня в день. И ещё этот треск горящего дерева в ушах. Я постоянно на этой пристани, в кошмарах днём, ночью. Я не знаю, что мне делать?! Я стараюсь, я говорю с матушкой, чтобы хотя бы на миг она забыла об этой боли. И, несмотря ни на что, я хотела увидеть вас, но нельзя ведь вернуть прошлое, правда? И я… Я больше не знаю, кто я. Наверное, ещё дочь и ваша сестра, потому что я всё ещё люблю вас, маму, насколько могу. Это я точно знаю, но больше я не знаю ничего. Госпожа? Да, я — госпожа. Но, Аллах, я не хочу ею быть. Я хочу только, чтобы матушка была здорова! Но всё, это уже не в моих силах. — Хюмашах… — Скажешь, что это не моя вина, сестрёнка? Меня безжалостно и равнодушно использовали, чего я не могла ожидать от этого человека? Ну, пусть даже так, пусть. Но это мои слепые наивность и желание, чтобы люди, которых я люблю, были рядом со мной. Тогда как реальность показывала мне невозможность этого. И к чему я пришла? Наш брат погиб, а матушка умирает. И я — причина! Фатьма молчала. Она не знала, что сказать. Ей было просто очень больно. Как можно так безжалостно и в один миг сломать человека, и кто, кто это сделал?! Впервые после Египта, сестра поверила, задышала… А теперь счастье, ставшее адом. А он спокойно сейчас живёт! — Скажи мне... — услышал Фатьма вновь голос сестры. — Между нами всё хорошо? — Конечно, какие могут быть в этом сомнения? — ответила Фатьма, смотря в глаза сестре, красные от постоянных слёз, воспалённые от усталости. В её взгляде не было того, всегда свойственного, огонька жизни. Скорее измученность и какая-то отрешённость загнанного человека. — Я тебя люблю, сестрёнка, я всех вас… Очень люблю. Фатьма мягко улыбнулась. — Мы тоже тебя любим, Хюмашах. Ты никогда не окажешься снова… Мы никогда не заставим тебя это пережить. Хюмашах мягко, сквозь слёзы и боль, улыбнулась. — Я знаю, знаю. Вы ни в чём не виноваты. Это я сейчас слишком остро реагирую на всё. Михримах не готова говорить, это мелочи. Не страшно. Мы поговорим, когда будем готовы. Для вас моего терпения всегда хватит. На лице Фатьмы расцвела улыбка. — Ну, вот ты и улыбаешься. Ура! Что-то у меня ещё получается, я могу и позаботиться о вас, — закончив говорить, Хюмашах скривилась от боли и чуть пошатнулась, чувствуя, как сестра поймала её. — Хюмашах, тебе плохо? — Нет, всё нормально, сейчас пройдёт. Это нервное, и в последнее время бывает. Я здорова, сестрёнка, правда. Можешь спросить у Эмира эфенди. — Тебе нужно отдыхать, Хюмашах. — Ну, я стараюсь. Я каждую ночь стараюсь, благо, что рядом с матушкой я засыпаю. — Ты сейчас пойдёшь к маме? — А ты думаешь, мне нужно пойти в другое место? — Да, думаю, что ты можешь послушать меня и найти Михримах сейчас, если этот разговор так важен. Это всего лишь первый шаг, Хюмашах. Пусть он будет твоим. Не надо ждать… Хюмашах подняла глаза на сестру, как будто вспомнив что-то из прошлого. — Михримах ответит, а со всем остальным ты справишься, я знаю. Я верю вам обеим. Хюмашах чуть улыбнулась. — Хорошо, тогда нам придётся не обмануть твою веру, сестрёнка. После этого разговора Хюмашах нашла Михримах на общей террасе Старого дворца. Расстегнув свою меховую накидку, Хюмашах тихо подошла и нежно обняла сестру со спины, укрывая её так от ветра. — Замёрзнешь, сестрёнка, — тихо прошептала Хюмашах. — Правда? — ответила Михримах, смотря в тёплые зелёно-карие глаза сестры. — Вспоминается мне, что это вы недавно замёрзли, а не я. — Вы? — с притворным возмущением произнесла Хюмашах. — Да, да, знаю, ты не любишь, я шучу чуть-чуть. Смотря на мягкую улыбку сестры, Хюмашах чмокнула Михримах в щёку. — Я знаю. Прости меня, сестрёнка. Я не должна была давить на тебя. Я тоже знаю, что ты не любишь, — продолжила тихо говорить Хюмашах. — Но после всего, что случилось, мне так страшно. Я боюсь остаться одна, и когда мне кажется, что ты или Фатьма отстраняетесь от меня, даже чуть-чуть, то я слишком остро реагирую на это. Мне нужно говорить с вами. Мне нужно слышать вас. — Хорошо, — через паузу сказала Михримах. — Давай, поговорим. Только медленно и не спеша. — Как только ты захочешь остановиться, мы остановимся, обещаю. Ты управляешь нашим разговором, я верю тебе. Ещё одна пауза, и Михримах заговорила. — Хорошо, давай пока начнём сначала. Год до моей свадьбы, Хюмашах. — Что? Когда я уехала? — Я понимаю неприятные воспоминания. — Нет, нет, всё в порядке, продолжай. Я слушаю. — Конечно, ты и матушка поссорились, и так как, наверное, никогда ещё не ссорились. Но не знаю, Хюмашах, год… Там были те же праздники, наши дни рождения… — О них я всегда помнила… — Конечно, и поздравляла нас письмами, но мне казалось, ты могла бы захотеть нас увидеть? Хюмашах опустила голову. Она поняла. — Я знаю, ты не хотела. И даже письма, мы тебе писали и ты отвечала. Замечательно отвечала, как всегда. Когда ты рядом всё всегда замечательно, но как только расстояние увеличивается, и мы бы вот тебе не писали, то… Отойдя от сестры, Хюмашах облокотилась на перила. — И вот я впервые запуталась, что я чувствую. Вроде как ты и мама поссорились, есть причина, вообще ты не хотела уезжать и ты не виновата, и в то же время… — Михримах замолчала. — Только не думай, что я обвиняю, я никогда этого не хотела, а сейчас не хочу особенно. Или что я настаиваю, что вот ты обязательно должна была быть рядом с нами, как я сказала, я понимала достаточно, но… Пойми меня, мы же были близки, всё это время до я и дня не помню без тебя. А потом сложные обстоятельства, и ты исчезла — мгновенно, резко. Можно сказать, что я так скучала по тебе, но со временем мне пришлось привыкнуть к твоему отсутствию. А потом, много лет спустя, совершить обратное, когда ты снова была рядом. Поэтому, да, я не могла это сделать сразу, как будто этих лет не было, как тебе бы хотелось. Я тоже всё оборвала, и тебе это не понравилось, правда? Только снова не думай, что это была месть, чтобы ты это почувствовала, я уехала ради себя, потому что боялась, что наговорю матушке и при возможной встрече тебе то, о чём потом буду очень жалеть. Несправедливого, злого, а слова нельзя забрать назад. — К сожалению, — прошептала Хюмашах. — Мне хотелось успокоиться, и я успокоилась. Я была рада вернуться, видеть тебя. Я никогда тебе в этом не вру. Да и ты знала бы, если бы это было не так. То есть, уже перед свадьбой я действительно ждала тебя, но обстоятельства оказались сильнее, я понимаю. А с матушкой… Я не хочу в это влезать, но… Всё бы тоже могло закончиться раньше? — Да, это моя боль, сестрёнка. Всё можно было бы закончить, но я поставила свои обиды выше, я так была ошарашена этой ссорой, что мне хотелось этой справедливости. Чтобы матушка сделала первый шаг, а не я! Не в этот раз я! — Ну, действительно, это справедливо. Ничего плохого ты не хотела, Хюмашах. — Да, я никогда не хочу ничего плохого, хочу, как лучше, но это выходит у меня как-то так, что всё становится хуже. И бьёт, наоборот, по мне, да ещё и вот по вам. — Вот поэтому я не хотела начинать этот разговор сейчас. — Нет, стена молчания хуже. Спустя этот год в Египте, когда я дождалась этого правильного первого шага, поверила, что матушка действительно ждёт меня и была счастлива, всё стало хуже, и я не могла вернуться ещё три года, запутавшись в своих чувствах и обидах. — Но, Хюмашах, ты действительно имела право этого захотеть. Поэтому я и говорю, что мои слова — не требование обязательно быть и не обвинения. Но от тебя действительно надо отвыкать, потому что когда ты рядом, ты просто делаешь всё. И так незаметно, главное. Но потом, когда в один миг ты исчезаешь, оказывается, это становится очень заметно. Знаешь, как в одной цитате. «Любовь в нашей жизни — как воздух, который не ощущается, когда его в достатке, но зато чувствуется почти на ощупь, когда его мало». Хюмашах улыбнулась. — Ты так трогательно говоришь, что любишь меня, сестрёнка? — Очень, Хюмашах. Ты опять стала грустной… Что? — На самом деле ты права, до всего этого кошмара я и не знала, что во мне столько гордыни. Я много думала об этом, когда ждала пробуждения матушки. — Гордости, Хюмашах. Да и с твоими способностями, я бы вообще, может, взлетела до седьмого неба. А ты вот здесь рядом. Я видела тебя с людьми в вакфе, ты была такой искренней. — Нет, сестрёнка, не гордости, именно гордыни. — Ты всё время учишься, постоянно с книгой, хочешь узнать что-нибудь новое. — Просто потому что иногда мне очень легко становится скучно, и всё. Я не знаю, куда себя деть. К счастью, вы как раз часто прибегали ко мне в такие моменты. — Нет, тебе это нравится. Сейчас ты просто всё обесцениваешь. — Михримах улыбнулась. — Что, сестрёнка? — Не знаю почему, мне сейчас вспомнилось, как ты мне читала и рассказывала о Родине матушки, о рождественских традициях… Сколько мне было лет 5-6…

***

— Покажи, ну, покажи, Хюмашах… Пожалуйста, я хочу увидеть ёлочку, — маленькая Михримах, надув губки, снова дёрнула старшую сестру за руку. На мгновение Хюмашах прикрыла глаза, а затем, посмотрев на Фатьму, чмокнула Михримах в носик. — Ты знаешь, да, сестрёнка, что я не могу тебе отказать? — Ура! Мы идём смотреть ёлочку! — И это будет наша тайна, хорошо, сестрёнки? Фатьма и Михримах кивнули. Они прошли несколько коридоров дворца, когда Михримах вновь потянула старшую сестру за руку. — Летать и кружиться, Хюмашах, по-жа-луй-ста, — протянула Михримах по слогам, заставив старшую сестру рассмеяться. Наклонившись, она взяла маленькую сестрёнку на руки. — Фатьма, будь рядом, — сказала Хюмашах, прежде чем закружить Михримах вокруг себя, а она, раскинув руки и представив, что летит по коридору, радостно рассмеялась. — И где мы приземлимся, сестрёнка? — спросила Хюмашах, когда они были уже рядом с покоями их матери. И в этот миг двери отворились, Сафие султан вышла в коридор. — К маме, Хюмашах, к маме, — увидев её, просияла на руках сестры Михримах. — Земля, земля! — крикнула девочка, чтобы уже в следующее мгновение оказаться в руках матери. — Ловлю! — с тёплой улыбкой сказала Сафие и поцеловала Михримах в лоб, прижав её к себе, а затем провела рукой по волосам Фатьмы, чувствуя, как дочь обняла её. — Что-то случилось, Хюмашах? — Госпожи, — поклонился с тёплой улыбкой Бюльбюль. — Здравствуй, Бюльбюль, — ответила Фатьма. — Нет, матушка. Мы играли… — Я соскучилась, — ответила Михримах. — Сегодня не получится, мои любимые доченьки. Меня ждёт Повелитель. — Но мы можем подождать вас в покоях, матушка? Да и вообще остаться на всю ночь? Сестрёнка ведь хочет ночевать у мамы? — Ласково обратилась Хюмашах к Михримах. — Да, — просияла Михримах на руках матери. — Конечно, Хюмашах, оставайтесь. — И Хюмашах дорасскажет нам ту историю, что мы не закончили вчера, — сказала Фатьма. — Конечно, я расскажу. Идите, матушка, — Хюмашах поцеловала Сафие в щёку, одновременно приобняв Михримах. — И не волнуйтесь. Мы найдём чем заняться. — Тогда отдыхайте, утром я вас разбужу, — сказала Сафие, передавая младшую дочь в руки Хюмашах. Они вошли в покои, и Хюмашах осторожно опустила сестру на кровать, присаживаясь перед ней на корточки. Фатьма села с маленькой сестрой рядом. — Хюмашах, покажи. — Я помню, помню, сестрёнка. Сейчас. Хюмашах поднялась и подошла к одному из шкафов, рядом со столом матери. Затем, открыв в нём что-то типа тайника, достала из него маленькую шкатулку и поставила её на стол, садясь на стул. Ещё несколько движений, и щёлкнул замок. Крышка шкатулки поднялась вверх. — Фатьма, Михримах, идите сюда, — Хюмашах осторожно достала старую рождественскую открытку с нарядно-украшенной ёлкой и показала её сестрёнкам. — Ух, ты! — глаза маленькой Михримах засияли восторгом. — Как в сказке красиво! — Я согласна, Михримах, — сказала Фатьма. — А что там ещё? — спросила Михримах с детским любопытством. Хюмашах достала серебряную цепочку с подвеской в виде позолоченного оленя, который, словно бежал по небу, и, положив её на ладонь, показала сестрёнкам. — Смотри, Михримах, а там ещё фигурка ангела, наверное из фарфора, — Фатьма указала на шкатулку и улыбнулась. — На Хюмашах похожа. И Михримах посмотрела на старшую сестру, безмолвно соглашаясь. — Ну, хватит, сестрёнки, — Хюмашах улыбнулась, убирая подвеску и открытку обратно в шкатулку. — Здесь ещё немного писем и другие разные мелочи, что напоминают нашей маме о её Родине. — Вы помните, что это наша тайна? Я не знаю, должна ли я была вам это показать, мне когда-то давно это всё показала матушка, но вы же мои сестрёнки… Разве я могу вам не доверять? Не говорите матушке, — тихо сказала Хюмашах. — А она будет против? Чтобы мы знали? — нахмурившись, спросила Михримах. — Нет, конечно, — Хюмашах улыбнулась, потрепав сестру по волосам. — Но в этой шкатулке не только её радость, понимаешь, сестрёнка? И, задумавшись, Михримах кивнула и крепко заключила Хюмашах в объятия. — Я не буду расстраивать матушку, я никогда не скажу. — И я, Хюмашах, — тоже прижалась к сестре Фатьма. — Но это было волшебно, спасибо тебе, — чуть отстраняясь, сказала Михримах. Хюмашах расцвела улыбкой, продолжая держать сестрёнок в своих объятиях. — Ну что, теперь история? — Да! — прозвучал восторженный ответ. Хюмашах чмокнула Фатьму и Михримах в щёку. — Идите, ложитесь. Я всё уберу и приду к вам…

***

— Так где же гордыня, Хюмашах? Ты катала меня на себя, хотя я не была пушинкой. Хюмашах улыбнулась. — Как раз ей ты и была, сестрёнка. — Хюмашах... Я больше не ребёнок. Я знаю, как по вечерам у тебя ныли мышцы. — Что? — растерянно спросила Хюмашах. — Откуда ты знаешь? — Ты знаешь, что я наблюдательна, — тихо ответила Михримах. — Пусть не в пять лет, но позже... Я видела, как ты массируешь плечи, трёшь спину, когда уже уложила нас спать. Через мгновение Хюмашах нежно взяла лицо сестры в ладони и поцеловала её в лоб, а после посмотрела ей в глаза. — Нет, Михримах, убери эту грусть из своих глаз и даже не думай, что была тяжестью. Ты была и есть моя сестрёнка... — Хюмашах отстранилась. — А гордыня везде, и может быть, потому что она есть внутри меня, все мои искренние поступки и заканчиваются так, как заканчиваются. — Хюмашах, моментами, по утрам, когда я прибегала к тебе после таких полётов, ты всё равно не отказывала мне, не отталкивала, а брала на руки и тихо укачивала, прижав к себе, медленно кружа по комнате. Я затихала, прислушиваясь к тихому биению твоего сердца. О чём ты говоришь? Ладно, тебе нравится быть на вершине, ты наслаждаешься нашим статусом, очень гордишься нашей мамой, и что ты её дочь. Но это ведь всё во благо, ты помогала людям, ты столько подарила нам… Что ты сделала плохого? Хюмашах болезненно усмехнулась. — А знаешь, наверное, это самое болезненное, что глобально ничего. Я не нахожу ничего! Но мои мелкие оплошности, какие-то детали, которые я не сделала, не заметила или, наоборот, сделала, когда не должна была… Я хочу их себе простить, потому что все они казались мне правильными с тем что я знала тогда, и я ведь тоже человек, живой человек! Мне нравится думать, что я — достаточно хороший человек, и я искренне хочу, стремлюсь им быть во всех своих ролях, и рада, если у меня выходило, но я никогда не хотела быть идеалом! И мне не нравилось, когда вы говорили обо мне так. Но я не могу себя простить, потому что последствия моих оплошностей просто катастрофические! И это какой-то непрекращающийся кошмар! За что? Почему? Почему именно так?! И, главное, почему за всё это отвечаете вы? Ну, если я такая плохая, то меня и наказываете, но нет! Я не болею, я здорова, я в своём уме, смерть не смотрит в мою сторону. Я должна жить и смотреть, как мои самые дорогие и любимые люди страдают из-за меня, умирают из-за меня и исчезают из моей жизни. Ты знаешь, сестрёнка, почему я поверила ему? — Потому что могла… — Да, могла, по тому самому, по-человечески, я могла. Я поставила свои желания чуть выше и ухватилась за свою веру, что уговорю своего мужа подумать о благе империи, которой он служит. Я думала искренне, я никогда ещё так не ошибалась. Я говорила ему о достоинствах Искандера, а для него это было пустым. И в прошлом я хотела небольшой справедливости. Я ведь совсем не хотела и не требовала, чтобы мама встала передо мной на колени! Но могла я себе позволить небольшое удовлетворение? Единственное, что, верно, мои обиды были сильнее вас. Я была зла, я могу ведь быть зла или в плохом настроении?! Я не думала увидеть вас вот так, но действительно, если бы мы увиделись, мне могло стать легче, если даже ваши письма помогали мне, я бы даже успокоилась, и снова — я могла вернуться раньше. По крайней мере у меня было несколько таких шансов… Тишина. Хюмашах смотрела вдаль, и слёзы текли по её щекам. Михримах молчала, чувствуя, что сестре нужно выговориться. — Я не могу даже точно рассказать, как сильно я люблю матушку и нашу семью. И я словно поставила после того, что случилось с Искандером, Зюльфикяра выше вас, ваших жизней, но это неправда… Он был мне дорог, но это неправда. И он не часть моей жизни, больше нет, но реальность… Я сделала то, что сделала. И это правда. И всё равно, что матушка сказала мне: «В этот раз молчи, Хюмашах, я не переживу ещё раз такое горе». Я поставила его выше этих слов, но матушка — это моё сердце, моё дыхание. Я не знаю, как мне быть между этой правдой и неправдой. Ломающая меня реальность. Потому что нет, мне не всё равно, мне никогда не было всё равно. Я схожу с ума сейчас от боли! И боюсь каждого следующего дня, что это конец! Я люблю матушку, и я знаю, как я её люблю. Мама, Фатьма и ты... — она сглотнула. — Искандер — моя жизнь. Но я сделала то, что сделала… Я должна буду с этим жить дальше, сама не знаю как… Михримах прижала сестру к себе, гладя её по спине. — Я не знаю… Не знаю, почему вот так всё вышло, но поверь, ты не заслуживаешь этого. — Я видела то чудовище во сне, о котором ты мне говорила, я смотрела в её глаза, в свои глаза. Это действительно я! — Нет, между ней и тобой нет ничего общего! Хюмашах отстранилась, облокачиваясь снова на перила. — Между мной и ей очень много общего. Она — это и есть я! И, может быть, если бы не матушка и вы, в другой реальности, — она это та, кем я должна была быть. Высокомерная, наглая, беспринципная. Я чувствую её внутри… — Ты никогда не сможешь ею быть. — В последнее время она стала или становится только сильнее. — К сожалению, для этого есть причины, но это тебя уничтожает. Ты не создана для этой тени, даже если она в тебе есть, как у всех нас, — Михримах повернула Хюмашах к себе, заставляя её смотреть на себя. — Ты ещё не видела мою тёмную половину. Это ты и матушка делаете меня лучше. Хюмашах улыбнулась одними уголками губ. — Нет, сестрёнка, ты не сделаешь ничего плохого. Михримах снова прижала Хюмашах к себе. — Да, ты права, не сделаю. Но и она никогда тебя не победит. Верь мне. Ты сильнее её. Она — слабая, но сейчас твоя боль питает её. — Тебе всегда, сестрёнка, но вот с Фатьмой сегодня она всё-таки уже поговорила. — Но ты всё разрешила, — ответила Михримах, чуть улыбнувшись. — Да уж, да, — отстранившись, Хюмашах достала что-то из внутреннего кармана и раскрыла ладонь. На ней лежало золотое кольцо с открытой нишей. — А такие кольца с ядом часто госпожи носят? Может, у всех оно есть? У меня просто не было никогда, поэтому я не знаю. Михримах сглотнула. — У наших единокровных сестёр я видела его, — Михримах пожала плечами. — Больше я ни с кем не общалась. И нет, я тоже не ношу. Хюмашах опустила глаза, смотря на свою руку. — У меня даже мысли никогда такой не было, наверное, потому что я была счастливицей. Нашим сёстрам безусловно так не повезло. Это мамино кольцо, она всегда его носила, и мне это не нравилось, но она сказала мне, что это чтобы избежать унижения, если вдруг всё будет плохо. И тогда я пообещала себе, что сделаю всё, чтобы это «плохо» не наступило никогда. — Взгляд, полный боли, вновь поднялся на Михримах. — Она едва не сделала это, такая была боль. — Зачем ты хранишь его? Снова смотря на кольцо, Хюмашах пожала плечами. — Не знаю, чтобы видеть, не забыть, чтобы оно жгло сердце, лежа рядом, чтобы я чувствовала его! — Хюмашах сжала кулак. Михримах осторожно накрыла руку сестры своей, не дав ей её убрать. — Не надо, Хюмашах, не надо, — Михримах медленно раскрыла кулак сестры, забирая кольцо, которое сестра сжала так сильно, что на её ладони остался след — бескровное клеймо. А затем, сжав, Михримах резко бросила его вдаль. — Посмотри на меня, — обратилась она к Хюмашах, беря её за плечи. — Ты не она, ты никогда не будешь и не станешь ею, у тебя добрая душа, любящее сердце, — Михримах заключила плачущую сестру в объятия. — Михримах, помоги мне… — прошептала Хюмашах, плача в объятиях сестры. — Что мне нужно сделать? Хюмашах отстранилась. — Попроси, уговори матушку уехать отсюда. Она не должна быть в этом месте. Я не хочу, чтобы она была здесь. — Ты всегда просила маму, Хюмашах… Хюмашах болезненно усмехнулась. — Я не могу… Как же я сейчас её попрошу после всего этого ужаса? Пострадайте ещё, пожалуйста? Матушка и так делает для меня больше возможного. Она здесь. Она вообще хочет меня видеть и говорит со мной. — Я… Я попробую, Хюмашах, попробую. Матушка как раз хочет поговорить со мной. — Сестрёнка! — сквозь слёзы, засияв улыбкой, Хюмашах изо всех сил прижала Михримах к себе. — Но не обещаю, что буду настаивать. Хюмашах вновь отстранилась. — Мне достаточно того, что ты сказала. В конце концов, здесь мамин дом. Я понимаю её. — Хюмашах покачала головой. — Но я не могу поступить иначе. Просто сдаться и отдать её смерти, нет, я должна что-то делать. Михримах опустила взгляд. — Пойдём к матушке. Я соскучилась за весь день, — сказала Хюмашах. И, едва улыбнувшись, Михримах кивнула. — А матушка очень скучала по тебе и до моей свадьбы и после, и во время неё. Хюмашах нахмурилась. — Почему ты говоришь об этом так грустно? — Нет, — Михримах улыбнулась, — я только хочу, чтобы ты знала об этом, как она была искренна в то время. Это всё, что я хотела сказать. — Ладно, сестрёнка. Хорошо. Я очень рада, что мы поговорили. Спасибо. Михримах кивнула. — Ну так пойдём к матушке? — Да, конечно, пойдём, — ответила Михримах, и в этот миг Хюмашах мягко улыбнулась, потянув сестру к себе. — Иди ко мне. Так они и дошли до покоев матери, перед которыми Михримах остановилась, отстраняясь от сестры. — Иди, я за тобой, как всегда, — Михримах мягко улыбнулась. — Мы можем войти вместе? — Хюмашах тепло смотрела на младшую сестру. — Нет, нет... «Мамино сокровище». Сегодня не тот день, когда мы будем нарушать наши семейные традиции. Иди, матушка будет рада. — Я люблю тебя, сестрёнка, — Хюмашах сглотнула. — Мне все время хочется говорить вам это все последние дни. — Я тоже люблю тебя, Хюмашах. Иди. Но Хюмашах на мгновение вновь прижала сестру к себе и только потом открыла двери в покои Валиде. Айлин сидела к ним спиной на подушках, разбросанных на полу, и играла, собирала мозаику, продолжая говорить с братьями, они тоже были рядом. Длинные кудряшки насыщенного чёрного цвета племянницы ниспадали пышной копной волос до её талии. А на её макушке блестела небольшая аккуратная корона. Пышная юбка голубого платья под цвет глаз и такие же туфельки. В общем, Айлин была красавицей. Сделав шаг вперёд, Хюмашах присела на корточки, поправляя чуть слетевшую с правой ноги туфельку племянницы. Айлин обернулась, и Хюмашах улыбнулась. — А то упадёшь. — Тётя! — Айлин потянулась к Хюмашах, и она обняла девочку, крепко-крепко прижав её к себе. Тепло, родное, исцеляющее тепло. Хюмашах закрыла глаза, а затем посмотрела на Мурада. — Да защитит тебя Аллах, дорогой, ты стал совсем взрослым. А я так и вспоминаю, как укачивала тебя маленьким. — Спасибо, тётя, — ответил он, расцветая улыбкой. — Мурад у нас за старшего, тётя, присматривает за нами, — сказала Айлин. Хюмашах улыбнулась и, поцеловав племянницу, что по-прежнему была в её объятиях, в висок, поднялась, потрепав рядом сидящего Мехмеда по волосам. — Матушка, — Хюмашах сняла накидку и осторожно опустилась на диван, стараясь не разбудить самую маленькую племянницу. Она спокойно и сладко спала на руках матери. — Простите, я заставила вас сегодня весь день ждать, я… — Мы как-то заболтались и потеряли счёт времени, — вошедшая Михримах улыбнулась детям, прошла и села на диван рядом с Фатьмой. Хюмашах благодарно посмотрела на сестру. — Но всё в порядке? — Да, матушка, — Михримах обезоруживающе улыбнулась. Фатьма взяла сестру за руку. — «Всё хорошо?» — это был безмолвный вопрос. Михримах сжала её и кивнула. — Хюмашах? — спросила Сафие, замечая красные глаза дочери. — Я в порядке, матушка, — Хюмашах, едва касаясь, погладила маленькую Сафие по волосам. — Просто немного устала. В этот миг Сафие сделала знак и осторожно передала спящую внучку в руки её подошедшей няни. — Да, думаю, нам всем уже пора отдыхать, — сказала Михримах, обращаясь к своим детям, — сегодня был насыщенный день. — Матушка, — подошли к матери Айлин и Мехмед, обнимая её. — А как же история? И мы должны вам столько рассказать… — Да? — Михримах поцеловала дочь в щёку. — Сегодня уже поздно. И мы все устали. Идите отдыхать, завтра утром поговорим. — Утро вечера мудренее, мама? — с улыбкой сказал Мехмед. — Верно, мой дорогой, — Михримах чмокнула сына в щёку. — Вечная мудрость. Идите, попрощайтесь с бабушкой, — тихо прошептала она. — А вы, матушка, придёте, чтобы пожелать нам спокойной ночи, — не отступала Айлин. — Ох, сестрёнка, перестань, — прошептал Мехмед. — Ты же прекрасно понимаешь, что нашей маме тоже надо поговорить с мамой. — Конечно, братик, но наши ритуалы нарушать нельзя. Все рассмеялись. — Сестрёнка права, Мехмед. Обещаю, что приду к вам чуть позже. — Ладно, — Айлин снова обняла Валиде, — договорились, матушка. Пожелав Сафие доброй ночи и выздоровления, а так же обняв её и Хюмашах, дети удалились вслед за старшим братом и няней своей маленькой сестрёнки, оставляя госпожей наедине. Комната погрузилась в тишину, которую нарушало лишь ласковое потрескивание огня в камине. Хюмашах медленно опустила голову на плечо матери, прикрывая глаза. И Сафие нежно поцеловала дочь в лоб. Как тепло и спокойно в объятиях мамы. Её любовь укутывает, согревает, дарит счастье. Боль, которая ещё недавно разрывала её на части, отступила, оставляя место для умиротворения и покоя в всё-таки ещё ноющем сердце. Сафие потёрла глаза и что-то тихо прошептала Хюмашах, затем встала, опираясь на руку дочери. — Мы тоже пойдём отдыхать, Фатьма… Михримах, — с тёплый улыбкой Сафие с нежностью поцеловала дочерей в лоб. — Видеть вас всех рядом — такая радость. Вы осчастливили и наполнили покоем наше сердце. Спокойной ночи, мои родные и любимые доченьки! — До завтра, мама, — сказала Михримах. — Да, конечно, до завтра, — ответила Сафие, снова беря за руку Хюмашах. Проводив маму и сестру взглядом до спальни, Фатьма и Михримах направились в свои покои. Хюмашах, уложила маму в кровать, поправив подушки и дав ей лекарство, и легла рядом. Она обняла, поцеловала Валиде, опуская голову ей на грудь, и закрыла глаза. — Спокойной ночи, матушка, — прошептала Хюмашах. — Спокойной ночи, моя прекрасная доченька, — также тихо ответила Сафие. А уже ночью, Сафие слышала, как дочь, уверенная, что она спит, тихо всхлипывает и плачет, свернувшись калачиком и прижавшись к ней изо всех сил. В последнее время минут без слёз становилось всё меньше, а глаза Хюмашах были всё печальнее и печальнее, и ей очень хотелось утешить дочь, но сейчас самым лучшим было не вмешиваться и не заставлять её нервничать только сильнее перед ней. Собственная беспомощность помочь, чтобы огонёк жизни в глазах дочери снова зажёгся, причиняла боль, но пока дочь не смирится, она действительно уже не сможет ничего сделать. — «Она не смирится, даже если весь мир будет против», — ответил ей внутренний голос. — «Мы прекрасно знаем об этом». — «К сожалению», — ответила Сафие своим мыслям и закрыла глаза.