Воспоминания

1575 год… Их первый год в Топкапы. Ей — пять лет. Мехмеду — девять. Солнечное утро. Весна. Молодые зелёные листочки на деревьях во дворцовом саду трепетали под лёгким дуновением тёплого ветра, сбрасывая на землю чистые, хрустальные капельки утренней росы, что быстро высыхали под лучами восходящего солнца. На мягкой, словно бархатный зелёный ковёр, лужайке её брат с восторгом упражнялся с деревянным мечом, нападая на могучего стражника. А она и мама расположились на подушках у низкого столика в уютной беседке, мраморные колонны которой обвивали виноградные лозы. Летом гроздья темных спелых ягод будут нависать здесь отовсюду, наполняя воздух сладким ароматом, но пока здесь пахло лишь свежестью и пробуждающейся природой. Рядом шумел фонтан. И этот маленький, красивый уголок стал её любимым местом в этом дворце. Каменная дорожка к нему изгибалась вдоль огромных — особенно для её детского взгляда — кустов роз. Алые, белые, нежно-розовые, жёлтые — они окружали фонтан и наполняли сад своими ароматами с терпкими и сладкими нотками. Бутоны медленно раскрывались, разворачивая бархатистые лепестки в безмолвном приветствии солнцу. В глубине сада слышалось щебетание птиц, и иногда она замечала, как они перелетают с ветки на ветку, укрываясь в кронах деревьев. Время от времени бросая полные гордости взгляды на брата, она любовалась матушкой. Её мама такая красивая! Солнечные лучики переливались в её золотистых волосах, и Хюмашах с улыбкой взглянула на свои локоны — такие же, как у мамы. Она смотрела и повторяла это снова и снова, и каждый раз это вызывало в ней самую настоящую и искреннюю, восторженную радость! С книгой в руках матушка была сейчас сосредоточена и погружена в историю. Но её мама никогда и ничего не упускала, и Хюмашах замечала, как внимательный взгляд Сафие то и дело обращается к Мехмеду, и на её губах расцветает тёплая полуулыбка. Вдруг на мраморные ступени беседки легла могучая тень. Хюмашах подняла голову, закрываясь ладошкой от солнца, и улыбнулась. Отец пришёл. С тёплой улыбкой он наклонился, обнял её и нежно поцеловал в щёку, а затем подошёл к матушке. Она что-то спросила у него. — Как увидел тебя и наше солнышко сразу стало легче, — ответил отец, склоняясь к матушке и что-то шепча ей на ухо, вызывая на её лице сияющую улыбку. Затем он посмотрел на лужайку. — Сынок, не нужно убивать всю мою охрану! Кто же тогда меня, матушку и твою сестрёнку будет охранять? — спросил он с улыбкой, наблюдая, как сын «побеждает» своего противника, и ага, подыгрывая шехзаде, картинно падает на землю. Обернувшись к отцу, Мехмед гордо выпрямился и победно поднял свой деревянный меч над головой: — Я! Я буду тебя, матушку и Хюмашах охранять! Матушка и отец счастливо рассмеялись. И этот смех остался с ней с тех самых лет — звучанием в её сердце, словно перезвоном серебряных колокольчиков. — Да? А меня победишь? — отец направился к Мехмеду и легко подхватил его в свои сильные руки, подбрасывая сына в воздух, вызывая его смех. Она и мама остались вдвоём. И она поднялась, подошла к сидящей матушке и сильно обняла её, опуская голову ей на плечо. — Что случилось, моя прекрасная доченька? — матушка нежно поцеловала её в висок. — Тебя что-то расстроило? Хюмашах отстранилась, серьёзно посмотрела маме в глаза и отрицательно покачала головой. — Я, матушка… я… — говорила она со всей искренностью, на которую только было способно её сердце. — Я всегда буду рядом с вами, мамочка! Матушка улыбнулась, с любовью смотря на неё, и нежно провела рукой по её золотистым волосам, нежным поцелуем касаясь её щеки. — Иди ко мне, моё сокровище…

***

— Я была и есть дочь Сафие Султан. Ваши враги всегда будут моими врагами. Никто и никогда не заставит меня перейти на их сторону!.. Тёплый свет детства погас, словно задутая свеча. Солнечные лучи сменились холодным мраком, а сладкий аромат весны и роз — запахом сырого камня и плесени. Темница… Девичья башня. Она стояла напротив матери, которая с полной уязвимостью и беззащитностью раскрыла ей свои объятия, впервые за долгие четыре года… Где-то в глубине души всё ещё пытался звучать голос обиды… Та боль, что она пережила в Египте… И матушка отправила её туда! Но она смотрела в родные, прекрасные голубые глаза, и сердце в груди трепетало. Оно не чувствовало гнева. И она соскучилась! О, всемогущий Аллах, как же она соскучилась! Хюмашах рванулась вперёд, заключая Сафие в объятия. Она снова крепко обнимала матушку, но уже не маленькая девочка, а она выросла, взрослая, сильная госпожа. Прижала к себе так крепко, словно хотела вжать её в себя. Укрыть и никогда больше не отпускать. Хюмашах едва заметно улыбнулась и с закрытыми глазами тихонько покачала матушку, словно убаюкивая себя, свою оставшуюся боль, и её. Безмолвно говоря о своей любви. «Всё будет хорошо, матушка, теперь всё будет хорошо. Я здесь. Я приехала, я пришла. Я рядом». Она сдержала своё обещание. Матушка не была одна. И она освободила её… Но сейчас стены темницы вдруг задрожали. Глухой гул нарастал из-под земли. Хюмашах сильнее прижала Сафие к себе и видела, как дальняя стена за спиной матери пошла трещинами. Чуть отстраняясь, не отпуская руки матери, она подняла глаза вверх, и с ужасом видела, как по каменному своду темницы тоже расходятся во все стороны трещины. Миг, и камни начали один за другим срываться вниз, разбиваясь о пол, друг о друга. В воздух поднялись облака густой серой пыли. — Мама! — Хюмашах одним резким движением закрыла Валиде собой и опустилась на колени, чувствуя камни летящие на них, и как земля уходит из-под ног. — Как вы, матушка? Вы не ранены?! — Приподнимаясь, спросила Хюмашах, осматривая мать и помогая подняться ей. — Уходи! — крикнула Сафие, перекрывая гул разрушения. — Уходи отсюда, Хюмашах! Немедленно! — НЕТ! — Крикнула Хюмашах. — Я никуда не уйду! Гюрбюз ага! Открой дверь! Открой дверь! Кто-нибудь меня слышит?! — Уходи, доченька. Постарайся открыть дверь, тебе нужно выбраться отсюда. — Перестаньте, матушка, я сказала — нет. Я не оставлю вас здесь одну. И массивная железная дверь, запертая на засов, вдруг накренилась. Петли взвизгнули, не выдерживая давления перекошенных стен. — Щель, матушка! Это шанс, давайте, нам нужно выбраться отсюда. Пыль разъедала глаза, заставляя их беспрерывно слезиться, мешала дышать; потолок над головой всё больше натужно трещал. — Тебе нужно жить, Хюмашах! Сафие взяла Хюмашах за плечи. — Нет, матушка, нет! Вместе! Только вместе! — она сопротивлялась изо всех сил, но резко и с отчаянной силой Сафие толкнула дочь от себя. Хюмашах отлетела назад и, теряя равновесие, вывалилась в образовавшуюся щель, на холодный камень коридора. В ту же секунду раздался грохот, и когда пыль осела, Хюмашах видела перед собой только руины и дверь, заваленную камнями. Она бросилась к ней. — Мама! — сдирая кожу на руках, она откинула несколько камней в сторону, пробираясь к двери. — Откройте, откройте эту дверь! — Колотила она по железу. — МАМА! Тишина. Мёртвая тишина. Хюмашах медленно осела, сотрясаясь в рыданиях. Матушка осталась там, под завалами. Одна. Она не спасла её… Не смогла… Сафие продолжала приходить в себя. Острой, раздирающей всё внутри боли больше не было. В груди словно разливались тепло и тишина. Она чувствовала удивительный покой и медленно повернула голову направо. Хюмашах спала рядом, сжимая её руку у самого сердца, и, несмотря на это, ей снова снился кошмар: она всхлипывала, её губы подрагивали, словно с них вот-вот должен был сорваться крик или стон, но дочь запрещала себя кричать. Веки были припухшими и покрасневшими — она плакала не только сейчас, во сне, что не приносил ей облегчения, но и много прошедшим днём. Её дочь оставалась обеспокоенной, она совершенно не расслаблялась. Хюмашах спала в защитной позе, прижимая к себе ноги, словно всё ещё ожидала какого-то нападения. И одновременно она была такой уязвимой и хрупкой, беззащитной, как маленький, загнанный зверёк. Осторожно и с бесконечной нежностью Сафие коснулась тёплой, влажной щеки дочери, смахивая слезу, катившуюся из-под закрытых век. «Что же с её прекрасной доченькой сделали?» — пронеслось в её голове. Прикосновение. Мягкое, тёплое, бесконечно родное. Реальное. — «Что?» — Хюмашах вздрогнула. Она судорожно, со всхлипом втянула в себя воздух и резко открыла глаза. Сердце бешено колотилось. Перед глазами всё плыло, она смотрела перед собой невидящим взглядом, и только сильнее сжала руку матери, прижимая её к себе. — Тише, моя прекрасная доченька, тише, всё хорошо. Ты в безопасности, Хюмашах. — Мама? — выдохнула Хюмашах сорванным, сиплым голосом и вздрогнула, всё ещё не понимая, что происходит. Она спит? Матушка и её голос ей снятся? Сафие снова осторожно провела указательным пальцем по щеке дочери. «Но её прикосновение… такое реальное?» Хюмашах замерла, боясь, очень боясь этой вспыхнувшей надежды. — Матушка? — сглотнув, прошептала она и, наконец, сфокусировала взгляд. Тёплые голубые глаза мамы смотрели на неё — ясные, живые. — Просыпайся, моя прекрасная доченька, просыпайся. С днём рождения тебя! Сердце Хюмашах трепетно забилось, на глаза навернулись слёзы радости — она подскочила и изо всех сил прижала Валиде к себе. — Матушка, вы живы! Слава Аллаху, он услышал мои молитвы! — отстраняясь, Хюмашах быстрым взглядом осмотрела мать. — Как вы себя чувствуете? Всё хорошо? Правда? — Её голос продолжал дрожать. Сафие кивнула. — Я здесь, доченька. Рядом с тобой. Я вернулась. Со слезами облегчения и восторга Хюмашах снова прижала маму к себе. — Слава Аллаху… О, Всевышний, благодарю тебя… Слава Аллаху… — не переставая шептала она. Затем она отстранилась, снова осматривая мать, только теперь расцветая улыбкой. — Всё хорошо, Хюмашах, всё хорошо, — с нежностью сказала Сафие. — Какие у тебя планы на сегодня, доченька? — спросила она, возвращая дочь в реальность ещё больше. — Сегодня — твой день. — Я… — на мгновение Хюмашах замолчала. Она всё ещё была ошарашена, но продолжала улыбаться. — Я сделаю всё, что вы хотите, мама. Только будьте рядом со мной, — сказала она с выдохом и, сжав руку матери, поднесла её к своим губам, целуя. — Тогда Мы помним, что обещали тебе прогулку по городу, и Фатьма с Михримах и детьми составят нам компанию… Хюмашах, перестань плакать, моё сокровище… — проговорила Сафие, снова смахивая слёзы с глаз дочери. — Это от счастья, матушка! — ответила Хюмашах, сияя сквозь слёзы. — Конечно, я буду рада. Это самый лучший подарок, матушка! Сейчас, только дайте мне несколько минут… И она снова заключила Сафие в свои объятия, закрывая глаза. Неприятная волнительная дрожь в груди чуть поутихла, а желудок перестал мучительно сжиматься. Так прошло полминуты, минута… Две. Наконец, Хюмашах отстранилась. — Я хочу, чтобы вас лекарь осмотрел, матушка. А потом мы обойдём с вами хоть весь мир! Сафие улыбнулась. — Мы рады, что ты вернулась, моё сокровище. Но лекарь нам сейчас не нужен. — Но… — Хюмашах, с нами всё хорошо. И Мы уже устали от всех этих лекарей. — Матушка… Но я боюсь за вас. Ещё вчера я чуть вас не потеряла! Вдруг прогулка навредит вам?! — Всё будет хорошо, верь мне, доченька. Мы сейчас позовём твоих сестрёнок, позавтракаем и отправимся на прогулку по твоему любимому городу. Вечером мы вернёмся домой. И тогда — хорошо, Мы сдадимся лекарю, обещаем тебе. Хюмашах посмотрела в глаза Валиде, поколебалась несколько секунд и кивнула. — Хорошо, матушка, хорошо. — Ну же, доченька моя прекрасная, — Сафие, наклонив голову, нежно поцеловала Хюмашах в лоб. — В этот день Мы хотим видеть твою улыбку. И Хюмашах действительно улыбнулась. — Бюльбюль! — позвала она. — Наше солнце, наша радость, наш свет, наше счастье! — просиял вошедший ага, смотря на Сафие. — Вы очнулись! Вы снова с нами! — Бюльбюль, — тепло ответила Сафие. — Сообщи сестрёнкам, Бюльбюль, — вернула агу в реальность Хюмашах, пока он продолжал зачарованно любоваться Сафие. — Ой, конечно, госпожа! — встрепенулся ага. — Я сейчас же сообщу Фатьме и Михримах Султан эту благую и радостную весть! И через несколько минут в спальню ворвались Фатьма и Михримах. И на мгновение замерли у порога. Ещё вчера эти комнаты словно были поглощены темнотой, а сейчас снова сияли светом. Их мама полусидела на кровати, и её глаза смотрели на них с той самой теплотой и любовью, которую они боялись больше уже никогда не увидеть. А их сестра, сидя рядом и держа Валиде за руку, снова улыбалась той самой, настоящей и своей улыбкой… — Валиде! — голос Фатьмы сорвался. Она бросилась к кровати, упала на колени и, взяв свободную руку матери, поднесла её к своим губам, покрывая поцелуями. — О Аллах… Я думала… Я так боялась… — Тише, моя доченька, тише, — Сафие ласково провела рукой по волосам Фатьмы. — Не нужно больше слёз. Мы здесь. — Она перевела взгляд. — Михримах, доченька… Сдерживая слёзы, Михримах подошла к матери и с трепетом поцеловала её руку, прикладывая её ко лбу. А ещё через мгновение тишину комнаты нарушили звонкие голоса, и в спальню вихрем влетели дети. — Бабушка! — Мехмед и Айлин, забыв о правилах, сразу забрались на кровать, обнимая Сафие с двух сторон. — Вам лучше? Мы так испугались и волновались за вас с тётей! — Конечно, я здесь и с вами, — целуя мальчика и девочку в макушки, ответила Сафие. — С Нами всё хорошо. Как же Мы могли вас оставить, а тем более в такой день? — Сафие с мягкой улыбкой посмотрела на Хюмашах. — Ой, да! — спохватились дети. Мехмед и Айлин переползли к Хюмашах, обнимая её. — С днём рождения, тётя! Мы очень любим тебя! — Спасибо, мои хорошие, я тоже вас люблю, Айлин, Мехмед, — прижимая племянников к себе, ответила Хюмашах, и её глаза сияли. — Здоровья вам, бабушка, — тем временем пожелал Мурад, целуя руку Сафие. — И с днём рождения вас, тётя. — Спасибо, дорогой, — кивнула Хюмашах, тепло глядя на племянника. — Мы собирались позавтракать, а после — обещали Хюмашах прогулку по городу в качестве её подарка. Составите нам компанию? — спросила Сафие, глядя на своих близких. — Конечно, Валиде… — ответила Фатьма с улыбкой, вытирая последние слезы. — С радостью! Михримах кивнула. — Я схожу за маленькой Сафие. — Вот и прекрасно, — Сафие снова обвела дочерей и внуков взглядом, желая навсегда сохранить этот момент в памяти. — Бюльбюль, — обратилась она к верному слуге, который всё это время с умилением любовался этой семейной картиной. — Прикажи девушкам подавать завтрак. — Конечно, госпожа, как пожелаете! — просиял он, склонив голову. — А после пусть аги подготовят кареты. — Понял, госпожа.