Воспоминания

Резкая боль в горле, которая выдернула сознание Зюльфикяра из небытия, оказалась для него шокирующим откровением как для человека, который уже смирился с собственной смертью. И память услужливо напомнила ему о том, как после мучительной агонии, задыхаясь, он к собственному облегчению наконец провалился в темноту, когда сознание начало стремительно ускользать от него и меркнуть. Горло горело огнём, да и дышал мужчина с трудом, по-прежнему ощущая на своей шее петлю. От неё нужно избавиться. Проносились мысли в голове бывшего янычара. Но вот как это сделать со связанными за спиной руками? И вообще где он? Судя по шуму ветра, что перебирал осеннюю листву, он в том же лесу, куда его притащили… Зюльфикяр презрительно скривился, предатели-янычары. И, может быть, он лежит под тем же дубом, который был им использован в качестве виселицы? Этот шум ветра и листьев сопровождал его всё время, начиная с момента, когда его вытолкали на поляну в этом густом лесу и поставили на колени, и до последних секунд, пока он ещё находился в сознании. И когда его тело уже завершало в петле последние па своего танца со смертью, он всё ещё слышал фоном своего ухода эту тихую мелодию ветра, как слышал её и сейчас. — Значит, я не умер? Жив? — прошептал Зюльфикяр, медленно приоткрывая глаза. — Жив… Жив. — Раздался холодный голос над его ухом, и сквозь пелену он увидел присевшую перед ним на корточки Михримах Султан. — И Хюмашах — единственная причина, почему ты ещё жив… Ощути благодарность хоть сейчас, если ты вообще способен на это чувство. Только не думай, что это из-за её любви к себе и что ты снова увидишь её рядом. Мягкость моей сестры, когда она уступает, просто потому, что хочет порадовать, вызвать улыбку на лице и ей не сложно сделать этот шаг, очень обманчива. Такие люди, как ты, видите её слабой и поддающейся. Это ошибка всех, кто не хочет действительно узнавать Хюмашах. Но ты теперь узнаешь другую сторону её характера. Если задеть то, что глубоко внутри неё, она никогда не уступает, приняв своё решение, и даже матушке пришлось с этим смириться и столько лет терпеть тебя из-за прошлого, о котором мама искренне сожалела. Ты услышал её решение на пристани, на крови нашего брата! Зюльфикяр попытался что-то прохрипеть, но боль в горящем горле только усилилась, а травмированные голосовые связки отказывались работать. — А так почему ты ещё жив? Потому что одного удара, когда моя сестра видит близкого человека лучше, чем он есть, более чем достаточно. Я действительно буду такой, какой она меня видит. Я не хочу и не могу разбить эту веру, особенно после тебя, когда сейчас она верит только мне и Фатьме! — Михримах опустила голову вниз и отвела взгляд чуть в сторону. — Хюмашах должна мне верить, в меня, потому что пока у тебя продолжается жизнь, мне ещё, я не знаю как, но придётся спасти и вытащить её из той боли, которая на неё ещё обрушится! И наше доверие друг другу очень важно, особенно важным станет оно тогда, если ты вообще способен это понять! — Михримах усмехнулась. — Поверь мне, Хюмашах нет сейчас до тебя лично никакого дела, она тебя и себя, что поверила тебе, проклинает в своём сердце, наблюдая, как страдает матушка, и ты заслуживаешь смерти, но я не должна быть твоим палачом. На моих руках, которыми я буду обнимать и укрывать любимую сестру, не должно быть крови, никакой и твоей тоже, потому что вот настолько она верит в мой свет, в наш мир! И я верну Хюмашах смысл и надежду снова верить миру, в жизнь, после того как ты всё отобрал у неё, даже если это займёт месяцы и годы. Я хочу, чтобы ты слышал это всё сейчас… — И Михримах поднялась, пнув связанного мужчину. — Лёжа здесь, на этой холодной земле, у моих ног! Я обращаюсь с тобой так, как ты этого заслуживаешь!

***

Ночь опустилась на Стамбул, окутывая город прохладой и тишиной. Зюльфикяр, погружённый в свои мысли, шёл по одной из уединённых улиц города. Он не услышал приближающихся шагов. Внезапный удар по затылку и… Следующее, что он помнил, — ужасная головная боль. В ушах звенело. По затылку, шее текло. Очевидно, кровь. Руки плотно связаны за спиной. Открыл глаза, перед ними темнота, на голове был мешок, не дающий что-либо рассмотреть. Его мутило, и ноги едва слушались. Его куда-то тащили силком крепким и сильным хватом. Наконец, его толкнули, а затем рывком поставили на колени. Сняли мешок. В глаза ударил резкий свет факелов. А затем Зюльфикяр осмотрелся. Его окружали неизвестные, дюжина человек в тёмно-серых балахонах с капюшонами, что скрывали их лица. Вокруг деревья, чёрные, словно зловещие тени, нависающие над ними. Они были в холодном, осеннем лесу. — Кто вы? Что вам нужно?! — попытался сопротивляться Зюльфикяр и тут же получил сильный удар в живот. Ятаган, висящий за поясом, мелькнул перед глазами растерянного мужчины. А затем рывком его снова поставили на колени. — Предатели! Как вы смеете?! Вы не знаете, кто я?! — Я приказала им, Зюльфикяр паша. — Раздался холодный безжалостный голос. Михримах вышла из тени деревьев. — Вы? Госпожа? — Они служат мне, моей Династии, так же как вы понимаете свою службу Кёсем Султан. — Я служу только нашему Повелителю! — Да, и какому из них? Зюльфикяр ничего не понимал. — Ну у тебя их минимум двое, если не трое, — спокойно сказала Михримах, и Зюльфикяра охватила ярость. — Так кому ты служишь, тому, кто на троне? Или тому, кто уже в могиле? Или тебе нравится бегать по городу по одному слову женщины? Её грязные поручения ты считаешь долгом?! — Вы… Вы… — Процедил сквозь зубы бывший янычар, не находя больше слов. — Ой, поверь, наша ненависть друг к другу взаимна, но на правду не обижаются, паша. Я говорила тебе, что только собственная смерть спасёт тебя от меня, если ты причинишь Хюмашах боль? Зюльфикяр опустил голову. — У меня не было выбора. Я сделал то, что должен был. Выполнил приказ султана Ахмеда, даже если и поздно! — Султан Ахмед не приказывал тебе делать из Хюмашах убийцу, он хотел сделать его из тебя, названного отца. И, собственно, да, сделал, пусть и с опозданием, как ты сказал! Зюльфикяр снова гневно зыркнул на Михримах. — А почему не приказ султана Османа? Почему не теперь действующий Повелитель определил судьбу моего брата, а ты? Ты ведь дал нашему молодому Повелителю присягу, а при этом он ничего не знает? И сейчас в поход ушёл в неведении, в каких играх ты участвуешь за его спиной вместе с Кёсем Султан, что она договаривается и сотрудничает с Халиме Султан, человеком, который хотел его убить. И как султан Осман должен защищаться, не зная ничего? Или думаешь, устранив и ослабив мою мать, они остановятся? У вас был общий враг, но теперь его нет. А значит, и нет никакого союза. Ой, для тебя это неожиданность? Ну, я открою тебе истину. Это называется интриги и престольные игры. — Я предупрежу Кёсем Султан. Я им помешаю, если они тронут султана… Михримах холодно рассмеялась. — А, ну, да, конечно. Тебя-то они послушают. Кто вообще тебя в этой жизни слушал и видел, кроме моей прекрасной и сейчас несчастной сестры? И твоего названного сына, которого ты сжёг заживо? Можешь не отвечать, это риторические вопросы. Значит, присягу султану Осману можно не выполнять? От него можно скрывать правду, смотря ему в глаза? Точно так же, как и обязательства брака для тебя ничто? И можно не нести ответственность за слово «да», сказанное моей сестре? Ох, ну, конечно, так легко быть честным. Когда ты сам выбираешь, какое данное тобой слово имеет значение, а какое — пустая ерунда, и можно на него не оглядываться. Зюльфикяр продолжал молчать. — Хюмашах знала, кто я, — тихо проговорил он. — А ты знал, кто она, и кто ты сам. Она же не насильно привела тебя к улемам. Ты сделал то, что хотел, как и она, и сказал «да». Ты взял на себя обязательства, так соблюдай их так же, как другие. Хюмашах приняла тебя в наш круг и до последнего за это держалась, чем ты и воспользовался, но она не перестала, заключив брак, быть дочерью и нашей сестрой. Она была и для тебя, и для нас. Ты же для неё никогда не был, или, вернее, только тогда был, когда тебе это не мешало и было удобно. — Я ведь отпустил Искандера… Ему нужно было просто уехать, и всё бы было… — Ну, прости, не все умеют отказываться от своей семьи, а тем более только обретённой, с такой лёгкостью, как ты! — Но я, ведь мог убить его тогда! — Ой, нет, вдруг ожившая совесть съела бы тебя тогда, она бы просто тебя уничтожила. Ты очень не хотел тогда становиться убийцей, поэтому и не мог выполнить подлый приказ султана Ахмеда. Тебе нужно было оправдание, и ты его нашёл. Ты всё сделал ради себя, что ты лишишься Хюмашах, тогда даже не приходило в твою голову, но так бы всё и было, если бы не твой поступок-спасение, которым ты подарил себе ещё несколько счастливых лет и сохранил мою сестру рядом. Этот же поступок позволил тебе её обмануть. И он оказался твоей удачей. Сейчас ты очень хотел сохранить её рядом, ради себя любимого ты готов был её обманывать и дальше, но какая незадача, она долго прощалась с братом и не села в карету. Жизнь на крови, на обмане, на лжи… Не говори мне, что хоть где-нибудь в этой картине твоего счастья ты видел Хюмашах и думал о ней! Да, пусть в этой иллюзии она была бы счастлива, но когда бы твой обман открылся, а он бы открылся, поверь мне, ты хоть можешь представить, что было бы с ней, и как бы она себя чувствовала, осознавая, что целовала и обнимала убийцу, руки которого по локоть в крови её брата. И ты её обнимал этими руками, вымазав в этой родной крови её?! Ты осознаёшь, что с ней происходит сейчас? Ты не хотел своих угрызений совести, а она, сильная, да? Пусть несёт на своих плечах, что помогла убить брата и сейчас убивает маму, потому что её болезнь прямое следствие смерти Искандера. Тебе же плевать. И нет никакого дела, что боль разрывает её. Уничтожает. Ты никак не думаешь об этом, не можешь даже осознать. Твоя жизнь продолжается, и максимум тебе жаль, что тебя никто не встречает по вечерам, и приходится снова жить одному, как в старые времена, а ты от них отвык. Так жаль себя бедного, правда? А сердце моей сестры разорвётся, я не знаю на самом деле, почему это ещё не произошло, но хорошее здоровье Хюмашах, хвала Аллаху, это не твоя заслуга, так и пусть! Тебя никогда не беспокоила её боль и не волновала. Всегда только ты! И твои ценности, и потребности имеют значение. А то, что до поры до времени это не вредило Хюмашах — чудесное совпадение. Спасибо хоть за него! Так я говорила, что уничтожу тебя?! Я отвечаю за свои слова! — Так казните меня тогда, госпожа! — прорычал бывший янычар. — Я не боюсь смерти! Михримах сделала знак рукой. И несколько янычар, подойдя к крупному дубу, перекинули через его ветви петлю. И Михримах увидела в глазах Зюльфикяра промелькнувший страх. — Нет, нет, нет, госпожа! Казните, казните меня, как воина! — Воина? Хочешь благородной и быстрой смерти? Путём отсечения головы? Как смелый и самоотверженный воин, которым ты себя считаешь, хочешь встретить свой конец от холодного оружия? Чтобы без мучений и агонии на глазах у зрителей? — Михримах показала на стоящих вокруг янычар. Зюльфикяр сглотнул. — Они не посмеют участвовать в этом спектакле! — Ну… Ты же посмел спрятаться за спину Хюмашах и использовать её, любящую тебя женщину, своим щитом. Твой спектакль тебе очень нравился. А как с тобой спектакль, как ты выразился, так тебе не нравится? Тут все и сразу должны вспомнить о чести, совести и благородстве. К тебе должны и обязаны относиться так, а как ты к другим — как тебе будет удобно и ты ничем и никогда никому не обязан. Ой, как хороша снова — избирательная порядочность. И с ней ты хочешь умереть с честью, — выделила Михримах последнее слово, — Зюльфикяр паша? — Вы не позволите мне этого. — Видишь ли, у нас с тобой совершенно разные понятия о чести. И моя мама, так ненавистная тебе, читала и рассказывала мне маленькой истории, где поступок, которым ты так гордишься, что смог, обманул, какой подвиг, любящую тебя женщину и использовал её через ложь ей своим щитом против её же родных, смотря ей в глаза, сжимая её руку — это синоним трусости, а не воинской доблести и храбрости, и полное бесчестие. Ты нырнул под спину моей сестре, как трус и подлый обманщик, Зюльфикяр, и я не знаю, почему должна это объяснять тебе сейчас, когда предательство, то есть, использование доверия в своих целях, во все времена на любом языке мира остаётся предательством, обманом. Не говоря уж о том, что то, что ты сделал с Хюмашах, противоречит в принципе понятию мужчины, как символа силы и защиты, опоры своей семьи, и где женщина должна стоять за мужем в критической ситуации, а не он — за ней пристроиться. Ладно, ты не мог быть опорой, но хотя бы ты мог не вредить и должен был поступить так, если не врал, что хороший человек, но ты врал, похоже, во всём. И теперь ты добился своей цели, но ты сделал это подлыми средствами, а не честными, не в прямом, открытом бою, где Хюмашах и мой брат знали бы правду и могли бы защищаться, потому что ты боялся, испугался так, что трясся, как осиновый лист! И какое же было облегчение, что Хюмашах взяла тебя за руки и прикрыла собой, сама не зная! Зюльфикяр вздрогнул, но промолчал, а затем бросил взгляд на Михримах, горящей ненавистью. Каждое слово било словно наотмашь, как бы он сам себя не уговаривал. — И умрёшь ты смертью предателя. Нечистой смертью. Мучительно и больно. Смерть не наступит моментально, ты почувствуешь все страдания, будешь в сознании ещё некоторое время, пока петля затягивается на твоей шее, прекрасно осознавая приближение своего конца. — Вы пожалеете о том, что сделаете! — не выдержав, огрызнулся Зюльфикяр. — Да? Я пожалею? — Михримах стремительным шагом приблизилась и опустилась перед Зюльфикяром на корточки, смотря ему прямо в глаза. — И что ты мне сделаешь? Что ты сделаешь, Зюльфикяр?! Нажалуешься Хюмашах, как я, такая плохая, тебя обижаю? — мужчина молчал. — Это ты можешь, это твоё любимое, ну и, тогда-то ты прав, это так по-мужски и по-воински, но вот вообще сейчас неподходящее время искать спину моей сестры. Просто поверь мне хоть раз. — Михримах усмехнулась и спокойно смотрела в горящие яростью глаза. — Да, я знаю, о чём ты думаешь, ну, давай, решайся, борись за себя, я — твой враг, угрожаю тебе смертью, один удар головой, и ты свободен, никто не тронет тебя без моего приказа. — Михримах наблюдала, как на лице Зюльфикяра заходили желваки, но спустя минуту он отвёл глаза. — Ничего, ты ничего мне не сделаешь, верно? Потому что я тебе не Хюмашах, с которой ты забыл, кто ты на самом деле, ощущая себя главным и единственно-любимым, и творил с ней, что хотел, когда удобно и тепло, был ласковым, когда выгодно — безжалостным и жестоким, моральным убийцей! Я — госпожа, а ты всего лишь раб моей Династии, и твоя жизнь в моих руках! — И, приблизившись к мужчине, Михримах прошептала ему на ухо. — Даже если это разрывает тебя изнутри! — Михримах отстранилась. — Взять его!

***

— Мне нужно было уничтожить тебя ещё тогда, в прошлом. — Говорила Михримах, смотря на лежащего у её ног Зюльфикяра. — Физически или лучше разрушить то, что связывало тебя с Хюмашах, и вынудить её действительно увидеть, а не просто ей показать, истину о тебе. Я стала бы её врагом? Вряд ли, но мы бы поругались? Да, очень даже может быть, но она бы пережила это и справилась, и со временем бы услышала меня, я знаю, хотя… Даже если нет, это маленькая цена за то, чтобы оставить ей возможность обнимать брата и говорить с матушкой, а то, что происходит сейчас… Ты никогда действительно не почувствуешь эту боль. Ты просто на это не способен. — Михримах сглотнула, сдерживая слёзы. — А я не смогла тогда сделать Хюмашах больно, даже ради её будущего блага. Я отступила и позволила событиям идти своим чередом. Пусть она будет счастлива. Я должна была верить своей сестре и могла её только предостеречь. Это называется «семья», даже если мы все теперь летим в пропасть. Великая мудрость: «Любящий должен разделять судьбу того, кого он любит». Возможно, Хюмашах даже тебя и простит когда-нибудь в память об этих счастливых годах между вами, подарит тебе своим последним подарком покой. Её сердце может совершать такие чудеса великодушия, я знаю её и это сердце очень хорошо, но никогда больше ты не будешь рядом с ней. Никогда! Но сейчас твоя смерть абсолютно бессмысленна и не принесёт ничего, кроме моего морального удовлетворения. Она не вернёт нам брата, и матушку не исцелит. И всё же она — это покой. А от себя лично я хочу, чтобы ты чувствовал и прожил то, что я скажу. Сейчас ты придёшь домой, доберёшься туда, где теперь живёшь, и тебя никто там не встретит, не обнимет, не назовёт с нежностью по имени, не перевяжет твои раны, как раньше. Ты сам забрал это всё и тепло у самого себя. Теперь всем на тебя плевать. И ты продолжишь жить свою жизнь в этом холодном, пустом одиночестве, и считай сколько угодно, что ты прав в нём. — Внизу раздался едва сдерживаемый стон. — А потом, когда-нибудь… Я слишком много времени проводила со своей старшей сестрой, поэтому я всё ещё хочу верить в справедливость, что она найдёт тебя. Предавший однажды, будет предан, пусть даже не тем, кого предал. Не я стану твоим палачом, а ты получишь свои ножи в спину от тех, в ком уверен и не сомневаешься, что они, кому ты веришь, никогда тебя не тронут. Ты всё тогда поймёшь, но будет поздно что либо исправить. Спокойной ночи вам, Зюльфикяр паша, и лёгкой дороги для возвращения в город. Дорога там, — показала Михримах. — Надеюсь, никогда больше с вами не увидимся! Потому что встречи с вами были и стали худшими мгновениями моей жизни, пусть ты и тронул не меня! — Достав кинжал, Михримах резким движением перерезала верёвки на руках мужчины. — Ты победил, так наслаждайся своей победой! Раздались быстрые удаляющиеся шаги, и Зюльфикяр паша остался один, с трудом поднимаясь на ноги. Тем временем в Старом дворце лунный свет наполнял покои Фатьмы Султан мягким светом. Госпожа снова не могла заснуть и стояла у окна, размышляя. Сердце горело желанием что-то сделать, хоть что-нибудь, а иначе зачем она здесь? Просто наблюдать и смотреть? Но горькая правда — это «просто» и есть то единственное, что она могла сделать. Быть рядом. Госпожа усмехнулась своим мыслям. И кто сказал, что это просто? Самое сложное, оказывается, это принять собственную беспомощность. Смирение. То, что сейчас необходимо. Оставаться спокойной, когда весь их мир рушится. Но как же это безжалостно! — Матушка, я знаю, что вы переживаете, — Мурад обнял мать за плечи. — И я ещё никогда не видел тётю, Хюмашах, такой уязвимой и несчастной. В её глазах столько боли, но мы все справимся. — Я не знаю, сынок. Последние дни я оглядываюсь назад и я не могу вспомнить ни дня, чтобы я не видела за спиной матушку. Чтобы не знала, что она там, за мной, или, если я посмотрю чуть в сторону, то там будет твоя тётя. Это было всегда, через всю мою жизнь. И сейчас мне становится страшно. — Чувствуя тёплые объятия сына, Фатьма мягко улыбнулась. — На самом деле маленькой девочкой я куда чаще бежала к Хюмашах. Сейчас я вспоминаю, как маленькая Михримах заболела, и Хюмашах просидела с ней всю ночь, держа на руках, давая матушке отдохнуть после нескольких бессонных ночей. И казалось бы, самое естественное желание на утро пойти спать и отдыхать, но нет твоя тётя пришла ко мне, тоже согреть, укутать и обнять. Она была уставшая, потому что не просто не спала, а словно действительно отдала Михримах силы, чтобы она поправилась, но Хюмашах говорила со мной, слушала меня. И только потом уже, когда я отошла поиграть, задремала буквально на полчаса, час. Она не давала себе расслабиться, пока не убеждалась, что мы все, мама, я, Михримах, в порядке. Я укрыла её, стараясь не шуметь. А после лично отпустила твою тётю домой, в свой дворец. Действительно отдыхать. А Михримах на самом деле поправилась. Все называли это чудом. — Какие тёплые у вас воспоминания о детстве, матушка, о тёте. — Да, сынок, но понимашь, в них всё равно была и есть мама. Рядом, неуловимо. Её любовь вокруг меня, и в тёплом взгляде твоей тёти, её улыбке, объятиях, как будто в ней, через неё она проникала в нас и во весь мир, наш мир. Как будто сердца Хюмашах и матушки связаны невидимой нитью, и любовь течёт по ней и перетекает между ними, в друг друга. А сейчас мы все теряем опору, свою несущую стену, а твоя тётя, её внутренняя сила как будто иссякает с каждой прошедшей минутой. — Бабушка поправится, матушка. Фатьма смахнула выступившие слёзы. — Дай Аллах, мой дорогой, дай Аллах. Матушка очень любила всегда нас, меня, твоих тёть, и любит. Я всегда чувствовала силу этого чувства. Мы — самые важные люди для мамы, и нет никого, кто был бы для неё важнее. Так и должно быть, я глубоко осознала это чувство, когда Аллах подарил мне тебя. Ты должен всегда чувствовать этот тыл, что мама на твоей стороне, даже если потом, наедине, она скажет тебе, что ты не прав. Ну а почему, собственно, да, моя мама должна быть на стороне чужих людей? Разве это справедливо? Но очень многие из этих людей ненавидят матушку именно за это. И когда они вдруг узнают Хюмашах, они счастливы, что защищают теперь их. Они так и говорят, твоя тётя не похожа и не такая как её матушка! — Но это ведь неправда, мама?! — Искренне удивился Мурад. — Это очень поверхностный взгляд на твою тётю, сынок. — И эти люди… Они что же начинают думать, что тётя не любит вас? Или вы говорите о конкретном человеке… — Да, он искренне был в этом убеждён. Что Хюмашах откажется от нас. Знаешь, когда я была маленькой, твоя тётя просто чудесно общалась с нашими единокровными братьями и сестрёнками, мы часто играли вместе, собирались в её покоях. Мы были детьми, и она любила всех нас маленьких и средних. — сказала Фатьма, улыбаясь. — Хюмашах обладает очень большим сердцем, но этот её свет не был её чувством ко мне. Тем как она общалась со мной, сколько получала от нашего общения я. К Михримах, которой она буквально отдала свои силы. Сколько времени она нам искренне дарила. Я знаю силу этого чувства, как и то, насколько сильно она любит матушку… Стук в дверь как разрезал ночную тишину. — Фатьма, помогите мне… Мурад… — Михримах? — Фатьма встревоженно посмотрела на сына, и они вдвоём бросились к двери. — Тёти? — Раздался взволнованный голос Мурада, как только он открыл дверь. — Позовите лекаря!

Несколько минут назад.

Глубокой ночью, скрытая капюшоном, Михримах Султан вернулась в Старый дворец, желая только одного, тихо пройти в свои покои. Но едва она закрыла дверь и сделала несколько шагов по коридору, её окликнул тихий голос сестры. — Сестрёнка, где ты пропадаешь уже ночью? — Я… — быстро взяла Михримах свои эмоции под контроль. — Я не могла заснуть и решила подышать свежим воздухом, немного пройтись, — ответила она, с мягкой улыбкой оборачиваясь к сестре. — Что-то случилось? Матушка… — Нет, всё хорошо, матушка спит. Я… Зашла к тебе и… Голос сестры звучал… Устало, невыносимо, бесконечно, неимоверно устало. Михримах чувствовала, как её сердце наполняет тревога. — Мехмед и девочки так сладко спали. Но я заволновалась, не увидев тебя. — Хюмашах, покачиваясь, показалась из темноты, и Михримах замерла, уже в следующую секунду ловя старшую сестру на руки. — Хюмашах! — Голова, голова болит… — тяжело прошептала Хюмашах, опуская голову на плечо сестры. — Свет… Факелы… Слишком ярко. — О, Аллах, Хюмашах, тебя знобит. — Осторожно приподняв голову сестры, видя, как она скривилась от боли, Михримах дотронулась до её лба. — Ты вся горишь, — прошептала она, даже не пытаясь скрыть волнение. — Не беспокой, матушку. Ей нельзя волноваться. Услышала Михримах тихий шёпот, чувствуя, как сестра всё сильнее наваливается на неё… Они опустились на пол. — Хюмашах… — осторожно встряхнула сестру Михримах. — Хюмашах, ты меня слышишь? — Ответом была тишина. Взгляд госпожи заметался по сторонам. Что делать? Что? Мгновение и… Они оказались у покоев Фатьмы. Какое облегчение. Михримах нанесла несколько ударов в дверь.

***

Всё это время Хюмашах находилась на грани сна и реальности. Она слышала взволнованные родные голоса, чувствовала, как Мурад подхватил её на руки и теперь ощущала, как он осторожно опустил её на кровать. Но сама она не могла ни сказать ни слова, ни открыть глаза. Болело всё, тело горело так, словно она лежала в огне. Но головная боль была особенно невыносимой, тупая и тягучая сменялась острой, пульсирующей. Хюмашах, стиснув зубы, сжала между пальцами одеяло изо всех сил, сдерживая стон. Что-то влажное и холодное коснулось её лба, и стало немного легче. — Потерпи, потерпи ещё немного, Хюмашах. Сейчас придёт Эмир эфенди. — Пить… — едва шевеля сухими губами прошептала Хюмашах. — Сейчас, — приподняв сестру, Фатьма осторожно поднесла чашку к её губам. Хюмашах сделала несколько глотков, снова падая на подушки. — Всё будет хорошо, матушка, — тихо сказал Мурад. — Сейчас тётя, Михримах, вернётся, приведёт Эмира Эфенди, и всё будет хорошо. — Фатьма, — раздался тихий голос сзади, не дав ей ответить. — Госпожа. — Михримах, Эмир эфенди, слава Аллаху, вы здесь! — Вы позволите мне осмотреть Хюмашах Султан? — Конечно. Сняв с плеча сумку, Эмир эфенди положил её на столик и начал осмотр. Раздался стон, боль стала просто невыносимой, и Хюмашах уже не могла стоны сдержать. Голова просто раскалывалась от каждого движения. — Пожалуйста… пожалуйста, хватит… — прошептала она. — Ясно, — отстраняясь, про себя сказал Эмир эфенди и стал выкладывать из сумки пучки разных засушенных растений, кореньев, а затем отдавать распоряжения агам. Из этой травы сделать отвар, другую измельчить в мелкий порошок и добавить, а затем обратился к госпожам, смешивая что-то в баночке. — Не волнуйтесь, мы сейчас обязательно поможем нашей госпоже. Госпожа, — обратился мужчина к Хюмашах, — послушайте меня, послушайте, сейчас я дам вам лекарство. Вам будет неприятно, но вы должны его проглотить, обязательно должны. — Закончив смешивание, он это что-то приложил к губам Хюмашах. Пахучая, тёплая, горьковатая, немного вязкая жидкость медленно потекла ей в горло. Сначала она казалась сладкой и приятной, но как только Хюмашах сглотнула, сладость переросла в горечь, а теплота в жгучесть. Хюмашах закашлялась. Рука Эмира эфенди поддержала её под спину, помогая приподняться и откашляться. С трудом сдерживая рвотные порывы, она всё-таки заставила себя усилием воли проглотить всё без остатка. — Очень хорошо, госпожа, очень хорошо, — сказал Эмир эфенди, опуская Хюмашах на подушки. И в этот момент двери покоев отворились, вошедший ага передал лекарю горячий отвар. — Госпожи, — Фатьма и Михримах посмотрели на лекаря. — теперь необходимо подождать, пока лекарство подействует. Это не произойдет моментально, но жар должен уменьшиться, и госпоже станет лучше. Этот отвар усилит действие лекарства, давайте его Хюмашах Султан, когда он будет достаточно тёплым, но не обжигающим. — Конечно, Эмир эфенди. Спасибо вам, — поблагодарила мужчину Фатьма. — Не стоит, госпожа, я просто делаю свою работу. Я рад служить вам. — Мы что-то ещё должны будем сделать? — спросила Михримах, положив на лоб сестры новый охлаждающий компресс. — Госпожа будет хотеть пить, давайте ей воды, меняйте компресс и… — И что?! — От высокой температуры, пока лекарства не подействуют, госпожу могут мучить видения, кошмары. В общем, это будет сложная ночь, будьте готовы. — Жизни… — Голос Фатьмы дрогнул, а Михримах замерла, смотря на неё. — Что-нибудь угрожает? — Пока нет, госпожа. — Пока?! — Нужно дождаться утра. Если жар спадёт, всё будет хорошо. С вашего позволения, — поклонился Фатьме и Михримах мужчина. Проводив лекаря взглядом, Михримах села на диван. Фатьма опустилась рядом. — Мурад, — тихо сказала Михримах. — Да, тётя? — Будь рядом с Мехмедом и сестрёнками. Я не хочу, чтобы они волновались. И скажи няне, что происходит. Она должна всё знать. — Да, это замечательная мысль, — поддержала сестру Фатьма. — Если ты будешь рядом с Мехмедом, Айлин и Сафие, мы будем спокойны. — Конечно, матушка, тётя, я позабочусь о брате и сестрёнках, не волнуйтесь, — сказал Мурад и вышел из покоев. Фатьма опустила голову на плечо Михримах. — И что дальше? — Спросила Фатьма, смотря на лежащую в кровати сестру, которая очевидно продолжала терпеть боль. — Будем ждать и делать то, что сказал Эмир эфенди. — А матушка? — До утра подождём, пусть матушка поспит. Фатьма кивнула, соглашаясь. Всю ночь они ухаживали за Хюмашах, меняли компресс, давали пить лечебный отвар, приносили воду, пока она металась между сном и явью, то приходя в себя, то снова погружаясь в сон и забытьё, и что-то шептала. Их усилиями и заботой к рассвету жар спал, и Хюмашах уснула. Фатьма и Михримах, уставшие, упали на эту же кровать рядом с сестрой и вмиг заснули. Но когда Михримах открыла глаза, проснувшись от того, что её заботливо укрывали тёплым одеялом, было ещё темно. Обычное раннее тусклое осеннее утро. И в Старом дворце стояла тишина. — Даже сейчас остаёшься старшей сестрой, Хюмашах, ответственной, заботливой, — тихо сказала Михримах, приподнимаясь. На самом деле это было очень трогательным и согревающим изнутри даже сильнее одеяла, сестра после сложной ночи, переживая болезнь, заботилась о ней с Фатьмой. — Я тоже люблю тебя, сестрёнка, — так же тихо, с мягкой улыбкой ответила Хюмашах и протянула сестре руку, сжав её. — Всё нормально? — Да, не волнуйся, со всеми нами всё хорошо. А ты как? — Нормально. — Ночью ты то возвращалась, была здесь, то снова пропадала, — Михримах задумалась. — Трудно объяснить. С кем ты сражаешься там? Хюмашах глубоко вздохнула. — С собой, сестрёнка, с собой. — Ладно, не бери в голову. Тебе выздоравливать надо. Восстанавливать силы. Ещё очень рано, поспи. Сон — это лучшее лекарство. Хюмашах сильнее сжала руку сестры, посмотрев на Фатьму, что спала рядом. — Я всю ночь слышала и чувствовала вас рядом с собой — это самое лучшее лекарство. — Тогда закрывай глаза и отдыхай, а мы будем здесь, рядом, и я буду оберегать твой сон, как ты делала это в детстве. Хюмашах чуть улыбнулась и закрыла глаза. Веки стали слишком тяжёлыми, чтобы держать их открытыми. Тёплый, спокойный, лечебный сон мягко забрал, как укутал вместе с любовью сестры, её в свои объятия. Внезапный крик, переходящий в глухой стон, и Михримах вздрогнула, понимая, что она заснула. Было светло. Госпожа бросила взгляд на часы: восемь утра. Хюмашах, сжав простыню, вздрагивала, вскрикивала во сне. Фатьма стояла над ней, что-то шептав, она старалась разбудить и успокоить сестру, но та не просыпалась. — Сильного жара нет, но Хюмашах снова снится кошмар, — произнесла Фатьма, поднимая голову на Михримах. — Нет! Нет! Не-е-ет! Не оставляйте меня! — прокричала Хюмашах, приподнимаясь на подушках, удерживаемая сестрой. Михримах резко встала и направилась к дверям. — Куда ты? — спросила Фатьма. — За мамой, — уверенно ответила Михримах. И темноволосая госпожа тихо вошла в покои матери. Дверь в спальню была приоткрыта, матушка с распущенными волосами сидела у зеркала, пока девушки расчёсывали их, наносили макияж и подносили к маме наряды. — Бюльбюль… Михримах прислушалась. — Мы хотим кофе. — Но наше солнце, наш свет… — Бюльбюль, — прозвучал усталый голос мамы. — Одна чашка кофе ничего не изменит. И где сейчас Хюмашах? Михримах невольно замерла и опустила голову, сглотнув. — Девушки сказали, что ночью госпожа ушла к Михримах Султан. — Прекрасно, если Хюмашах не будет сконцентрирована только на Нас. И наше сердце будет спокойно. Доченька, — внезапно услышала Михримах и подняла глаза. Мама уже в образе королевы, Сафие Султан вышла из спальни, её лицо озарилось улыбкой, и раскрыла свои объятия, принимая дочь в них. Как тепло и спокойно в маминых объятиях! — С добрым утром, Михримах. — Сафие поцеловала дочь в висок. — Матушка… — Михримах замялась. — Что с тобой, доченька? — Сафие осторожно подняла голову дочери вверх, заставляя смотреть на себя. — Что случилось? Михримах выдохнула. — Хюмашах заболела, матушка, но вы не волнуйтесь, — быстро продолжила Михримах, видя, как во взгляде матери мелькнул страх, — температуры сейчас нет, и ей ничего не угрожает. Эмир эфенди уже её осматривал. Но ей снятся кошмары, я и Фатьма не можем разбудить её. Она… Зовёт вас. Она в покоях Фатьмы сейчас, — закончила говорить Михримах, направляясь вслед за стремительно уходящей матушкой. «Коридор Старого дворца. Всё было как всегда, кроме плотного белого тумана. Он был вокруг, окутывал, стелился по полу, сковывал движения и, казалось, пытался проникнуть внутрь, мешая дышать. Найти, найти матушку, дойти до её покоев. Почему она никак не может дойти до них? Хюмашах металась по коридорам и комнатам, чувствуя, как её сердце замирает. Матушка, где вы? Мама?! Бесконечный лабиринт, нет ему ни конца ни края. Со всех сторон подступает этот туман… И Хюмашах казалось, что кто-то преследовал её по пятам, шаг за шагом. — Тебе всё равно не скрыться от меня, — холодный голос, словно звучащий у неё в голове, заставил Хюмашах вздрогнуть. — Тебе некуда бежать! И тут огромная тень поглотила её, туман стал серым, почти чёрным — так огромна была эта тень. Хюмашах упала. И чья-то рука схватила её за горло, страх сжал сердце, и оно замерло от ужаса, она лежала на спине, а тень всё наступала и наступала, окружала её со всех сторон… Тяжело, тяжело дышать, но продолжать, продолжать… Заставлять себя делать вдох. Она одна на холодном полу, один на один против своего страха… Она смотрит во тьму и видит глаза, она смотрит прямо в них. В свои глаза. — Перестань сопротивляться мне, впусти меня! Семья, родные, мама! — Голос был наполнен ненавистью. — Эта привязанность и любовь делает тебя слабой! По телу прошёл холод, а на лбу выступила испарина. В ушах шумела кровь, в голове пульсировало, каждый судорожный вздох болью отдавался в груди. — Почувствуй гнев! Ощути мои ярость и злость! Я сделаю тебя сильной! Давай, впусти меня, давай, хватит бороться. Я уничтожу твои слабости, и ты будешь счастливой! — Убирайся, пошла прочь! — Сквозь зубы процедила Хюмашах. — Я не буду… Не буду тобой! Никогда! — Ты не сможешь долго сопротивляться мне, теперь нет! И я заставлю тебя оттолкнуть всех, но сначала… Хюмашах видела, как её же, но чужое лицо... С её зелёно-карими глазами, но ледяным взглядом наклонилось к ней, к самому уху и… — НЕТ! — Прокричала Хюмашах с отчаянием, комок подкатил к горлу, грудь давило сильнее, в глазах отразилась мольба, она была готова умолять, но она, приоткрыв губы, не смогла выдавить из себя ни слова, и они остались непроизнесёнными. — У тебя не должно быть сердца, не должно быть жалости! Я сделаю, выращу внутри тебя стальной стержень! — И с холодным смехом тень разжала свою руку, исчезая. Страх сковывал грудь, в ушах шум сердца, перед глазами всё плыло, темно, голову сжало в тиски, а сердце зашлось в бешеном ритме. Хюмашах, свернувшись калачиком, изо всех сил старалась отдышаться. — Вставай! Немедленно вставай! — прокричал ей внутренний голос. — Хюмашах опёрлась на дрожащие руки и рухнула на пол. — Вставай сейчас же!!! Собрав все силы, Хюмашах села на колени, затем поднялась на одно колено, пошатываясь, встала, и бросилась бежать. Задыхаясь и спотыкаясь в кромешной темноте, она бежала и бежала, но так и не оказывалась перед покоями матери, а густой воздух, словно чёрные чернила из чернильницы, заливал лёгкие, не давая никакой возможности сделать нормальный и глубокий вдох. Она устала, задыхалась, и когда ноги подкосились, Хюмашах без сил опустилась на колени. Ничего и никого вокруг. Только пустота и темнота, темнота. И только гул крови в висках от бешено стучащего сердца. Хюмашах закрыла глаза, овладевая собой. — «…этот вопрос нужно задать тебе. Ты видишь свои страхи, — зазвучал в голове голос сестрёнки. — Посмотри вокруг, просто посмотри, не чувствуй! Страхи? Ну конечно, страхи. Мне снится то, чего я боюсь. — Хюмашах встала снова на колено. — Я заболела, перестала себя контролировать и позволила себе же утянуть себя в этот кошмар. Я в своём сне, и я могу этим управлять. — Хюмашах открыла глаза и, сжав кулаки, уверенно поднялась. И тут же перед ней возникла дверь. Она открыла её, ещё несколько шагов и вот они — покои мамы. Хюмашах распахнула их и замерла в ужасе. Матушка лежала на диване, и чужая она стояла над ней, а вокруг струилась чёрная, бесформенная тень, нависая над мамой, не давая ей ни вырваться, ни сопротивляться. И рука опустилась на горло матери, сжимая её. Хюмашах бросилась вперёд. Прямо в тень, даже не почувствовав её, Хюмашах сжала свою, но чужую руку изо всех сил так, что та побелела, она заставила её разжаться и рывком дёрнула чужую себя на себя, заставляя смотреть себе в глаза, что сейчас горели яростью. — Может, сначала ты на себе ощутишь мой гнев! Я говорила тебе, чтобы ты не смела трогать мою семью и мать! — Я верну тебе действительно твою семью, мы снова будем счастливы, как в тот день на празднике в саду, неужели ты не помнишь? Ты была счастлива в браке. Я верну тебе его… Нам. — А я теперь в разводе, — процедила сквозь зубы Хюмашах. — Зюльфикяр паша мне больше не муж, а я ему не жена! И ты пошла прочь! УБИРАЙСЯ ОТСЮДА! — И Хюмашах так отшвырнула себя в сторону, что чужая она отлетела к стене. В покоях внезапно поднялся сильный ветер. — Я уничтожу тебя! Её! Я всё равно её уничтожу! Я всех уничтожу, кого ты любишь! — Кричала тень сквозь него. И темнота, струившаяся вокруг, снова начала сгущаться. — Ты ничего не можешь без меня, а я тебе не позволю, больше никогда не позволю навредить им! И если потребуется, я убью себя, но никто больше не навредит моим родным через меня! Отстань от меня! Будь счастлива, где хочешь, с кем хочешь, только не рядом со мной! — Хюмашах опустилась на колени рядом с Валиде, заключая её в сильные объятия, закрывая собой от ветра и тени. Так и сидели они несколько минут, обнявшись, пока тень, становясь всё гуще, не давала дышать, и изо всех стараясь оторвать Хюмашах от матери. — Нет, ты не сможешь! Я НИКУДА НЕ УЙДУ! НИКОГДА! И вдруг всё закончилось. Хюмашах огляделась. В покоях больше никого и ничего не было, только она и мама в её объятиях. Хюмашах била крупная дрожь, и она посмотрела на свои дрожащие руки, которые прижимали к себе матушку. — Матушка, матушка… — прошептала Хюмашах, осторожно осматривая Валиде. Её руки были туго связаны, она попробовала их развязать, продолжая звать маму, но тугой узел не поддавался. — Матушка… Мама… Нет, я не могла опоздать, матушка, пожалуйста! — умоляюще прошептала Хюмашах сквозь слёзы и осторожно встряхнула Валиде. — Нет! Нет! Не-е-ет! Не оставляйте меня! Это была не я, мамочка, не я… — шептала Хюмашах, уронив голову на грудь матери. И в этот момент она услышала слабый кашель, чувствуя, как снова задышала, и в неё словно вдохнули новые силы. — Мамочка… Слава Аллаху, — выдохнула Хюмашах, — я сейчас, — потянувшись к ножу, она взяла его со стола, перерезая верёвки на руках матери. Привстав, Хюмашах взяла подушку и положила её под спину, помогая Валиде приподняться. — Я так испугалась за вас! — дочь потянулась к щеке матери и замерла, видя, что она отстраняется. — Матушка, вы что? — Хюмашах сглотнула. — Ты хотела убить меня, Хюмашах. — Нет, матушка, это неправда! — Дрожащим голосом произнесла Хюмашах. — Это была не я! Да, она выглядит как я, но это не я, мама! — не сдерживая слёз, Хюмашах опустилась на колени перед Валиде и дрожащей рукой взяла руку матери в свои, боясь, что она вырвет её. Затем прижала её к своему лицу, нежно поцеловав. — Я её выгнала, прогнала, матушка! — Неужели, Хюмашах? — Сафие нежно смахнула слёзы с щеки дочери. — Ты привела ко мне убийцу. Слова мамы били словно в самое сердце. — Я… Доверяла ему как самой себе… Поэтому я привела его, доверила вас, как себе, мама! — Хюмашах сотрясали рыдания. — А он предал меня, обманул! — Её взгляд упал на нож, лежащий рядом, и она подняла его, с горечью замечая, как Валиде напряглась. Со слезами на глазах дочь протянула оружие матери и вложила его в её руку, направляя прямо себе в сердце, бешено стучащее в груди. — Разве я могу хотеть убить вас, матушка? Смотря мне в глаза, ответьте на этот вопрос в своём сердце. Неужели вы верите в это, что такое возможно хоть когда-нибудь... — Слёзы текли и текли по щекам Хюмашах, и её лицо было смертельно бледным. — Моя жизнь в ваших руках…» — Нет, нет, нет… — Хюмашах, моя прекрасная доченька, проснись... Тихо-тихо… Резко Хюмашах открыла глаза и увидела перед собой лицо склонившейся над ней матушки. — Тихо-тихо-тихо… — шептала она, положив ладонь на её лоб. Хюмашах бросила взгляд вокруг. Она в Старом дворце, она в покоях сестры. — Матушка… — прошептала Хюмашах с облегчением. — Всё хорошо, моё сокровище, всё хорошо, это был только сон. Только сон. Я здесь, я рядом с тобой. Страх и ужас отпустили сердце, и оно забилось ровнее. — «Мама», — взяв руку матери, Хюмашах поцеловала её и прижала к своему лицу, закрывая глаза. — Госпожа, — раздался рядом голос Эмира эфенди, которого Хюмашах заметила только сейчас. — Вам нужно выпить лекарство. Хюмашах приподнялась, опираясь на руку матери. Глоток мятной, слегка сладковатой жидкости. — Это куда приятнее прошлого раза, Эмир эфенди, — сказала Хюмашах, одаривая старого лекаря мягкой улыбкой, вызывая у него ответную улыбку. Нет, она не то чудовище из сна и никогда им не будет. Михримах права. Ещё глоток. — Хорошо, теперь вам нужно расслабиться и поспать, госпожа. Чтобы восстановиться, вам нужны силы. Вы по-прежнему сильны морально, но ваш организм истощён. Ему нужен отдых. — Я поняла вас, Эмир эфенди, — тихо прошептала Хюмашах, закрывая глаза и чувствуя на них слёзы: вот-вот и она заплачет. — Вы можете идти, Эмир эфенди, — уверенный, спокойный голос мамы. — Мы проследим, чтобы наша дочь отдыхала. — Госпожа, госпожа. Двери покоев закрылись. Сафие осторожно опустила голову дочери на подушку, проведя рукой по её волосам. — Слышала, доченька, что сказал Эмир эфенди? Тебе нужно поспать. Хюмашах и сама чувствовала, как всё больше погружается в дремоту, которой было всё сложнее сопротивляться. То ли лекарство действовало, то ли присутствие мамы её расслабляло. Она снова прижала её руку к своему лицу. — Не уходите… Не оставляйте меня… — прошептала Хюмашах и закашлялась. — Я боюсь, мне страшно без вас... — Где же ты заболела, моя прекрасная доченька? — Сафие осторожно села на кровать, положив руку на лоб дочери, убеждаясь ещё раз, что жара нет. — Да вот загулялась с сестрёнками, матушка, — и Хюмашах постаралась улыбнуться. — Не волнуйтесь, я в порядке. — Температуры нет, слава Аллаху. — Не уходите… Взяв мать за руку, Хюмашах прижала её к груди, к сердцу. — Куда же я уйду, моё сокровище? — ласково спросила Сафие, гладя дочь по волосам. — Перестань волноваться и отдыхай. — Точно, точно будете рядом? — Точно, перестань вести себя как ребёнок, Хюмашах, — ответила Сафие с мягкой улыбкой, — впрочем, Нам это нравится, — наклонившись, она поцеловала дочь в щёку. И Хюмашах услышала тихую колыбельную, под которую она засыпала в детстве. Расцветая улыбкой, она закрыла глаза, продолжая сжимать руку матери у самого сердца. — А где сестрёнки, матушка? — спросила Хюмашах сквозь сон. — Сейчас они с моими внуками, перестань обо всём волноваться, Хюмашах, засыпай, спи, моя прекрасная доченька… Спи, я тебя обниму, все страхи твои прогоню, любовью укрою, согрею, засыпай, моя доченька, скорее. Спи, моё солнышко, спи, моя радость, завтра — новый день, ждёт тебя мир, полный любви и добра, засыпай, моя маленькая… И нежный голос мамы уносил Хюмашах в далёкое детство, она представляла, как она маленькая лежит в колыбельке, и лицо мамы склонилась над ней. Её улыбка теплее солнца, а глаза цвета неба… Они смотрят так… Словно лучи тепла, любви и добра проникают ей в сердце! Она тянется маленькой ручкой, хотя дотронуться до золотистых волос, и мама ловит её и целует, и она улыбается и смеётся, смеётся…

***

— Сафие, дорогая, — тёплые руки обхватили её со спины, и Сафие ощутила нежный поцелуй в шею. — Уже поздно, пойдём спать. Отвечая на поцелуй любимого, Сафие улыбнулась. — Наша прекрасная золотоволосая доченька начинает хныкать и капризничать, когда остаётся одна. Я не могу отпустить её руку, — ответила Сафие Мураду, смотря как маленькая ручка дочери сжимает её руку и прижимает её к своему маленькому сердечку. Сейчас она так сладко спит. — Ты замечательная мама, я очень тебя люблю…

***

Иногда, как мама потом рассказывала, она не отпускала её и целую ночь, и она всю её оставалась рядом с ней. И сейчас Хюмашах улыбалась, засыпая под звуки своего детства и албанского языка, сжимая руку матери у своего сердца.