Воспоминания

— С каждым разом прощаться с тобой всё тяжелее, Искандер. Туман постепенно рассеивался, и Сафие всё больше ощущала своё тело. Сжав и разжав кулаки, осознавая, что не чувствует боли, она замерла, прислушиваясь к доносившимся до неё родным голосам. — Будем надеяться, это в последний раз, госпожа. — Иншаллах. Сафие осмотрелась. Знакомые очертания всё больше проступали через туман. Шум моря, голоса людей, спешащих куда-то по своим делам. Пристань. Она на пристани. Искандер и Хюмашах. Быстрее, к ним! Сафие обернулась и сделала несколько шагов, выходя из белого тумана. Её дети прощались прямо перед её глазами. — Поедем, вернёмся во дворец, Хюмашах. Не нужно привлекать внимание. Огненный взгляд поднялся на обладателя этого голоса, и Сафие изо всех сил сжала кулаки. — Отойди, отойди сейчас же от моей дочери! — крикнула она, но слова не прозвучали. Она говорила, но ничего не происходило. Дети не слышали и не видели её. — Когда я его ещё увижу, Зюльфикяр? — Хюмашах с теплом посмотрела на мужа. — Ещё немножко. — Нет, Хюмашах, доченька, не слушай его! Он лжёт! Он обманывает тебя! — Я уверен, на сей раз мы расстаёмся ненадолго, госпожа. Я уезжаю собрать армию и вернусь, чтобы взять то, что моё по праву! — Сынок, сыночек, нет, нет! Не садись на этот корабль, не садись. Не делай этого! Слышишь?! Искандер, мой львёнок, сыночек мой родной! — Очень жаль, что я с матушкой не попрощался, передайте, что она — всегда в моих мыслях и в моём сердце. Сафие, со слезами на глазах глядя на сына, сглотнула. — Я ей скажу, брат мой. Её сын и дочь крепко и одновременно нежно обнялись, словно не желая отпускать друг друга. — Паша… — Отойди от него! — Сафие протянула руку и хотела оттолкнуть Зюльфикяра от сына, закрыть его собой, но её ладонь прошла сквозь мужчину, не нанеся бывшему янычару ни малейшего вреда. Сафие видела, как её пальцы сжимались, но не могли схватить и оттолкнуть. Замерев, она посмотрела на свои руки. Она была пленником момента. Она опоздала. Это не её сон, не её второй шанс и ненастоящее, она в прошлом, которое уже случилось. Искандер начал подниматься по трапу и остановился. — Храни тебя Аллах, дорогой. Сафие не отводила взгляд от сына и молчала. Её плечи, всегда гордые, поднятые, даже когда она была на коленях, теперь были опущены. Сердце разрывалось. В её голове кружились слова молитв, но они не приносили утешения. Она чувствовала себя бессильной — матерью, которая не могла спасти сына и защитить дочь. — «А как же быть с тем, что Макиавелли прав, матушка?» — всплыл в голове далёкий разговор с Михримах. — «Мне страшно за Хюмашах… Она так уязвима». Сафие посмотрела на дочь. Искандер сделал ещё один шаг. — Я защищу вас, доченька, — прошептала она и опустила голову. — Простите, Мы не смогли этого сделать. Я не смогла. — Сафие снова смотрела на дочь. — «Наверное, мне нужно было быть другой мамой…» — «Да?» — как ответил внутренний голос. — «И что же нужно было делать? Научить нашу дочь философии «Цель оправдывает средства?». — «Это единственная философия, что побеждает в этой империи, в этом дворце. Хюмашах была бы готова. Мы должны были или подготовить, или защитить её от таких людей. Мы не сделали первое…» — «Потому что это бы сломало её. Ты прекрасно знаешь это». — «Тогда Мы должны были защитить её от подлости…» — «Ты сумела подарить ей прекрасные годы детства. Ты сохранила огонёк в её сердце, сияние глаз…» — «Но Мы не защитили её от подлости». Внутренний голос замолчал, Сафие вернулась к сыну, понимая, что он смотрит на неё. Видит. И в этот момент он подбежал к ней. — Матушка! Я так рад, что вы успели! Сын крепко обнял её и прошептал: — Берегите себя и Хюмашах, матушка! Сафие поцеловала сына в шею, чувствуя, как он склоняет голову ей на плечо. Это был их ритуал. И тоскливо и с надеждой посмотрела на него. Искандер нахмурился, видя эмоции матери, и постарался улыбнуться. — Не волнуйтесь, матушка. Это последний раз, когда мы будем вдали друг от друга. — Не уезжай, сынок, пожалуйста, не уезжай, — едва слышно прошептала Сафие. — Всё будет хорошо, матушка, не волнуйтесь, не волнуйтесь, — сказал ещё раз Искандер и направился на корабль, медленно отпуская руки матери. Он поднимался по трапу, снова посмотрел на сестру, которая продолжала тёплым взглядом провожать его и снова нахмурился. Матушка, похоже, ждала от него других слов. Он оглянулся. Мама стояла молча, беспомощно опустив руки. И его словно молния ударила… Он бросился к ней, осторожно вытер ладонями слезы с её щёк. — Я люблю вас, Валиде! Люблю! Я буду писать вам! Я вернусь, мама! Обещаю… И он снова убежал, быстро поднялся по трапу и уже был на корабле. — Нет, сынок, ты не вернёшься, — прошептала Сафие и обессиленно упала на колени. — Искандер… Сынок… Она плакала, уже не сдерживая себя, сейчас она видела своего сына в последний раз… Вспышка света и раздавшийся взрыв подбросил её и отбросил на несколько метров назад. Наступила полная, оглушающая тишина. Больше она ничего не видела… Сидя в кресле у едва горящего камина, Фатьма Султан, погружённая в свои мысли, наблюдала. Всё молчало, мир вокруг будто погрузился в тишину. Непробиваемую, тяжёлую, густую. Госпожа ощущала её, как тяжёлый камень, давящий ей на грудь. Что это? Что за чувство рвёт её душу? Страх? Перед чем? Одиночеством? Неизвестностью? Она и её любимые сёстры не знали этого мира, к которому они стремительно и необратимо приближались. Фатьма закрыла глаза, с силой сжав подлокотники кресла. Сбежать. О, Аллах, как же хочется убежать! Уйти в тот прежний мир, который она так любила! В нём всё было понятно, просто. Ты слушаешь матушку и открываешь, познаёшь мир рядом с Хюмашах и Михримах. И ведь не было сомнений, что этот мир там, за воротами, именно такой, каким она видела и ощущала его здесь, рядом с сестрами. Конечно, ты становишься старше и понимаешь, что это не так. Некоторые вещи открываются тебе другой стороной, а особенно когда твой старший брат, ещё вчера твой защитник… Этот день, когда Мехмед взошёл на трон, невозможно забыть. Конец наивного детства. Сомнения, вопросы будто окружают тебя, проникают в душу, беспрепятственно входят в сердце и уже грозят разбить твой мир, что живёт там. Обхватив себя руками, как будто пытаясь защититься от невидимого холода, Фатьма повернула голову набок, опуская её на подголовник. Это был первый раз, когда она ощутила это. Страх перед неизведанным. Что то, во что вы абсолютно верили ещё мгновение назад, завтра может оказаться совсем иным. Старший брат, несмотря на то, что остался братом, оказался совсем не защитником, но старшая сестра была рядом и обнимала, словно укутывая этим теплом своего сердца. Второй раз этот страх проник в неё, когда она потеряла Махмуда. Страшная эпидемия, и он, её маленький мальчик, заболел, почему не она? Она сидела одна в тёмной, холодной комнате, и в этот момент, не боясь никого и ничего, матушка пришла, ворвалась к ней и села рядом. И тьма рассеялась, а как будто даже безжалостная болезнь испугалась перед её мамой и отступила. Она вернулась в родной дворец, Хюмашах тоже из раза в раз оказывалась рядом, и не сразу, нет, но жизнь вернулась к ней в сердце. Что происходит сейчас? Фатьма медленно открыла глаза. Мягкий свет факела позволял видеть матушку, лежащую на кровати. Лекарства Эмира эфенди всё-таки действовали, и её слабое дыхание выровнялось, но лицо мамы было бледным, осунувшимся. Хюмашах все прошедшие часы, с тех пор как мама потеряла сознание, не отходила от постели. Сжимая руку матери, прижимая её к себе, она бледная стояла на коленях и плакала, плакала, плакала. Всхлипы уже давно стали надрывными, но что она могла сделать? В молчании Фатьма смотрела, как сестра страдает, и понимала, что не находит слов, которые бы могли облегчить её боль, к тому же она до проникающего холода пронизывала и её сердце. — Искандер… Сынок, — внезапно сорвался стон с синих губ матери. Фатьма вздрогнула, наблюдая, как дрожащей рукой Хюмашах дотронулась до её лба. — Матушка, вернитесь, — шептала она, гладя её волосы. — Вы обещали! Вы обещали… Вдруг Хюмашах бросилась на грудь матери. Обняв её, она прижалась к ней изо всех сил. Слёзы с новой силой потекли по её лицу. Так продолжалось несколько минут. — Искандер, братик, — наконец прошептала она, отстраняясь и продолжая гладить Валиде по волосам. Её голос был тихим, но полным скорби. — Умоляю, если ты меня слышишь, помоги мне: не забирай матушку. Не забирай её у меня… Едва сдерживая слёзы, Фатьма видела, как Хюмашах прикусила нижнюю губу, останавливая себя. — Не забирай её у сестрёнок… Пусть она будет рядом с ними… Они не заслуживают ничего другого. Я… я одна виновата, я привела его, я виновата перед тобой. Если это необходимо, если ты зол — возьми… Возьми мою жизнь. Пусть я не буду рядом с ними, но они… Матушка будет жива, а Фатьма и Михримах, их дети будут рядом с ней. Они не должны отвечать за мою ошибку. И матушка должна… Прожить ещё годы и годы, которые я у неё отняла. — Со стоном, словно из самого сердца, Хюмашах снова рухнула на грудь матери, заливаясь слезами. — «Михримах, нужно найти Михримах…» — Пронеслось в голове Фатьмы, и она резко поднялась, возвращаясь в реальность. — Точно. Михримах. Где она? — Прошептала госпожа, направляясь в гостиную, где находился потерянный Бюльбюль, она быстрым шагом вышла из покоев. Тем временем Михримах не вернулась к себе в покои, а вышла на террасу дворца. Оглянувшись и убедившись, что вокруг никого нет, она прошла к самому дальнему от входа креслу, ища уединения. Она забралась на него с ногами и уткнулась лбом в колени. И закрыла глаза, наконец позволяя себе слёзы, а затем посмотрела вдаль. Серое небо затягивалось чёрными тучами, и в воздухе уже пахло холодным дождём. Тишина и прохладный ветер были сегодня её спутниками. Обычно ей нравились такие тихие вечера на свежем воздухе. Она окидывала взглядом сад, неважно своего дворца или этого, и любовалась живописной картиной осени. Природа, словно художник, добавляла в зелёный цвет красных, жёлтых, оранжевых красок всё больше и больше. Но сейчас эта картина не приносила ей умиротворения, как не принесла его сегодняшняя прогулка. Утренний разговор с мамой не отпускал её весь день, и фразы из него так и всплывали в голове. Госпожа закрыла глаза.

***

Матушка в тяжёлых раздумьях стояла у окна, скрестив руки на груди и глядя прямо перед собой. Она никак не решалась начать разговор. И Михримах видела, как её губы едва заметно подрагивают. Она с самого начала знала, что этот разговор будет сложным, но, наверное, не до конца осознавала, насколько это будет так. И она тоже молчала, давая матушке время. Так прошло ещё несколько минут, мама так и не сказала ни слова. Но наступает такой момент, когда ты просто должен сделать этот шаг, да? — Матушка, вы хотели поговорить со мной? — тихо проговорила Михримах. Вместо слов Сафие подняла на неё взгляд, в котором стояли слёзы. Она наклонила голову дочери к себе и нежно поцеловала её в лоб. Затем отстранилась и долго смотрела так… Так… — Матушка, вы прощаетесь со мной? — тихо сказала Михримах. И снова взгляд был красноречивее любых слов. — Матушка, нет, вы не думаете об этом. Вы… — Михримах, доченька моя. Ты знаешь, что случилось и происходит. Этот разговор ранит тебя, но мне нужен человек, с которым я могу быть честной. И ты знаешь, что я тебя люблю. К глазам подступили слёзы. Михримах не заметила, как мама снова прижала её к себе, поцеловала в макушку и стала качать как маленькую девочку. — Тихо, тихо, доченька. Я здесь, здесь… — несколько раз повторила Сафие. — Что мне нужно сделать? — смахивая слёзы, но оставаясь в объятиях матери, тихо спросила Михримах. — Когда всё случится, уведи Хюмашах. Михримах, отстраняясь, подняла голову, поражённо посмотрела на Валиде и медленно покачала головой. — Ты сможешь сделать это, Михримах. — Я… Да, я… Конечно смогу, но, мама, я не он, — Михримах с болью смотрела в глаза Валиде. — Я не могу использовать её искренность, даже из самых лучших побуждений, потому что я, Фатьма, мы последние люди, от которых она этого ожидает. Или, теперь, единственные, от которых не ждёт вообще, совсем. Этот удар… — сглотнув, Михримах снова отрицательно покачала головой. — Ей нужен этот свет, и эта сила. Мы слишком близко, матушка, хотя я понимаю, почему вы этого хотите и говорите об этом со мной. Вы хотите защиты, заботы. Но если я сделаю сейчас то, о чём вы говорите, отниму у неё эти последние мгновения с вами, прощание, дальше я не смогу сделать ничего, потому что даже для безграничного сердца есть неприемлемые поступки. Его широту нельзя воспринимать должным и естественным. Относиться так, что тебя всегда простят. Хюмашах этого никогда мне не простит. — Сдерживаться больше не было сил, слёзы побежали по щекам…

***

Внезапное, неочевидное движение рядом вернуло Михримах в реальность. Она открыла глаза, смахивая слёзы. Фатьма сидела рядом в соседнем кресле. Снова наступила густая тишина. Наконец Фатьма очень тихо заговорила. — Я искала тебя. Матушка… Её состояние очень тяжёлое, но она борется. Хюмашах сходит с ума у её постели. — «Ну, конечно, опять и снова: иди, спаси бесценную старшую сестру», — сжав губы, Михримах закрыла глаза. В этот момент в тёмном небе прогремел гром, и на террасу упали первые капли дождя. — Что ты хочешь, чтобы я сделала? — Хриплым голосом проговорила Михримах. — Если я оттащу её от постели, станет хуже. Если я опущусь рядом на колени, станет хуже. Поэтому я схожу с ума здесь. Под каплями дождя Михримах резко встала, словно сбрасывая с себя невидимые оковы раздумий, и быстрым шагом направилась к выходу. В этот момент тихий, даже усталый голос сестры остановил её. Она замерла. — Я знаю, ты злишься. И когда ты злишься, ты всегда хочешь убежать. Ты предупреждала её, да? Ты говорила, просила быть внимательной, осторожной… — Продолжал тихий голос Фатьмы. — И если бы она прислушалась, не была бы так самоуверенна, то сейчас и не было бы этого кошмара. Всё так, Михримах, ты права. И ты можешь злиться, тебе тоже больно, я знаю… — Голос Фатьмы дрогнул. — Как и всем нам, но тебе нельзя сейчас исчезать и уезжать, сестрёнка. Сглотнув, Михримах закрыла глаза. — Иди, зайди в покои мамы, Михримах. Посмотри, что там происходит, я несколько часов наблюдала это. И слышала всё. Хюмашах действительно страдает. Она уже страдает так, что нельзя и невозможно наказать сильнее, а ведь это… Ещё не наступило самое страшное. Она всё ещё отчаянно верит, что этого не случится… И это будет только и ещё больнее. О, Аллах, Михримах, я так этого боюсь, как это будет, страшный удар, боль. Как Хюмашах это переживёт. Я не только теряю нашу маму, я очень боюсь за нашу сестру. И если ты сейчас отвернёшься, даже не потому что ты хочешь плохого, я знаю тебя, а потому что тебе больно, это будет ещё один удар. Михримах обернулась, грустно посмотрев на сестру. — Ох, Фатьма, поверь мне, если бы я хотела нанести ей этот удар, я бы сделала это уже несколько раз за последние дни. — Глубоко вздохнув, Михримах снова смахнула слёзы и отвернулась, чтобы уйти. — Я хочу увидеть детей. И ты не сиди здесь под дождём, не дай Аллах, заболеешь, а ты права, нам достаточно ударов, — с теплом и заботой в голосе сказала Михримах. Сквозь слёзы Фатьма чуть улыбнулась. И Михримах, видя это, кивнула. Подойдя к своим покоям, Михримах тихо открыла дверь и замерла от света, ударившего по глазам. На улице шёл дождь, было темно, пасмурно, и в коридорах дворца царил полумрак. А её гостиную наполнял тёплый свет факелов словно на контрасте. Похоже, что Мурад позаботился об этом и приказал разжечь факелы и свечи. Несколько мгновений Михримах привыкала к свету, а затем все чувства, все мысли будто бы ушли, будто сплелись в тяжёлый, не дающий вздохнуть полной грудью ком в горле. Дети сидели на диване, прижавшись друг к другу. Айлин опустила голову на плечо Мехмеда, крепко сжимая руку брата. Он сидел с неестественно прямой спиной, словно в ожидании невидимого удара, готовый в любой момент закрыть от него сестру. Несмотря на то, что сын сохранял достоинство принца, как его и учили, поза выдавала всё его внутреннее напряжение. И с другой стороны от Айлин сидел Мурад, как всегда рядом — тихая и нерушимая поддержка. В голове Михримах замелькали картинки. Ещё днём её сын и дочь беззаботно, смеясь, бегали и веселились, как дети, наслаждаясь шорохом листвы, осенним солнцем во дворцовом саду, играя с Хюмашах. А сейчас — уже почти взрослые и выглядели они серьёзнее, чем когда-либо. От этого контраста сжималось сердце. В этот миг Михримах видела, как мягкая, но натянутая улыбка тронула губы сына. Он потянулся свободной рукой к закрытой книге с закладками, которая лежала у него на коленях. Наверное, её дети хотели почитать любимую историю, но так и не открыли её. — Айлин, ты помнишь вечера, когда бабушка читала нам? — тихий голос сына, словно разрезал тяжёлую и густую тишину. — Конечно, братик, я очень их любила, — ответила Айлин, не поднимая головы от плеча брата. — И мы погружались в сказочные и волшебные миры. Бабушка так умела владеть голосом, меняла интонации, что я искренне забывал, что нахожусь в покоях. Матушка точно научилась этому от неё. Мехмед всеми силами старался утешить сестру. — И тётя нам читала… Ей тоже нравились такие вечера с мамой, — грустно проговорила Айлин, поднимая глаза на брата. Михримах видела, как улыбка сына исчезла, как он сильнее сжал руку сестры. Они словно говорили друг с другом без слов. — Тёте очень больно сейчас, — совсем тихо договорила Айлин. Мехмед опустил голову, а затем снова обнял и прижал сестру к себе. Михримах сглотнула удушающий ком в горле, её дети всё понимали, чувствовали, она должна быть честной с ними, и сделала шаг. Половица невольно скрипнула, и в этот миг Айлин подняла голову. — Что, сестрёнка? — встревоженно спросил Мехмед. Сначала она увидела силуэт, но стоило Михримах появиться из темноты, и дочь тут же бросилась к матери, а следом за ней и Мехмед. — Матушка! Опустившись на колено, Михримах обняла сына и дочь, крепко прижав их к себе и поцеловав. Снова наступила тишина, которую нарушал только шум осеннего дождя снаружи. Михримах не решалась начать этот разговор. Дети обнимали маму и искали в её объятиях покой и защиту. Наконец, Мехмед чуть отстранился, оставаясь в объятиях матери и прошептал: — Как бабушка себя чувствует, матушка? Скажите нам. — Она поправится? — Поддержала брата Айлин. Михримах посмотрела своим детям в глаза и тихо заговорила. — Я не знаю, мои дорогие, и не хочу вас обманывать. Лекари делают всё возможное, нам остаётся только быть рядом, ждать, верить и молиться. Тишина после этих слов словно сгустилась, и всё замерло. Мехмед стоял, немного ссутулившись, будто на него разом обрушилось что-то, что он с трудом мог выдержать, и Михримах видела, как сын старается не заплакать. — Мехмед… — тихо сказала она. Тем временем Айлин всхлипнула, сильнее прижалась к матери, утыкаясь головой в её плечо, и заплакала. — Не стесняйся своих слёз, сынок. Плакать не стыдно, стыдно… — Михримах сглотнула, вспоминая всё, что произошло за последние дни. — Доводить людей до слёз. И, к сожалению, эти люди ни о чём не жалеют, они просто на это неспособны. Они ничего не чувствуют и не плачут. А наши слёзы — это наше сердце. Его голос для нас. Наши любовь, боль, искренность. А проявить искренность, открыть уязвимость нашего сердца, когда мы любим, счастливы, а особенно когда нам тяжело, — это самая настоящая сила, смелость, а не слабость. Твои слёзы сейчас — твоя любовь к бабушке, чистое и светлое чувство из самой глубины твоего сердца. Будь верен себе, своему сердцу. Будь искренним. Плачь, когда хочется и не стесняйся слёз, они вымывают горечь нашего сердца и говорят с нами от его имени, — проговорила Михримах, и через мгновение они уже крепко обнимали друг друга, совсем не стесняясь своих слёз. И Михримах, обнимая сына и дочь, что искали в ней опору, думала о том, что она бы и сама была сейчас не против оказаться в объятиях и спрятаться в них, как в детстве, но… В этот момент Айлин, словно прочитав её мысли, чуть отстранилась и подняла голову. Её глаза были красными. — А тётя, матушка? — тихо спросила она и решительно посмотрела на Михримах. Мехмед тоже поднял голову. — Она же бабушку… Ей очень больно сейчас. Мы должны… Я хочу обнять её. С трудом проглотив ком в горле, Михримах взяла своих детей за руки. — Милая, доченька… Послушайте меня. Тётя вас очень любит… — Мы должны быть рядом и позаботиться о ней, — решительно сказал Мехмед. — И, конечно, ваши объятия станут для неё силой. Но сейчас её сердце ранено и разбито. А когда мы поранились, вспомните, нам нужен покой. Сердце такой же орган нашего тела, как рука, нога, только спрятанный внутри нас. Нам нужно подождать, дать время, чтобы открытая рана вашей тёти затянулась. А потом, конечно, она обнимет вас, и ваши объятия и ваше присутствие будут очень важны для неё. Оно и сейчас важно, но сейчас мы должны быть очень осторожными, потому что сейчас наше даже самое бережное прикосновение может усиливать боль. Вы понимаете меня? — Да, мама, — ответил Мехмед. Айлин нахмурилась: — А время точно поможет, матушка? — Конечно. Ещё ваша бабушка говорила, что она не знает таких ран, которые бы не исцелил лекарь времени. Вы же верите ей? Айлин и Мехмед кивнули с мягкими улыбками на губах. — Только порой, правда, его нужно много. Айлин посмотрела на брата, опустив голову. — Тётя очень любит бабушку. Ей не только больно, а сложнее, чем нам сейчас и тёте Фатьме. Мехмед взял сестру за руку, чувствуя, как снова накатывают слёзы. — Мы же будем рядом, — произнёс Мурад, тихий свидетель этого разговора, поднимаясь с дивана. Подойдя, он опустился на колено и обнял за плечи брата и сестру. — Айлин, Мехмед, помните, что сказала мама? Искренность — это самая настоящая сила. Наша тётя всегда была искренней, была рядом с нами, теперь рядом будем мы. Правда? — Мурад посмотрел на Михримах. — Конечно, — поддержала племянника Михримах. — Ваша тётя очень сильная, и она справится, а мы станем её опорой. — А бабушка, Мурад? — тихо спросила Айлин. — Бабушке тоже сейчас нужны наше присутствие и наша поддержка, сестрёнка, она борется… — С этими словами Мурад снял с шеи кожаный треугольный мешочек на чёрном шнурке и надел его на Мехмеда, положив руку на его сердце. — И она всегда будет рядом с нами. Здесь. — Что это, Мехмед? — спросила Айлин. — Тумар. Оберег. — Бабушка подарила мне его много лет назад. Теперь я думаю, что он должен быть у тебя, Мехмед, как у старшего. Оберегай нашу сестрёнку, — Мурад посмотрел на Айлин. — И будьте рядом друг с другом. Михримах едва сдерживала слёзы, тихо наблюдая за разворачивающейся перед ней картиной. — Мы все вместе… — Мурад уверенно вытянул свою руку. И Мехмед, и Айлин изо всех сил сжали её. — Будем силой друг друга, и мы справимся! — Да! — был ему дружный ответ. Мурад заключил брата и сестру в объятия и поднял глаза на Михримах. Её взгляд сказал всё без слов. Она гордилась своими детьми и племянником. Гордилась от всего сердца. И их любимая тётя, если бы увидела их сейчас, то очень бы ими гордилась. Дети здесь и сейчас отражали в том числе её сердце. Полчаса спустя, когда уставшие Мехмед и Айлин заснули, а Мурад ушёл к Фатьме, обнять её, Михримах отправилась к младшей дочери. Сейчас она сидела около её колыбели и наблюдала за мирным сном своей малышки. Няня уже давно уложила её, и Сафие сладко спала. Михримах осторожно провела рукой по её волосам и думала о том, как хрупко на самом деле счастье, как легко его потерять, и как страшно — потерять то, что дороже даже жизни, — своих родных, любимых… Маму. Слёзы потекли по щекам. Спрятав лицо в ладонях, Михримах заплакала. Она плакала долго и никак не могла успокоиться. Вдруг кто-то тронул её за плечо. Подняв заплаканные глаза, госпожа неожиданно увидела перед собой дочь. «Так плакала, что не заметила, как она проснулась,» — подумала Михримах. Устыдившись своей слабости, она быстро стала смахивать с глаз слёзы. — Матушка… — С нежностью выдохнула Айлин. — Вы же сами нам говорили, что плакать — это не стыдно, что слёзы — это слова нашего сердца, наша искренность. Выразите свою любовь и боль. — Моя доченька, — Михримах обняла дочь. Так они и сидели, прижавшись друг к другу. Через какое-то время Михримах отстранилась от дочери и посмотрела ей в глаза, поцеловав в лоб. Говорить сил не было. — Пойдём отдыхать, мой голубоглазый ангел. Айлин улыбнулась и кивнула, держа маму за руку. В кровати, рядом с сыном и дочерью, Михримах нежно гладила Айлин по волосам, пока она не уснула. Самой Михримах никак не спалось. Дождь закончился. Ей хотелось снова выйти на улицу и вдохнуть свежего воздуха. Осторожно опустив голову дочери со своей груди на подушку, она поднялась. Михримах вышла из покоев в полумрак коридора. Дойдя до террасы и открыв дверь, она тут же почувствовала, как её словно окутали прохлада и запах мокрой листвы. Она сделала шаг на влажный холодный камень, направляясь снова к дальнему креслу, вдохнула свежего, чистого воздуха и резко замерла. В полутьме, разбавленной слабым светом луны, она увидела силуэт. Облокотившись на перила, Хюмашах стояла неподвижно, опустив голову. Михримах приблизилась, сестра даже не повернулась к ней, она тихо говорила: — Я думала, что всё контролирую… Я была так уверена в этом. Или так отчаянно хотела верить в это. Конечно, какая красивая картина, матушка, Искандер и… Михримах видела, как сестра скривилась от боли. — Мне не нужно больше разрываться, мы будем действовать вместе. Посадим Искандера на трон, избежим крови, он будет мне поддержкой, помощью в этом и дополнительной защитой, оберегом Искандеру. Я хотела лучшего и ничего так не хотела, как защитить брата. Я думала, что знала Зюльфикяра… Верила ему, как самой себе, вверила ему любимых. — И Хюмашах снова скривилась от боли. — Что ж, желание исполнилось, теперь мне действительно не нужно разрываться. Никого нет. Я остаюсь одна. — Хюмашах сжала холодный камень перил изо всех сил. Михримах смотрела, как побелели костяшки её пальцев. — Плати, плати за свою гордыню и самоуверенность, Хюмашах, плати… Ты никого не защитишь, ты всех потеряла, потеряешь… Искандер… Мама… Мамочка… — всхлипнула Хюмашах и заплакала. Михримах опустила голову, и её взгляд упал на столик. На нём лежали кольцо, серьги, корона. Михримах нахмурилась, переводя взгляд снова на сестру. Только сейчас она заметила, что Хюмашах сняла все украшения и была без них. На одной правой руке ещё блестело кольцо — подарок матушки, подарок Елизаветы Тюдор в честь рождения Фахрие. Четыре кольца, которые были у всех них. — Ох… — выдохнула Михримах, сглотнула опять подступивший к горлу комок и невольно сделала небольшой шаг. Тихое движение выдало её присутствие. Хюмашах резко вскинула голову. Её волосы взметнулись, открывая заплаканное опухшее лицо и красные, уставшие глаза. И затмевающий всё это напряжённый, загнанный взгляд. Внезапный порыв холодного ветра. И на мгновение Михримах показалось, что она сейчас стоит не на террасе, а на самом краю пропасти из своего сна и напряжённо смотрит именно в те, чужие, холодные глаза. С той лишь разницей, что та, другая — наслаждалась и получала удовольствие, а Хюмашах страдала, и в её глазах была только боль. И её взгляд не изменился, не потеплел, как обычно, когда Михримах видела, что сестра узнала её. Она не расслабилась, а оставалась настороженной, как продолжая ожидать нападения. И это было новым, никогда ранее не свойственным для её сестры. Время будто замедлилось. Михримах стояла, не в силах пошевелиться. — Что же, ты не подойдёшь ко мне, сестрёнка? — В темноте раздался хриплый, осевший, снова как чужой голос. Михримах снова сглотнула ком в горле и уверенно сделала несколько шагов вперёд, приближаясь. — Если ты этого хочешь, Хюмашах. Мне просто показалось, что ты хочешь одной побыть. — А что? Да, хочу! — Повысила голос Хюмашах. — Да, я не с матушкой! Она не приходит в себя. Порой я замираю, потому что мне кажется, что она умерла… — Хюмашах всхлипнула, и её голос дрогнул. — Потом с её губ срывается стон, я выдыхаю, и в то же время мне в сердце будто впивается кинжал. Думаешь, я — железная?! Выносить это снова и снова, час за часом?! За последние дни вообще на мою долю выпало столько, сколько за всю предыдущую жизнь не выпадало! Михримах, чувствуя, как её сердце сжимается, с сочувствием смотрела на сестру. Каждое её слово било, как удар плетью, но что ей нужно было ответить? Так и не найдя точных и верных слов, Михримах сделала несколько шагов и опустилась в кресло. — Нет, я так не думаю, — тихо всё же ответила она. Хюмашах затрясло. Она спрятала лицо в ладонях и разрыдалась. Громко, надрывно. Ослепляющее чувство горечи жгло её сердце будто раскаленным железом. Боль потерь сводила её с ума. — Мой мир… Наш мир… Превратился в руины, пепел в мгновение ока… — Бремя вины, обрушившееся на плечи, казалось неподъемным. — Мои родные, любимые люди верили мне, а я? Я подвела вас… Не смогла защитить. — Хюмашах подняла глаза на Михримах. Слёзы градом катились по её щекам. Это был уже её взгляд, тёплый, потерянный, а не холодный и злой из кошмарных снов. — Прости меня… Сестрёнка… Я уже не знаю, кто я, что я говорю. Вы мне доверяли всегда, а я… я ничего не сделала! Я даже… Я никогда даже не думала, что буду причиной вашей боли. Я обещала, что не буду кричать на тебя. — Хюмашах закусила губу, сдерживая очередные слёзы. — О, Аллах, какой абсурд. Я уже всё сделала! Но прежде чем Михримах успела что-либо ответить, Хюмашах быстрым шагом приблизилась к столику, взяла лежащее там кольцо и, обернувшись, изо всех сил швырнула его с террасы, наблюдая, как оно исчезает в темноте. — Что ты делаешь, Хюмашах? — ошарашенно прошептала Михримах, смотря на сестру. Она стояла, восстанавливая дыхание, облокотившись на небольшой столик. — Я не хочу это больше носить, — тихо ответила Хюмашах, глядя на оставшиеся на столе украшения. — Я не хочу быть госпожой. А на улице, если кто найдёт его, может, оно будет нужнее этому человеку. — Тяжело вздохнув, Хюмашах опустилась в рядом стоящее кресло, подняла на сестру уставший взгляд и протянула ей руку. Михримах сжала её. — Сестрёнка, я люблю тебя. Люблю маму, Фатьму, своих племянников, я всем сердцем любила Искандера! — Я знаю, — тихо ответила Михримах. — Не ты, он солгал, обманул и использовал тебя. Хюмашах закрыла глаза, скривившись от боли. — Я не хочу ничего без вас и не могу без вас. Я не могу дышать. Задыхаюсь. Я не знаю… Не знаю, что мне сейчас делать! Отпуская руку сестры, Хюмашах опустила голову на руку, дотронувшись до своих висков. Наступила тяжёлая тишина. — Хюмашах… — едва слышно проговорила Михримах, решившись, всё же как разорвать эту тишину. И замолчала. — Что, сестрёнка? — с нежностью спросила Хюмашах, снова кладя свою руку на руку сестры. — Я знаю, тебе сейчас не до этого, но завтра… Уже сегодня — твой день. Хюмашах нахмурилась. — Ты знаешь, я думаю, этот день существует только для того, чтобы сказать ещё раз человеку о любви, о том, как он дорог. — Продолжала Михримах. — Я хочу тебе сказать об этом… Только о любви. — Нет, нет, сестрёнка, не надо, — зашептала Хюмашах. — Я не заслуживаю этого дня… — Потому что ты всегда заслуживаешь знать, слышать об этом. На это не могут повлиять никакие обстоятельства. Они могут повлиять на наши действия, на наше настроение, на праздник… Да, верно, сейчас совсем не его время, но не на любовь, поэтому… С днём рождения тебя, Хюмашах. Снова тишина. На несколько мгновений Хюмашах замерла, будто слова сестры её ударили. — Спасибо, — затем всё же тихо ответила она, но совершенно бесцветным голосом. Ещё через мгновение она раскрыла свои объятия и заключила Михримах в них. — Я тоже люблю тебя, очень люблю, сестрёнка. И твои слова, что ты и Фатьма рядом со мной, бесценны для меня. Михримах расслабилась, а Хюмашах отстранилась, беря сестру за руки. — Но лучше бы… Этого дня совсем не было. Михримах снова замерла. — Наш брат был бы жив. И матушка бы сейчас не страдала. — Отпустив сестру, Хюмашах смахнула выступившие на глаза слёзы. — Хюмашах… Я понимаю, как тебе сейчас тяжело, но не надо, не говори так. Ты что? Посмотри на меня, — и Михримах снова взяла сестру за руки. — Ты… Ты так важна для нашей матушки. Ты её свет, надежда! Разве ты можешь от этого отказываться? Ты… Особенная, — сквозь слёзы Михримах улыбнулась. — Разве кто-нибудь смог бы заменить тебя здесь? Нет. И матушка наша столько пережила, потому что она не могла сдаться ради тебя. И она так находила силы для нас. — Я не хочу отказываться, — Хюмашах сглотнула. — Но мама… Мамочка… Она умирает из-за меня! Слёзы хлынули просто потоком, и Хюмашах уронила голову на плечо сестры. И на этот раз Михримах молчала, просто позволяя сестре плакать. Она не знала, сколько прошло времени, прежде чем плач затих, превратившись в тихие, глубокие всхлипы, а затем Хюмашах поднялась, беря её за руки. — Сестрёнка… Я очень, очень тебя люблю, как и Фатьму, очень. Я ни в коем случае не отказываюсь от вас! — Голос Хюмашах дрогнул. Михримах сглотнула. — Но сейчас, пожалуйста, я прошу: забудьте о моём дне рождения и не вспоминайте о нём. Сейчас мне нужно только одно — чтобы матушка встала и поправилась. Опустив взгляд, Михримах кивнула, Хюмашах отпустила её и, смахивая слёзы, проговорила. — Эмир эфенди поехал в Топкапы. Я поеду за ним. Пусть даст мне хоть обезболивающее для мамы, нужно более сильное, я не могу большего смотреть, как она страдает, и её мучают боли. — Если хочешь, я могу съездить. Ты устала… — Нет! Я справлюсь! — Ладно, ладно, хорошо, Хюмашах. Как скажешь. Поднявшись, Хюмашах направилась к выходу, а взгляд Михримах снова упал на лежащие на столике украшения. — Хюмашах, — остановила она сестру. Она обернулась. Михримах встала и взглядом показала на стол. — Мне ничего не нужно, — холодно ответила она и вышла с террасы. А Михримах, постояв ещё несколько мгновений, медленно подошла к столу, взяла чашку, стоящую на нём, и, изо всех сил сжав её, что она треснула, швырнула её в стену. — Трусливый подонок! — прокричала Михримах, вложив в этот крик всю свою ярость и боль, затем она выдохнула, восстанавливая самоконтроль, и направилась следом за Хюмашах. Пройдя по коридору, она тихо и медленно вошла в покои матери, прошла в спальню. Она не была здесь с того мгновения, как всё произошло. — Госпожа, — увидев её, подскочил потерянный Бюльбюль. — Тихо, Бюльбюль, тихо, не надо, — сказала Михримах. — Фатьма Султан пошла отдыхать, Хюмашах Султан… — Я знаю, Бюльбюль, знаю, я говорила с ней сейчас. — Я дал Сафие Султан ещё лекарства, как и говорили лекари, ей стало несколько лучше, но ситуация остаётся тяжёлой, — проговорил Бюльбюль. Несколько мгновений госпожа просто смотрела на маму и как медленно и тяжело поднимается её грудь, затем подошла, опустилась на колени и, взяв руку матери в свои, прижала её к губам, поцеловав изо всех сил, и заплакала. Так продолжалось несколько минут. Внутри неё звучал отчаянный, безмолвный крик: «Не оставляйте нас, матушка, пожалуйста, прошу!» Затем она поднялась, смахивая слёзы, и не оглядываясь, быстрым шагом вышла из покоев. Ей нужно вернуться к детям.