Воспоминания

В эту ночь карета мчалась по пустынным стамбульским улицам уже за полночь, и её колёса глухо стучали по мостовой. Но сидящая внутри неё Хюмашах не слышала и не замечала ничего: ни быстрой скорости, ни мелькающих в окне пейзажей любимого города. Одетая в синее платье под дорожным плащом, она сидела с неестественно прямой спиной, сжатыми кулаками и была полностью поглощена своими мыслями. Она, не останавливаясь, ругала и казнила себя. Моральная истощённость, усталость и недосып всё же брали своё. Глаза закрывались словно сами собой. И на мгновение Хюмашах будто провалилась в безжизненную темноту. — Госпожа… — неуверенно произнёс ага, заглянувший в карету. — Госпожа. Госпожа, — чуть повысил он голос. — Что?! — Хюмашах вздрогнула, резко открыв глаза. — Я не сплю, не сплю. — Мы приближаемся к Топкапы. Ещё на мгновение прикрыв глаза, приходя в себя, Хюмашах кивнула, отпуская слугу. Карета постепенно замедлялась и наконец остановилась. Хюмашах открыла глаза, поворачивая голову к окну. Перед ней были Мраморные ворота дворца, где прошли её детство, юность. Годы её абсолютного счастья. А сейчас этот дворец, даже в свете факелов, представлялся ей громадной чёрной тенью, что нависала над ней. Вздохнув, Хюмашах привстала, давая сигнал для открытия дверцы, и осторожно опустила ногу на ступеньку. Ага протянул ей руку. Как она много лет назад подала её матушке, когда Искандеру первый раз угрожала смерть из-за неё. Слуги тогда не пустили маму, и она была готова уничтожить их за неё прямо здесь и сейчас. Но матушка сказала не тратить на неё время, идти спасать брата. Потом… Хюмашах скривилась от боли и встряхнула головой, отгоняя тяжёлые мысли, но они нападали и нападали. Матушка встала на колени, сильная, смелая, а все, кто раньше кланялся ей, кружили вокруг неё словно стервятники, ожидая падения. И она беспомощно смотрела… Ничего не могла сделать. Закрыв глаза, Хюмашах изо всех сил сдерживала слёзы, собственные мысли перенесли её и в более далёкое прошлое. — Добро пожаловать, госпожа, дай Аллах, наш дворец озарится светом благодаря вам… Да, когда-то, сейчас кажется, что в другой жизни, она вернулась сюда, словно паря на крыльях, как птица, полная надежд. Её сердце разрывалось от счастья в груди и предвкушения встречи с матушкой, пока внешне она всеми силами держала себя в руках и оставалась спокойной. В конце концов, разумом ей было ещё и страшно: прошло столько лет, и да, она готова простить, она невыносимо соскучилась, и… Нет, она не была рада, что мама оказалась в темнице, но у неё теперь был этот момент, когда она знала, что мама ждёт её. Она нужна ей. Но если матушка не захочет услышать её боль и гнев, что стояли между ними все эти годы, то всё, все её надежды рухнут, и всё закончится. «Матушка услышит нас». Как ответило ей тогда сердце. Оно абсолютно не сомневалось. Хм, но если бы всё было так просто. И вот в такие моменты особенно важно, как всё начнётся. Первый шаг. И когда она его сделала, первым человеком, которого она увидела, был Бюльбюль. Он улыбался как будто из прошлого, и это словно сбросило с её души камень. «Всё будет хорошо, да, непросто, но хорошо». Она поверила, открылась своему сердцу. — Госпожа… Хюмашах встряхнула головой, возвращаясь в реальность. А сейчас её встречают чужие люди. Собственно, справедливо, ничего хорошего её в жизни и не ждёт. И, посмотрев на протянутую руку, Хюмашах не сжала её, самостоятельно выходя из кареты. Она вошла во дворец, прошла по его коридорам. Комнаты Эмира эфенди находились дальше. Стоило пройти ещё мимо нескольких дверей, как в нос ударил аромат пряностей и трав, перебивающий все остальные запахи дворца. — Госпожа? Вы? — удивился старый лекарь. Он выглядел усталым. — Эмир эфенди, помогите мне, — тихо проговорила Хюмашах сквозь слёзы, чувствуя, как внутри всё опускается. — Госпожа, я… — Будто чувствуя свою вину за то, что не может помочь, лекарь замолчал и посмотрел на Хюмашах с сочувствием. — Сделал всё, что мог. Лекарства у вас есть. Я говорил с лекарями Старого дворца. Они знают, что делать. Облокотившись на стол, Хюмашах закрыла глаза. — Простите, госпожа. Но это всё, что я могу вам сказать сейчас. — Сколько… — едва выдавила из себя Хюмашах и сразу оборвала себя. — Нет! Не надо… Я не хочу знать! — Простите, что я не могу помочь, госпожа. — Это не ваша вина, эфенди, — осевшим голосом, едва сдерживая слезы, произнесла Хюмашах. — Во всём виновата я. Дайте мне обезболивающее, я не знаю, что-нибудь! Я не могу больше смотреть, как матушка страдает. Если покой — единственное, что я могу ей ещё подарить, я его подарю. — Подожди, я приготовлю для Сафие Султан кое-что. Это должно будет облегчить её состояние, но, помните, что это будет временно… Эмир эфенди замолчал, посмотрев за спину Хюмашах, а затем склонил голову. — Паша. Я ждал вас. Прошу, подождите немного, я должен сделать кое-что для госпожи. — Не торопитесь, Эмир эфенди, — раздался тихий голос, и Хюмашах почувствовала, как по спине прошла волна холода. Меньше всего сейчас она хотела видеть этого человека. Она резко обернулась, сжав кулаки, а её взгляд горел яростью. Но почти сразу она невольно смягчилась и нахмурилась, увидев на лице бывшего мужа следы избиения. — Госпожа, — склонил голову Зюльфикяр. — И что же с тобой случилось? — спокойно задала она вопрос. — Да… — Зюльфикяр невольно потянулся к шее, поправляя воротник, где ещё оставался след от удавки. — «Встретился с твоей сестрой», — изначально хотел сказать он, но замолчал. — «Спокойно, именно спокойно», — зазвучал голос внутри него. — «А никак, когда ты пришёл раненый в свой дом, и она всю ночь, была рядом с тобой. Ухаживала, утром разбудила крепким поцелуем: «Слава Аллаху, наконец-то ты проснулся». Нет у тебя больше дома. Теперь, давай, расскажешь правду?» — Зюльфикяр поднял глаза на Хюмашах, замечая, что она была без короны и украшений. — «Тебе же плевать. И нет никакого дела, что боль разрывает её. Уничтожает. Ты никак не думаешь об этом, не можешь даже осознать. Твоя жизнь продолжается, и максимум тебе жаль, что тебя никто не встречает по вечерам, и приходится снова жить одному, как в старые времена, а ты от них отвык…» — звучал голос Михримах в его голове. — «Ой, да, оказывается, Михримах Султан была права. Ты жалеешь только об этом и себя», — продолжал колоть мужчину внутренний голос. — Я встретил… — Проговорил он. — «И что ты сделаешь, Зюльфикяр?! Нажалуешься Хюмашах, как я, такая плохая, тебя обижаю? Это ты можешь, это твоё любимое, ну и тогда-то ты прав, это так по-мужски и по-воински…» Шпана на улице напала, госпожа. — Сочувствую. Уверена, Эмир эфенди поставит тебя на ноги. Что? — ответила Хюмашах на вопросительный взгляд мужчины. — Я хочу, чтобы ты исчез из моей жизни, между нами всё кончено, а не из жизни вообще. Я… Всё было бы проще… — Сглотнув, Хюмашах посмотрела вокруг. — Здесь, в этом месте, будь я другой, но я такая, какая есть, я не безжалостное чудовище. Я просто не могу им быть, — говорила Хюмашах сквозь слёзы, смотря на бывшего мужа. — Я всегда искренне хотела подарить своим близким свои любовь, доверие, терпение. Это было внутри меня, и я дарила. Всё просто. Мне нравилось и ещё даже нравится… Видеть, как мои любимые люди начинали светиться радостью, улыбаться, и я сама тогда чувствовала тепло внутри себя. Оно возвращалось мне… — Хюмашах усмехнулась. — Правда, сейчас я не могу ничего подарить Фатьме и Михримах. Я срываюсь на них, хотя они вообще ни в чём не виноваты. Впервые в жизни я… Чувствую, что им будет лучше не оказываться рядом со мной. Я кричу на них и чувствую, как у меня внутри всё разрывается, потому что я не хочу кричать на своих сестрёнок, но я не могу сдержать этот холод, а не тепло, эту темноту, появившуюся внутри меня. Я не знаю этого человека, что словно оказывается на моём месте в эти минуты. Кто это? Кто я? И порой, я раньше этого не замечала, я, оказывается, дарила так много, что мои близкие начинали считать это должным и естественным. — Хюмашах посмотрела на Зюльфикяра так, что он сглотнул. — Убьём её семью её руками. Она всё равно ничего не сделает, да, Зюльфикяр? Ты так думал? Что ж, мои близкие часто правы… Я прощаю, потому что просто не могу без близких. И ты прав, я ничего тебе не сделаю, но я и не буду жить с тобой. Это моё решение, Зюльфикяр, и ты его услышал. — Госпожа, ваше лекарство, — сказал вернувшийся Эмир эфенди. — Как его принимать? — спросила Хюмашах, бережно беря в руки бумажный сверток с названием лекарства. — Я всё написал. Только, госпожа, не вспыхивайте надеждой. Поверьте мне, дальше так будет только сложнее и больнее. Это лекарство — обычно самая крайняя и последняя мера, поэтому постарайтесь всё же им не злоупотреблять. Я навещу Сафие Султан завтра, ближе к вечеру. — Спасибо, Эмир эфенди, — сказала Хюмашах, укладывая свёрток и игнорируя взгляд на себя бывшего мужа. Хюмашах развернулась к выходу, намереваясь быстро уйти. Только Зюльфикяр стоял в дверном проходе, не позволяя ей выйти, чтобы его не задеть. Наступила тишина. — Я пойду займусь вашей мазью, паша, — чувствуя повисшее в воздухе напряжение, сказал Эмир эфенди, удаляясь. Наконец Хюмашах уверенно посмотрела на бывшего мужа. — Ты мешаешь мне пройти, Зюльфикяр. — Знаю… — ответил мужчина. — Дай мне пройти! — резко оборвала его Хюмашах. — Меня ждёт матушка. Она умирает, если ты не забыл! У меня мало времени, и я не могу тратить его на тебя! Я больше и не хочу этого! — Хюмашах… И золотоволосая госпожа вздрогнула, услышав своё имя. Это словно на миг вернуло её в прошлое, в которое нет возврата. — Мы ведь были счастливы, и были бы по-прежнему, если бы не все эти мечты о троне твоей матери… — Не смей трогать мою мать! — Но зачем это всё было нужно, Хюмашах? Вспышка ярости закончилась, и Хюмашах на мгновение отвела заплаканный взгляд. Слёзы текли по её щекам. — Я уже отвечала тебе на этот вопрос. Потому что мой брат был таким же шехзаде. Более того, он был лучшим, — Хюмашах сглотнула. — Это я мечтала увидеть его на троне. Сильного, храброго. Как давно, сколько лет уже у моей страны, моей Династии не было такого правителя? Я верила, что Искандер принесёт благо стране, поможет мне остановить текущую кровь. Я поверила, что в этом поможешь мне и ты. — Опустив голову, Хюмашах покачала головой. — Моя роковая ошибка… А к тому же разве можно всю жизнь прятаться, Зюльфикяр? А снова и снова расставаться с братом? Я не хотела этого, он не хотел быть вдали от нас. Это наши желания, и перестань абсолютно всё сводить к матушке. Искандер — мой брат, я была его сестрой. И мама… Мы — семья. От этого нельзя просто отказаться, Зюльфикяр. Это просто только у тебя. И мы боролись друг за друга. Тебе, человеку без корней, который их не помнит, это особенно сложно понять, да? Зюльфикяр потерянно молчал. — Жаль, я забыла, что с вами делают в твоём корпусе. Вырывают эти корни. Я ведь всё же не дурочка в сказочном мире, я знала об этом, но я была такой наивной, когда поверила, что смогу подарить тебе их снова. Что со мной ты их обретёшь. Захочешь обрести, ты, собственно, и захотел, но только вот в этом счастье я упустила, что человек без корней не меняется. И янычар останется янычаром. Теперь я плачу за свои наивность и ошибку. — Я выполнил приказ Султана Ахмеда, даже если и поздно. Я поступил правильно. — Что ж, если ты так считаешь и, по-твоему мнению, я заслужила потерять брата и стать убийцей матери, то пусть. — Сказала Хюмашах абсолютно уставшим голосом. — Мне уже всё равно. Но, Зюльфикяр, ты ведь мог просто расстаться со мной. — Это… Это было совсем непросто, Хюмашах. Сквозь слёзы Хюмашах усмехнулась. — Конечно, верно, уничтожить мою жизнь оказалось куда легче для тебя. В этом и смысл. А должно было быть как-то наоборот, Зюльфикяр, разве нет? Когда человек говорит о любви? А ты ведь обещал мне её каждый раз, когда смотрел на меня. И я верила ей. Да, ты мне её подарил. И я её тебе подарила. Мы были счастливы, ты прав. Я не говорю, что я абсолютно всё сделала правильно за эти годы, но я не разрушала твою жизнь, Зюльфикяр, а ты мою превратил в руины и в вечный ад из боли и вины. Почему? За что? Только не говори, что у тебя не было выбора, а так ты не хотел причинять мне эту боль. Выбор остаётся всегда, и если бы ты не хотел причинять мне эту боль, то ты бы мне её не причинил. Ты бы со мной расстался. — Хюмашах выдохнула. — Или я должна была расстаться с тобой. Да, должна была, но, видишь ли, я как раз не смогла, как ты через мою, просто переступить через твою голову, через наши годы, наш брак, мне нужно было ещё раз убедиться, что всё кончено, но в этот ключевой для меня момент ты мне и солгал, а я очень хотела тебе поверить. И это моя вина, которую я никогда не искуплю перед своей семьёй. Ты обманул, потому что для тебя именно так всё складывалось легко и просто… Ты убьёшь моего брата и продолжишь жить со мной, а я буду ходить, как дурочка, летая в облаках, делясь с тобой, как я жду возвращения Искандера. И какое это счастье, Зюльфикяр? На обмане? На лжи, на моей крови? Ведь Искандер — мой брат! Я уже тоже задавала тебе вопрос: «А ты думал, у нас по-прежнему будет всё хорошо? Искандер — мой брат. Из-за тебя я потеряю своего брата». — Хюмашах усмехнулась снова. — Конечно, ты был бы во всём этом счастлив, я даже не сомневаюсь, но это не мой мир, Зюльфикяр. И спасибо судьбе за то единственное в этом кошмаре и ужасе, что ты не смог втянуть меня в эту грязь. На несколько минут воцарилась тишина. — Хюмашах… — снова начал бывший янычар. — Хватит, Зюльфикяр. Отпусти меня хотя бы сейчас. У нас разные дороги, и мы должны были разойтись по ним уже давно. Ты забрал у меня всё, всю мою жизнь, то единственное, в чём я всегда искала спасение — мою семью. Я впустила тебя сюда, в свой мир, поверила, открыла своё сердце, и это больнее всего. Я же и ударила в своих родных, ты знал, как я их люблю, знал, что я не отступлю от них, и ты своим обманом, не сказав мне правду, заставил меня в них ударить: в матушку, в брата. И как мне жить с этим? Ты не ответишь, потому что тебе всё равно. Когда ты был мне нужен, особенно нужен, я была уязвима, ты каждый раз оставлял меня. Я находила тебе оправдания, любя, и это привело меня в ад, теперь я избавилась от своих надежд и сладких иллюзий, я вижу реальность такой, какая она есть. И я не собираюсь больше жить в ожидании очередного удара от тебя. У тебя всегда будет причина… Ты её найдёшь. Я буду умирать, а ты в этот миг понадобишься Кёсем и побежишь к ней. Я не хочу больше жить в этом, Зюльфикяр! Всё, хватит. И эта правда, эта реальность — главная причина, почему всё между нами кончено, а не моя мама! Нет больше нас, нет больше меня, нет больше «счастливой госпожи». Нет, Зюльфикяр, нет. Опустив голову, бывший янычар отступил, Хюмашах вышла из комнаты лекаря. — Но, может быть, когда-нибудь ты сможешь простить меня, Хюмашах, — тихо прошептал мужчина уже в пустоту. Так же быстро Хюмашах вернулась в Старый дворец. Он встретил её тишиной, которая всегда была свойственна этому месту. Старый дворец — обитель потерь и скорби, где люди оставались один на один со своей болью. Хюмашах, погружённая в свои мысли, нахмурилась. Поэтому она всегда стремилась, чтобы матушка не оставалась здесь надолго одна, чтобы она знала, чувствовала: «Я здесь, мамочка, я рядом». Позже матушку стал навещать и Искандер. И раньше эта горькая тишина этого места никогда не была настолько давящей, вязкой, какой она чувствовала её сейчас. — На самом деле Хюмашах Султан — хороший человек… Внезапно Хюмашах замерла, услышав своё имя и тихие голоса, доносящиеся из покоев. — Как-то я возвращалась из прачечной с большой кучей белья, споткнулась и уронила всё. Так она подошла, помогла мне подняться. Совершенно без высокомерия, так вот просто. Я была в шоке. — Это так. Действительно, её единственный недостаток — её мать, — раздался другой голос. — Тебе очень повезло, что ты не рухнула на глазах Сафие Султан, уже бы отправилась в темницу. Если бы госпожа не была дочерью этой ведьмы, было бы прекрасно! Свёрток с лекарством невольно выскользнул из рук Хюмашах, глухо ударившись о камень пола. И она сжала кулаки изо всех сил. Гнев разгорался в её груди. — Ты что?! — испуганно проговорил первый голос. — Нельзя о госпоже так неуважительно говорить! Другой голос рассмеялся. — Да ладно тебе бояться, не сегодня завтра эта старая ведьма умрёт, Кёсем Султан показала ей её место. Я рада, что помогла в этом, рассказав правду. Так Сафие Султан и надо за все её интриги. Когда-то я служила калфой во дворце и была на хорошем счету, позже я могла замуж выйти, обрести семью, но наша великая госпожа подставила меня, обвинив в своём преступлении, она приказала мне вылить яд на подушку одной девушке, у меня не было никакого выбора, а она отправила меня сюда доживать свой век в одиночестве. И она заслужила уйти так же… — Рядом с госпожой её дети… Раздался смешок. Хюмашах сдерживалась из последних сил, тяжело дыша. Внутренний голос отчаянно кричал: «Не слушай их, не слушай. Это просто глупости. Они говорят обычные глупости. А нам нужно вернуться к матушке…» — Да… На самом деле Хюмашах Султан — молодец. Вернулась в столицу, отправила свою мать сюда и вышла замуж. И жила как хотела, получив свободу от своей стервы-матери. Хорошая дочь, долг выполнила, и мать здесь, не может больше вмешиваться в её жизнь, — снова смешок. — Могущественная Сафие Султан обязана тебе, своей дочери, свободой, а может быть, и жизнью. Она уязвима, слаба. И зависит от тебя. Это стало последней каплей. Гнев перешёл в ярость. Не помня себя, Хюмашах направилась вперёд. — Хватит, перестань так говорить, — произнёс молодой голос. — Я могу говорить всё, что хочу. И кто что мне сделает? — Я здесь и сейчас уничтожу тебя! — Раздался голос из темноты вместе с грохотом резко распахнутых дверей. И девушки, одна более молодая и юная, другая — в возрасте, сидящие на диване, резко подскочили, склонив головы. — Повтори, что ты сейчас говорила! — Голос Хюмашах был тихим, осипшим и дрожал от едва сдерживаемой ярости. Она медленно приблизилась к служанке. — Повтори, что ты сказала, глядя мне в глаза. Что ты молчишь?! Лишилась своего языка?! Сжавшись от страха, служанка потерянно сглотнула. Смотря на неё, молодая девушка рядом сделала небольшой шаг вперёд. — Госпожа… Простите нас. Мы сожалеем, мы позволили себе непозволительное. Но мы просто болтали, это только слова, глупости. Пожалуйста, простите нас. Но Хюмашах не обратила на неё никакого внимания. — Смотри мне в глаза! — Сжав руки служанки, Хюмашах раскрыла их и встряхнула её изо всех сил. — Пусть умрёт, да? — Говорила Хюмашах сквозь стиснутые зубы. — Как ты смеешь говорить так?! Кем ты себя возомнила? Ты — подлая трусливая дрянь! — Резкий звук пощёчины раздался в гостиной, и только мёртвая хватка Хюмашах не дала служанке упасть. Она ничего не видела, не слышала, не замечала ни слёз, ни горящей щеки, и уже в следующий миг её пальцы сомкнулись на шее служанки. Это была просто чистая, неконтролируемая ярость. А ещё вся её боль, страхи за эти дни и слёзы. — Что… Что ты знаешь обо мне?! Чтобы говорить и утверждать то, что ты сказала! Обо мне, о матушке. Что я бросила её здесь! Использовала, и мне это было выгодно! Как ты посмела сказать подобную грязь и ложь?! Кто ты такая?! Что ты знаешь?! НИЧЕГО! Ты ничего не знаешь!!! Ни о матушке, ни обо мне!!! Я ЛЮБЛЮ МАТУШКУ! Я ЕЁ ЛЮБЛЮ! ТЕБЕ ЯСНО?!! — Госпожа… — прохрипела служанка полузадушенным голосом, пока вторая девушка в ужасе выбежала из покоев. — Госпожа… Госпожа… — хатун задыхалась. Молодая девушка слепо мчалась по тёмному коридору, пока внезапно не столкнулась с Фатьмой, которая выходила из своих покоев, направляясь к матери. — Осторожнее, куда ты так бежишь? — вежливо спросила она. — Госпожа! Слава Аллаху, госпожа! — задыхаясь, прошептала девушка. — Помогите… Хюмашах Султан… Она… Она сейчас убьёт Кумру хатун. — Что?! Что ты говоришь такое?! — Госпожа, пожалуйста, помогите! Там, вон те покои… Фатьма бросилась туда, куда указала служанка, к открытым дверям и замерла на пороге комнат, ужасаясь увиденной картине. Хюмашах… Её любимая, прекрасная сестра с нежным, любящим сердцем здесь и сейчас действительно душила человека. Даже если эта хатун этого заслужила, а Фатьма не сомневалась, что это так, и она сделала или сказала что-то очень плохое, но Хюмашах, которая только рассталась с Зюльфикяром, который и устроил им весь этот кошмар, совершенно не была сейчас собой. — Хюмашах! Остановись! Не надо, отпусти её. — Подойдя, Фатьма осторожно дотронулась до плеча сестры, чувствуя, как она сразу дёрнулась и скинула её руку. Служанка упала на колени, стараясь восстановить дыхание, а Хюмашах резко обернулась, вскидывая руку, готовая защищаться, встретить любую опасность лицом к лицу или даже уничтожить того, кто посмел до неё дотронуться и помешать, но уже видя, что её рука приближается к лицу родной сестры… Хюмашах сделала всё, чтобы остановить себя, расслабить руку и смягчить своё движение, к собственному ужасу осознавая, что она не успевает сделать это полностью и до конца. Мгновение — Фатьма рефлекторно отклонилась назад и сразу же бережно прижала Хюмашах к себе. — Всё хорошо, всё хорошо, — прошептала она. — Прошу, успокойся, всё хорошо. Но Хюмашах тут же отстранилась и резко отшатнулась от сестры, отходя к окну, бросая взгляд и на хатун, которая всё ещё была на полу. — Не трогай меня! Накатила слабость, Хюмашах затрясло. Она посмотрела на свои руки. Всё случилось так быстро, что хотелось поверить, будто это ей только привиделось. Но нет, она знала правду. Она была готова убить человека, чуть этого не сделала и почти ударила родную сестру, пусть даже не со зла по отношению к ней. Хюмашах подняла глаза на Фатьму, по её щекам текли слёзы. — Я… Я ничего тебе не сделаю… Сестрёнка… — дрожащим голосом проговорила она. — Я знаю, Хюмашах, знаю. Всё хорошо, — тихо сказала Фатьма, делая шаг вперёд. — Нет, не подходи сейчас, не надо. — Хорошо, хорошо, я здесь. Всё хорошо, — подтвердила ещё раз Фатьма. — Успокойся. Взгляд Хюмашах упал на открытые двери за спиной сестры, смотря на них, она по-прежнему дрожала всем телом. — Ты в порядке? — спросила она с ужасом в голосе. Она боялась, что всё же могла и как-то задела родную сестру. — Да, я в порядке. И, на мгновение закрыв глаза, как выдохнув, Хюмашах быстрым шагом вышла из покоев. К матушке. Как можно скорее. Сейчас же. Ей нужно обнять её. Фатьма посмотрела сестре вслед. Затем подошла к столику, на котором стоял графин, налила воду в стакан и, пройдя, опустилась на корточки, протянув его хатун, остающейся на полу. Но отдала его ей не сразу, внимательно смотря служанке в глаза. — Лекарь осмотрит тебя и сделает всё необходимое. Мне всё равно, что ты говорила. Скорее, в том числе ты рассуждала о том, как в этом дворце плохо жить и как несправедлива к тебе судьба, в отличии от моей матери. Но если о том, что в этой комнате случилось, кто-нибудь узнает, начнёт об этом говорить и обсуждать, я обещаю тебе, что ты не останешься даже здесь, а будешь и станешь жить на улице! Ты поняла меня? Хатун кивнула, и Фатьма разжала свою руку, давая ей попить. — А тебе понятно? — госпожа посмотрела на молодую девушку, которая только вошла в покои. — Да, госпожа. — Очень хорошо, что мы поняли друг друга, — и, поднявшись, Фатьма вышла из покоев. Она увидела Хюмашах сразу же. Спрятав лицо в ладони, та стояла на коленях и плакала. Её плечи сотрясались от надрывных рыданий, и сестра что-то шептала. Фатьма приблизилась. — Я должна была помочь матушке, я должна была… Привезти ей лекарство… Я должна была… И опять случилось это, я… — с губ Хюмашах сорвался тяжёлый стон. Фатьма нахмурилась, замечая у ног сестры лежащий свёрток. Она медленно подошла и опустилась рядом с ней. Заплаканный, загнанный, уничтоженный взгляд поднялся на неё. Фатьма прижала сестру к себе. Хюмашах не сопротивлялась, с полным доверием принимая эти объятия. И Фатьма прикрыла глаза, чувствуя облегчение, и ещё сильнее прижала сестру к себе. — Эта хатун оскорбила матушку, они смеялись, она оскорбила меня… — Не надо, Хюмашах, я знаю, что ты бы никогда не потеряла контроль, если бы они не сказали что-то очень и очень плохое. Мне этого достаточно. А к тому же ты очень устала сейчас. — Сестрёнка… Фатьма… Если матушка не очнётся… Я сойду с ума. — Хюмашах покачала головой, закашлявшись. — Я не выдержу этого, — продолжала тихо говорить она сквозь всхлипы. — Мне нужно… Мне нужно ей так много ещё сказать. О, Аллах, я даже не помню, что последнее я ей сказала. Потому что откуда я могла знать, что это последний раз? Я поцеловала матушку, это помню, и спокойно ушла на улицу, чтобы поиграть с детьми. Но что я сказала ей? Не помню, совершенно не помню… Темнота. Продолжая обнимать Хюмашах, Фатьма молчала, чувствуя на своих щёках появившиеся слёзы. А что она могла сказать? Банальное «всё будет хорошо, и ты обязательно ещё поговоришь с матушкой»? Но откуда она могла знать, что это точно будет так?! А эта пустая надежда, которая и так жгла сердце её сестры, не оправдавшись, причинила бы только ещё более сильную боль. Так прошло ещё несколько минут, а затем, освободив левую руку, Фатьма потянулась к свёртку, осматривая его. Ещё через мгновение она осторожно отстранилась от Хюмашах и, взяв свёрток в руки, достала из него флакон с тёмной, зеленоватой жидкостью и посмотрела на Хюмашах, которая продолжала плакать. «О, Аллах, она так измучена и напугана, так винит себя, что даже не стала осматривать и проверять этот свёрток». — Он целый, Хюмашах, — проговорила Фатьма вслух. — Всё хорошо. — Что? — спросила Хюмашах, поднимая голову от ладоней. — Флакон не разбился, лекарство полное, целое, — тихо ответила Фатьма, показывая Хюмашах флакончик. Затем она уверенно вложила его в дрожащую руку сестры, видя, как она сжала его. — Матушка… — прошептала Хюмашах и, смахнув слёзы, резко поднялась на ноги, уходя. Фатьма выдохнула, провожая сестру взглядом, и снова прикрыла глаза. — «Матушка», — безмолвно произнесла она. — «Вернитесь к нам. Вы нам очень нужны. И вы не можете уйти в день рождения Хюмашах, мама». Фатьма задумалась. Да, она помнила, какой сегодня день, но как-то совсем было не до поздравлений, к тому же она чувствовала сердцем, что Хюмашах не хотела никаких слов и без сегодняшних событий. Госпожа поднялась. Сейчас нужно действовать. — «Нужно отправить лекаря к хатун и предупредить его, чтобы молчал». Вернувшись в покои матери, Хюмашах скинула плащ, отдала флакон Бюльбюлю и велела дать Валиде лекарство, пока сама она внимательно наблюдала за ним. Закончив, ага поднял тревожный взгляд на госпожу. Она никак не могла унять дрожь. — Госпожа, — тихо прошептал он. — Уйди. Оставь меня одну с матушкой, Бюльбюль. — Конечно, госпожа, — склонил голову слуга и бесшумно удалился. Подойдя к постели, Хюмашах поправила плед и погладила маму по волосам. Она видела, что лекарство всё же притупило боль, и сейчас матушке стало лучше. Она, казалось, просто отдыхала и спокойно спала, если бы не грудь, которая вздымалась всё ещё тяжело. Хюмашах опустилась на колени и, сжав руку матери, прижала её к своему лицу, целуя. — Простите меня… Мама… Простите… — тихо шептала она сквозь слёзы. — Матушка… Я знаю, что прошу у вас то, что за пределами ваших физических сил. Вам больно, и я знаю, как вы устали. Но, пожалуйста, не оставляйте меня, вернитесь ко мне. Прошу, мамочка, услышьте меня. Дрожь не унималась. Хюмашах чувствовала себя абсолютно вымотанной, и ей хотелось одного — прижаться к матери, как в детстве. Она поднялась и легла на кровать, обняла мать и, по-детски свернувшись калачиком, прижалась к ней изо всех сил. Её глаза сразу стали закрываться. Согреваясь, Хюмашах начала проваливаться в тревожный сон… Сафие Султан стояла у кромки воды, где мягкая прибрежная трава касалась зеркальной поверхности озера, что переливалась в лучах закатного солнца. Вдалеке, в дымке, виднелись серые пики Проклятых гор, что на закате окрашивались в фиолетовый цвет. Они возвышались, словно древние стражи озера Шкодер, и выглядели устрашающе, но не для неё. Это были природные стены её родного дома. Здесь не было ни давящих стен Топкапы, где за каждым углом могла таиться угроза, опасность, ни тяжести короны и её статуса. Лёгкий ветерок, пахнущий горными травами, едва касался её распущенных волос, словно играя ими. Присев, Сафие опустила руку в тёплую воду и задумалась. Вода здесь была другой — пресной, сладкой. Такой разительный контраст с солёным Босфором и теми слезами, что текли в султанском дворце. Она зачерпнула горсть тёплой от солнца гальки — мелкой, гладкой. Тишину и покой нарушил низкий, гортанный клёкот. Сафие улыбнулась. Пеликан, хранитель этих вод. Птицы, отдающие себя без остатка… Как она должна отдать. Сафие смотрела, как мелкие камни со стуком просачиваются сквозь её пальцы, падая обратно в воду. — Здесь очень спокойно, Мурад, — произнесла она, не оборачиваясь, чувствуя любимого за спиной. — Нет боли. Но… Мурад привлёк Сафие к себе, обнял и наклонился, чтобы поцеловать её в губы. — Ты чувствуешь, что тебе нужно вернуться, дорогая? Расслабляясь в объятиях любимого, Сафие грустно улыбнулась. — Древняя легенда этих мест гласит, что пеликан разрывает свою грудь, чтобы накормить птенцов своей кровью, если нет еды. Я, как эта птица разорвала грудь и вырвала своё сердце, чтобы стать защитой для наших детей. — Какая красивая легенда, и действительно очень подходит тебе, любимая, — отстранившись, Мурад наклонился, чтобы сорвать цветок с зеркальной глади озера. — Хюмашах зовёт меня. Мурад улыбнулся, протягивая Сафие водяную белую лилию. — Наша золотоволосая принцесса всегда была твоей, маминой дочкой. — Это так… — Сафие трепетно взяла цветок в ладонь и поднесла его к лицу, закрывая глаза и вдыхая слегка сладковатый запах свежести и чистоты. На мгновение она словно вернулась в детство. — И она всегда любила розы, совершенно не боясь их шипов. Эти цветы — визитная карточка этого озера. — Сафие снова поднесла лилию к лицу. — Я ещё маленькой девочкой помню огромные поля белых и желтых кувшинок, словно ковры на водной глади. — Прости, что никогда не дарил их тебе, а Хюмашах всегда безусловно любила тебя. Ты стала розой дворца Топкапы, но она как никто видела чистоту и свет этой лилии, оставшуюся в твоём сердце. Она и есть этот свет. Твой свет. Так ты его сохранила. Не я был в этом тебе помощником и защитником. Мурад наклонился и снова поцеловал Сафие. Этот поцелуй был таким лёгким, нежным. — Ты просишь прощения? — Я так много обрёл благодаря нашей встречи, Сафие, но именно здесь я осознал, как одновременно много она забрала у тебя. Сафие с грустью посмотрела на цветок в своих руках. — Нельзя противостоять своей судьбе. Наверное, мне было суждено потерять в себе Софию, чтобы стать Сафие Султан и обрести бесценное — наших детей. Я не могу обманывать себя. Я искренне была счастлива в своей жизни. Возможно, — Сафие посмотрела на водную гладь озера, — здесь я была бы ещё более счастливой. Но нельзя в жизни получить всё, и какой смысл жалеть о несбыточном? Я приняла свою судьбу, я ни о чём не жалею. — Сафие нахмурилась. — Кроме… — Кроме? Сафие сглотнула тяжёлый ком в горле. — Когда ты первый раз остановил, вернул меня… Мы ведь должны были умереть в том сарае… — Наши сын и дочь спасли тебя. — А если бы я не вернулась, что тогда? Наш сын мог бы быть сейчас жив? Может быть, Зюльфикяр смог бы отпустить его? Ведь без нашего слова, статуса Валиде Султан, наш сын — просто Искандер, а не шехзаде. Ему не поверили бы. Он… — Голос Сафие дрогнул. — Смог бы просто жить. — А может быть, и нет… — Спокойно ответил Мурад. — И он бы всё равно поступил так, как поступил, потому что уже давно решил, что Искандер его враг. Просто не сразу мог себе в этом признаться, нужно было себя оправдать, чтобы успокоить внезапную совесть. И он нашёл причину, и оправдал свои действия. Ты не видела, а я видел его сны, Сафие. Я знаю, о чём он думал. К сожалению, мы здесь не всегда и часто не можем говорить и рассказывать о подобном. — Но ты мог меня вернуть! Внезапно спокойную тишину этого места разорвал глухой, ритмичный гул. Тук-тук. Тук-тук. Звук доносился откуда-то сверху. — Слышишь? Это стук сердце нашей дочери. Оно отмаливает тебя. Как тогда, как сейчас. Её любовь держит эту дверь открытой. Я только чуть помог вам. — Мамочка, вернитесь, услышьте меня… Сафие закрыла глаза, чувствуя, как сердце снова медленно, но сковывает боль. — Хюмашах бы справилась. Она — очень сильная. Я знаю, она сможет жить без меня. И Михримах, и Фатьма её поддержат. — Конечно, дорогая, у неё ведь твой характер. Она справится, — согласился Мурад, но его лицо стало печальным. — Она справляется, и верно, Фатьма и Михримах рядом с ней, я вижу это будущее, но я перестаю в нём видеть улыбку нашей дочери. И её тёплые, зелёно-карие глаза перестают светиться, они больше не радуются жизни, Сафие, понимаешь? Сафие сглотнула, сдерживая слёзы. — И я уже не смогу её от этого уберечь? — Верно, любимая. Линия судьбы идёт к своему финалу. — Но верни меня сейчас назад, Мурад! У Хюмашах ведь день рождения. Как же я уйду в такой день? — Прости… Но сейчас я уже не могу. Ты не можешь уйти, но у тебя и нет больше времени. В глазах Сафие не появилось ни страха, ни удивления. Она посмотрела на линию жизни на своей руке и снова прижала лилию к своему лицу. — Я знаю и готова, но похороны в день рождения? Разве после всей боли, которая есть сейчас и ещё будет, наша дочь заслуживает ещё этого? — Ты знаешь мой ответ, Сафие, — его голос был полон скорби, — но не я решаю в этом месте. Сафие опустилась на мягкую траву, смотря вдаль, смахивая слёзы. И Мурад сел рядом, снова обнимая её. — А где наш сын сейчас? Яхья, Искандер? Почему я не вижу его? Он не приходит… Мурад мягко улыбнулся, целуя Сафие в висок. — Ты помнишь, как назвала его. — Конечно, — ответила Сафие. — Он привык к имени — Александр... Искандер. — Я не знаю ответа, дорогая. Наверное, на это есть причины, но это место покоя учит терпению и не задавать вопросы. Тебе ответят, когда наступит нужный момент, в определённое время. — Верни, верни меня назад, Мурад. Наши дети ждут меня. Я не могу уйти сейчас! — Мне пора, любимая. — Что? Ты оставляешь меня одну? — Дальше только твой путь, дорогая… Только твой… — произнёс голос, когда фигура Мурада уже растворилась в воздухе. Подтянув ноги, Сафие опустила голову на колени, наблюдая, как вода ласково касается её стоп. В месте её покоя ей стало очень одиноко и тоскливо. Словно отвечая на её настроение, на озеро опустилась темнота. Стало прохладно и пасмурно. — Здравствуйте, госпожа, — неожиданно раздался голос рядом. Сафие подняла глаза. — Вы помните меня? — спросил мужчина с чёрной аккуратной бородой, в капюшоне, наброшенном на лицо. — Много лет назад вы спасли мне жизнь… Вас зовут — Курт. Что вы здесь делаете? — припомнила Сафие, она была искренне ошарашена. — Приятно, что вы помните. Я могу перемещаться по снам, когда это необходимо. — И вы всегда появляетесь из тени? Пришли снова спасти меня? — Возможно, и нет, госпожа, это невозможно. Но вы так просили… В вашем сердце есть одно острое желание. — И вы можете его исполнить? — Нет, это делаю не я, но я могу быть вашим проводником, — с этими словами Курт протянул Сафие небольшой пузырёк с тёмной, вязкой жидкостью. Она, внимательно осматривая, взяла его в руку. — Кто вы? — Разве это важно, госпожа? Друг, просто друг. Я помогаю, когда могу. Сафие нахмурилась. — Вы знаете, что всё это время, которое у вас появилось… — ответил Курт. — В этом месте, по ту сторону реальности Любовь бывает такой сентиментальной, что иногда она может сказать отступить даже Смерти. Берите, берите, госпожа, это ваш день. Дар, купленный сердцем вашей дочери. И вашей самоотверженной искренностью. — Вы видите то, что невозможно увидеть? — Что-то вроде этого, госпожа. Есть силы, вы ещё увидите их. Они — проводники здесь. А я их проводник в реальности. — Спасибо, — прошептала Сафие. — До свидания, госпожа, — ответил Курт, поднимаясь. — До свидания? Мы разве должны ещё увидеться в реальности? — Вообще-то нет, но кто знает, госпожа, кто знает… Меня ведь и здесь не должно было быть. Мне пора. А вам достаточно сделать глоток, помните об этом, госпожа… Курт исчез в порыве всё усиливающегося ветра. Мир её покоя как дрожал и рассыпался на тысячи осколков. Сафие открыла пузырёк, скривившись от неприятного запаха, а затем, выдохнув, сделала глубокий глоток. Темнота. Тяжесть собственного тела обрушилась на неё, как могильный камень. Невыносимая боль вернулась, но уже в следующее мгновение исчезла. И Сафие свободно и глубоко вздохнула. Она возвращалась в реальность и чувствовала теплую руку, что сжимала её ладонь, и тихое дыхание рядом. Сафие открыла глаза…