Воспоминания

Проведя завтрак в компании родных и маленькой внучки, Сафие Султан, погружённая в свои мысли, неспешно брела по каменной дорожке внутреннего дворика Старого дворца, влажной после ночного дождя. Каждый шаг отдавался глухим стуком, а чёрно‑алый кафтан из тяжёлого бархата, украшенный мехом, тихо шуршал при движении. Пёстрая россыпь жёлтых, оранжевых, бордовых листьев кружилась в воздухе, словно в безмолвном танце. Сафие направлялась к карете с парой гнедых лошадей. Вздрогнув от резкого порыва промозглого ветра, она остановилась, плотнее укутываясь в меха, поправила платок, обрамляющий лицо, и подняла взгляд к серому, низко нависшему небу. В этот момент её сзади обняла подошедшая Хюмашах в оливково-зеленом плаще, отделанном мехом. — Что-то случилось, моя прекрасная доченька? — встревоженно спросила Сафие, гладя руки дочери. — Нет, матушка, просто хотела сказать вам ещё раз, что очень люблю вас, — Хюмашах поцеловала мать. — Не самая лучшая погода для прогулки сегодня, — проговорила она, смотря на серое небо. — Почему же, моё сокровище? Самое главное ведь, что мы все вместе сейчас, — тихо ответила Сафие, видя, как за спиной Хюмашах появились Фатьма в бордовом плаще, Михримах в наряде медного цвета и её внуки. Мурад в плотном кафтане цвета осенней травы, Мехмед в тёплой тёмно-синей накидке. А между ними, как маленький тёплый огонёк, шла Айлин в каштановом плаще. Глубокие голубые глаза внучки, так похожие на её, сияли любопытством и предвкушением приключения. — Конечно, матушка, — ответила Хюмашах с тёплой улыбкой, оглядываясь на сестёр. — Вы правы. Я очень счастлива сейчас. Просто… — Она снова прижала мать к себе и прошептала: — Я всё ещё боюсь поверить до конца, что вы здесь, рядом со мной. — Но я здесь, моя прекрасная доченька, здесь… — подтвердила Сафие. Мягко отстраняясь от Хюмашах, она нежно поцеловала её в лоб. — Сегодня твой день. Сафие обвела взглядом остановившихся рядом Фатьму и Михримах, наблюдая, как она отводит глаза. — Наш день, матушка, — ответила Хюмашах, расцветая улыбкой, встречая сестрёнок и детей. — Верно, доченька… Фатьма, Михримах, — наклонив головы дочерей к себе, Сафие поцеловала их в лоб и на мгновение заключила Михримах в объятия, заставив её этим улыбнуться. — И красивые места Стамбула ждут нас! — Отпустив из объятий дочь, Сафие посмотрела на внуков, приглашая их отправиться за ней. И они направились к ожидающим их экипажам. Валиде Султан ждала чёрная, величественная карета, покрытая золотой резьбой. Младших членов семьи — просторный, но более скромный экипаж. Сафие остановилась перед ним и, наклонившись, обняла Мехмеда и Айлин, целуя их в макушку. — Ну что, мои хорошие, садитесь в карету и будьте внимательны, — сказала она с мягкой улыбкой. — Стамбул расцветёт сегодня чудесами для вас. Выпрямившись, она поцеловала Мурада в лоб. Затем, убедившись, что внуки удобно разместились на мягких подушках, и вопреки правилам закрыв за ними дверь, Сафие направилась к своему экипажу, у которого её ждали дочери. Она села в карету. Хюмашах, севшая рядом, сразу же накинула ей на колени меховую полость. — Я не хочу, чтобы вы простудились, матушка, — прошептала она и, приобняв мать, поцеловала её в щёку. Сафие ничего не ответила, лишь улыбнулась мягкой, чуть усталой улыбкой и отвела взгляд к окну. Фатьма и Михримах заняли места напротив сестры и матери. Дверцы захлопнулись, кучер подхлестнул коней, и экипажи отправились в путь. — Куда мы едем, матушка? — спросила Хюмашах, находясь в своих мыслях, она не обратила внимания, в какую сторону свернула карета. — Посмотрим, доченька, посмотрим, — сказала Сафие с загадочной улыбкой. — Ладно, матушка, ведите, — ответила Хюмашах, тепло улыбнувшись, снова отворачиваясь к окну. Белая пелена тумана за окном мешала рассмотреть пейзажи города, и оставалось лишь предполагать, куда они могут ехать. В карете снова стояла тишина, нарушаемая лишь мягким поскрипыванием колёс. Фатьма так же смотрела в окно, Михримах, откинувшись на мягкую спинку кресла, прикрыла глаза. И Хюмашах невольно потянулась к руке Сафие. Сжав её, она с трепетом поднесла её к своим губам. Рука матери оказалась ледяной. Хюмашах почувствовала, как её сердце сжалось. — Матушка, вы замёрзли?! — прошептала она с волнением. Потянувшись, Хюмашах взяла лежавшую рядом кашемировую шаль и накинула её на плечи матери, укутывая её в ней и заключая мать в свои объятия. — Сейчас я вас согрею! — Не волнуйся… Не волнуйтесь, мои доченьки, — успокоила дочерей Сафие, замечая, как встрепенулись Фатьма и Михримах. — С Нами всё хорошо, — закончила она, чувствуя, как Хюмашах, снова поцеловав её, успокаивающе прижалась к её плечу. Хюмашах глубоко вздохнула, отпуская снова внутреннее напряжение. Эмоциональные качели последних дней абсолютно выматывали её. Сначала она смотрела в окно, но затем нежность кашемира, тепло матери, мягкое покачивание кареты и моральное истощение взяли своё. Пригревшись, она задремала. Её дыхание стало ровным и глубоким. Чувствуя это и стараясь не шевелиться, Сафие замерла. — «Отдыхай, моя прекрасная доченька, отдыхай…» — прошептала она про себя, окидывая взглядом Фатьму, смотрящую в окно и Михримах. Она срывалась в темноте, но дочери, к облегчению Сафие, сейчас тоже были спокойны. Постепенно карета замедляла свой ход, и мягкий скрип уступил место гулкому грохоту колес и цокоту копыт по каменной мостовой древнего Ипподрома. Лошади остановились, и Хюмашах резко распахнула глаза. — Просыпайся, моё сокровище, просыпайся… — тихо произнесла Сафие. Продолжая обнимать мать, Хюмашах осмотрелась. Её сестрёнок не было на соседних креслах, они вышли на улицу. Хюмашах посмотрела в окно. Сквозь белую пелену тумана просматривались очертания высоких минаретов. И она сразу узнала величественный силуэт Айя-Софии. Сафие потянулась к выходу, отстраняясь, но Хюмашах тут же остановила её, не отпустив от себя. — Сначала я, матушка, — сказала она, и прежде чем Сафие успела ответить, Хюмашах вышла первой и протянула руку, помогая матери спуститься. Ступив на древний камень, Сафие поёжилась после тёплой кареты и, опираясь на руку дочери, обернулась. Напротив Айя-Софии, сквозь туманную пелену, гордо возвышались шесть минаретов мечети Султана Ахмеда — последнее слово его тщеславия, которое теперь навечно останется в веках. Губы Сафие сжались в тонкую линию. — «Имя убийцы, человека, отнявшего у неё жизнь дочери. Отдавшего приказ о казни её невиновного сына, у которого нет даже могилы, к которой она бы могла прийти и помолиться. В мавзолее Мурада, где обрели свой вечный покой казнённые шехзаде, лежит чужой ребёнок. В прошлом — это был её единственный шанс спасти жизнь своего львёнка…» Только почувствовав, как рука матери напряглась, Хюмашах с тревогой всматривалась в её лицо. — Матушка… Поймав взгляд дочери, Сафие быстро взяла себя в руки и постаралась улыбнуться. Боль в её глазах сменилась тихой внутренней силой. Но улыбка вышла горькой, и Хюмашах не могла этого не заметить. Проследив за взглядом Валиде, она всё поняла и посмотрела на сестёр, которые показывали детям древности, оставшиеся на площади с византийских времён: обелиск Феодосия, змеиную колонну и колонну Константина. — Не надо… — прошептала Хюмашах дрогнувшим голосом. Она повернула Валиде к себе, вставая между ней и мечетью Султана Ахмеда. И одновременно, словно прочитав её мысли, Фатьма и Михримах тоже встали рядом, пока их дети внимательно наблюдали за ними. — Вам не нужно туда смотреть, мамочка. — «Но свет души Искандера коснулся её сердца, навсегда останется с ней, как и в сердцах его сестёр. Даже не успев узнать его взрослым, Фатьма и Михримах помнили его маленьким, оплакивали его». — Смотря в лица своих дочерей, Сафие улыбнулась. На сей раз тепло и от всего сердца, и, наклонив головы, поцеловала своих дочек в лоб. — Всё хорошо, Хюмашах, Фатьма, Михримах, всё хорошо, не волнуйтесь за Нас. В этот день с Нами ничего не случится. — Сафие посмотрела Хюмашах прямо в глаза, нежно проведя рукой по её щеке. — «А этот след прочнее даже самого крепкого камня». — Закончила она мысль про себя. Хюмашах мягко взяла Валиде под руку, и Сафие в окружении дочерей и внуков окончательно отвернулась от мечети Султана Ахмеда. Мимо хаммама Хюррем Султан, возле которого Сафие на мгновение остановилась, желая отдать дань женщине, что стала легендой в их дворце. Её взгляд скользнул по длинному низкому зданию из светлого камня, увенчанному рядами свинцовых куполов. Оно было абсолютно симметрично, идеальное зеркальное отражение — два входа, одинаково величественные, предназначенные для двух разных миров: мужского и женского, созданное рукой Синана, великого мастера. Выразив уважение прошлому, Сафие неспешно продолжила путь к ещё более легендарной Святой Софии. Взгляд Сафие упал на два соседних мраморных восьмиугольных мавзолея со свинцовыми куполами. Тюрбе Мурада, подарившего ей силу и детей, и — её первенца. Сердце обожгло горечью прошлого и её последними словами умирающему сыну: «Мехмед… Сынок, наш дорогой первенец, мой возлюбленный сын, я тебя прощаю…» — смотря на мавзолей сына, она закончила свою мысль уже в настоящем. — «Скоро мы снова будем рядом с тобой, сынок… Скоро». Они подошли к массивным дверям, обитым бронзовыми листами. Сафие протянула свободную руку, осторожно коснувшись древних Ворот Императора. Бронза была почти чёрной, отшлифованной до матового, тусклого блеска миллионами прикосновений, произошедших за тысячи лет до неё. — В холодном металле ощущается вес истории, Хюмашах, — тихо сказала Сафие, поднимая глаза на дочь. — Собор Святой Софии — один из самых многострадальных храмов в истории человечества. На его долю выпало три пожара, два землетрясения… Он был безмолвным свидетелем падения Константинополя, своего города, но выстоял и с достоинством принял нашу веру. Первый юго-восточный минарет построен при Мехмеде Завоевателе. Северо-восточный — в правление Баязида II. А два минарета в западной части — это творения великого мастера Синана, возведенные при султанате твоих дедушки и отца. — Я помню свои занятия историей, матушка, — ответила Хюмашах с тёплой улыбкой, и Сафие тоже улыбнулась, сделав знак охраннику. С усилием он распахнул тяжелые створки и первым шагнул в сумрак древнего святилища. Госпожи и дети последовали за ним. Они переступили древний порог. После прохлады улицы с холодным ветром сразу же наступила тёплая, обволакивающая тишина. Все шумы площади исчезли. Огромный центральный неф возвышался над ними, поднимаясь ввысь, к необъятному куполу. Он будто парил в воздухе, держась, казалось, не на арках, а на невидимых золотых нитях. Это волшебство, иллюзию создавал свет, льющийся из ряда больших окон у его основания, образуя этим световое кольцо, словно корону величественного храма. Каждый их шаг по мраморному полу отдавался глубоким, приглушённым эхом. Восемь зелёных яшмовых колонн из храма Артемиды в Эфесе отделяли боковые нефы. На стенах и в сводах, в игре света, сияли золотые мозаики. Не лики святых, скрытые под белой штукатуркой, но орнаментальные узоры — декоративные абстракции и строгая геометрия — оставались открытыми, завораживая своим блеском. Взгляд Сафие скользнул по пролетам галерей на втором этаже. — Посмотри наверх, Хюмашах, — проговорила она тихо, почти шёпотом, но подхваченный эхом, её голос обрёл удивительную торжественность. — Если бы мы с тобой были византийскими Августами [императрицами], мы бы сейчас стояли именно там. С этих широких, просторных балконов высшая знать в прошлом смотрела на богослужения и роскошные церемонии в этом зале. Сделав шаг за спину матери, Хюмашах нежно обняла её, прижимаясь щекой к её плечу. — Но я по-прежнему ваша дочь, матушка? Сафие, чуть улыбнувшись, мягко кивнула. — Тогда неважно, кто мы и где мы. В каком времени. Нет никакой разницы, — тихо ответила Хюмашах и поцеловала Валиде в щёку. С той же тёплой улыбкой Сафие обратилась к внукам, слыша их тихое восторженное перешёптывание за спиной. — Ну что же, мои хорошие? Мы видим, что собор завладел вашим вниманием. Вы впечатлены. Боясь нарушить священную тишину, поражённые дети лишь кивнули, и Сафие продолжила, указывая в сторону минбара. — А этот мраморный резной минбар, установленный рядом с михрабом, заменившим алтарь, был построен при вашем дедушке. Гордитесь своими корнями и тем, кто вы. — Объём этого купола поражает, бабушка. — Тихо произнесла Айлин. — Он действительно словно парит в небе, и непонятно, как он, тяжёлый камень, держится в воздухе. — Колоссальная архитектура собора — это рукотворное волшебство, дорогая, — ответила Сафие внучке, — которое должно было каждому приходящему внушать мысль о мощи и величии Византийской империи и её православной церкви. Говорят, что и Мехмед Завоеватель, когда впервые вошёл в этот зал после осады, был поражён архитектурным искусством византийских мастеров. Мягко отстранившись от дочери, несмотря на её нежелание выпускать её из объятий, Сафие сделала несколько шагов вперёд. Она стояла прямо в Омфалионе — круглом мраморном диске на полу в центре, где короновались византийские императоры. — Матушка, посмотрите… — обратилась Айлин к Михримах, но тихий голос внучки вдруг совсем стих и как будто исчез. Сафие подняла голову вверх. Её взгляд сфокусировался на белой толстой штукатурке, покрывающей древние своды. В полумраке и трепетной тишине собора внезапно замерцали огоньками древние лампады. В мгновение всё пространство вокруг заполнилось тёплым золотисто-жёлтым сиянием. Этот живой свет отбрасывал скользящие, движущиеся тени и мягко окутывал лики Пантократора и Девы Марии. Она видела их сквозь слой штукатурки: строгое лицо Спасителя, смотрящего на неё с самой вершины купола, и фигуру Девы Марии, величественный образ в апсиде, доминирующий над пространством храма и словно обволакивающий льющейся нежностью. А рядом с ними в четырех сводах купола херувимы, ангелы с крыльями, окружённые сиянием, но чьи лики сейчас были скрыты большими круглыми медальонами с исламской каллиграфией. Это было дыхание её прошлого, её родной веры — хрупкое, мерцающее, но неистребимое, как непокорённая душа города Константинополя, ставшего Стамбулом. Здесь, в древнем православном соборе, ставшем мечетью. — «Ты стала Сафие Султан, София…» — раздался голос внутри. Какое-то совершенно необыкновенное чувство пребывания на грани своего прошлого и настоящего, чувство духовной сокровенной тишины — всецело покоряло и очаровывало душу. Потом раздавался негромкий и торжественный возглас — голос её детства, отголоски литургий, что слышала она тогда в католическом соборе Святого Стефана… Это было не просто прошлое Айя-Софии, она чувствовала своё личное, христианское прошлое. Тем временем Хюмашах наблюдала за мамой с тревожным вниманием. Она медленно приблизилась, но не решилась прервать размышления матери, видя, как глубоко она погружена в них. Резкая боль — вдох‑всхлип — шаг в пустоту. Перед глазами всё потемнело. Тёплый свет лампад исчез. Только нарастающая, пронзающая боль заполняла собой всё, сжимая лёгкие, не давая вздохнуть. Словно кусок льда вонзился ей в грудь. Прямо в сердце. Сафие покачнулась, хватаясь рукой за воздух, и начала медленно падать. Мгновенно сократив оставшееся между ней и Сафие расстояние, Хюмашах бросилась к ней, успевая поймать мать в свои объятия. — Мама! — в панике произнесла Хюмашах, чувствуя, как Валиде только сильнее наваливается на неё. — Тише, Хюмашах, тише, — Сафие возвращалась в реальность. — Не стоит волновать твоих сестрёнок и Наших внуков. — Я держу вас, Валиде, держу, — тяжело дыша и восстанавливая равновесие, прошептала Хюмашах, ощущая, как мышцы гудят от этого усилия. Она прижала мать к себе и выдохнула. — Я держу вас… Вернёмся во дворец? Никакой подарок, даже самый лучший, не заменит мне вас, мамочка. Я не хочу потерять вас. Я и в Старом дворце буду счастлива на свой день рождения, если вы, сестрёнки, Мехмед, Айлин и Мурад будете рядом, — едва сдерживая слёзы, шептала Хюмашах. — Нет, доченька. Сегодня не день для дворца боли и скорби, — сквозь боль тихо ответила Сафие, доставая из внутреннего кармана небольшой флакон с тёмной, густой и пряной жидкостью. — Что это, мама? — Лекарство, моя прекрасная доченька, — Сафие сделала глоток. — Откуда оно? Я его не помню… — нахмурившись, спросила Хюмашах. — Не волнуйся, моё сокровище, всё хорошо. — Ответила Сафие и, отстраняясь, провела рукой по щеке дочери, смахивая её выступившие слёзы. — Оно поможет вам? — Конечно, — ответила Сафие с тёплой улыбкой. — Видишь, уже ничего не болит. — И Сафие выпрямилась, возвращая себе королевскую осанку, показывая ею дочери, что с ней всё хорошо. Прижав руку матери к щеке, как она всегда любила, Хюмашах поцеловала её и посмотрела на Валиде. — Матушка… Я не решалась сказать раньше, потому что вы хотели сюда приехать, но, начиная с Ипподрома, мечети Ахмеда и здесь, в этом великолепном храме, я чувствую, что это место печалит, расстраивает вас… Сафие тепло улыбнулась. Той улыбкой, которую она дарила только своим детям. — Моя прекрасная доченька… Да, печалит. Но мы должны были увидеть это место. Не спрашивай почему. А теперь, когда Мы это сделали, этот день принадлежит тебе. Выбирай место, куда ты хочешь поехать? Хюмашах задумалась, отпуская руку матери, а потом, мягко улыбнувшись своим мыслям, снова посмотрела на Валиде. — Гюльхане, матушка. Улыбка Сафие стала шире. — Мы могли бы догадаться. Конечно, дом роз. Даже осенью. Так пойдём, моё сокровище, продолжим наше путешествие, — ответила Сафие, снова опираясь на руку старшей дочери. Они медленно направилась к выходу из тысячелетнего храма. Фатьма, Михримах и дети направились за ними. И Сафие позволила Хюмашах вести себя. Но вместо того, чтобы вести её прямо к Воротам Императора, дочь повела её направо. Они приближались к одной из боковых колонн собора, что была в дальнем углу, и остановились перед ней. И все, и всё снова словно замерло вслед за матерью и дочерью. Сафие знала, где они. Это была та самая Плачущая колонна, покрытая бронзовыми пластинами и постоянно влажная от таинственной, проступающей влаги. — Вы верите в легенду этого места, мама? — тихо спросила Хюмашах. — По легенде, эту колонну исцеляющей силой наделил Святой Григорий Чудотворец. — Сафие осторожно дотронулась до холодного, влажного камня, покрытого копотью и несущего на себе прикосновения веков. — И во времена Византии, и сейчас существует поверье, что если человек прикоснётся к влажной поверхности колонны и поместит палец в отверстие, а затем загадает желание, его просьба будет исполнена. Люди верят, что это не просто вода, а слёзы — слёзы этого места, слёзы святых. — Матушка… Пожалуйста, попросите… — Её голос был едва слышным и звучал отчаянно и надрывно. Она сглотнула, едва сдерживая слёзы, а её взгляд с мольбой смотрел на мать. — Это место… Этот храм должен вас услышать! В вашем сердце есть часть его души. Я видела, как вы говорили с ней сейчас, в центральном нефе. — Доченька… — попыталась возразить Сафие. — Мама! Пожалуйста! — со всхлипом выдохнула Хюмашах и тут же осеклась, видя, как сёстры и младшие племянник и племянница, которые стояли в стороне, говоря с Мурадом, сейчас смотрели на неё. Но, быстро оценив ситуацию, Михримах в мгновение оказалась рядом с ними, забирая их внимание на себя. — Пойдёмте, Мехмед, Айлин, — тихо, но твердо проговорила она, — посмотрим мозаики в притворе. Оставим ваших тётю и бабушку наедине. Им нужно поговорить. Я покажу вам рунические надписи и славянские граффити. — А они тут тоже есть, матушка? — с восторгом спросила Айлин. — Да. — Подтвердила Михримах. — Я даже читал об этом. — Сказал Мурад. — Путешественники, посетители храма оставляли на память о себе. Говорят, руны были нацарапаны воинами из варяжской гвардии императора Византии в Средние века. — Ух ты, — ответила Айлин. — Вот так, — сказала Михримах. — Идите за мной и тётей Фатьмой. И всё увидите. — Матушка, а тётя и бабушка ругаются? — Прижавшись к матери, тихо спросила Айлин. — Конечно, нет, мой ангел. Всё хорошо. Тётя и бабушка просто немного не согласны друг с другом. Сейчас они поговорят и легко решат эти разногласия, не волнуйся. Пойдём смотреть руны? Айлин улыбнулась и, взяв маму за руку, кивнула. Они остались вдвоём. — Для себя, матушка, пожалуйста, — тихо прошептала Хюмашах. — Попросите сил и здоровья, я прошу вас. Сафие медленно вставила палец в бронзовое отверстие и закрыла глаза, стараясь вновь почувствовать себя Софией. — «Я прошу у этого места силы исцеления, но не для себя. Нет. Подари этот дар моей дочери. Исцели её сердце и душу, верни покой и радость этой жизни. Забери её боль». — На мгновение Сафие замолчала. — «Я готова пройти свой путь до конца и ответить за свои грехи, но моя доченька не должна страдать за меня… Её сердце невинно. Скорее опять же я виновата перед ним и ей». — Любящий должен разделять участь того, кого он любит… — Словно прозвучал ей ответ. — Но, возможно, настоящая и искренняя любовь, благодаря которой вы сейчас здесь, и сможет её спасти. Убирая руку, Сафие отстранилась от холодного, влажного камня. И тут же оказалась в объятиях дочери, чувствуя, как она целует её в висок. — Спасибо, матушка, — прошептала Хюмашах. — Я знаю, вы устали, но спасибо! Вы нужны мне, мамочка. — Говорила Хюмашах, уверенная в том, что мама попросила именно о том, о чём она попросила. — Мне стало легче! — Она чувствовала, как тревога всех последних часов разжала её сердце, и поцеловала Валиде теперь в щёку, усиливая объятия. — Это самое главное, моё сокровище, — ответила Сафие, смотря на свои влажные пальцы. — Так Дом роз ждёт нас? Хюмашах расцвела улыбкой. — Да, мама, конечно, сейчас. Идите к сестрёнкам, подожди меня немного. Отпустив мать, она посмотрела снова на Плачущую колонну, и её взгляд задержался на бронзовом отверстии. Она опустила взгляд на свою руку, а затем медленно положила её на холодный мрамор и вставила палец в прохладное, влажное углубление. Холод и сырость мгновенно пронзили её ладонь. Хюмашах закрыла глаза. Ей не нужно было просить вслух. Всё, её надежда, её самое большое и главное желание — жизнь — было в её сердце. Сейчас она чувствовала, что эта колонна плачет так же, как оно… Её собственное сердце… Пусть это древнее, святое место подарит её маме исцеление. Она готова сделать для этого всё, просить, умолять, встать на колени перед всем возможным и каждым! Экипажи свернули с шумной улицы и, миновав караул у ворот, въехали на территорию Гюльхане — внешний парк султанского дворца Топкапы, закрытый для всех, кроме членов семьи султана. Выйдя из карет, они остановились у центрального входа. Рядом бил книга-фонтан, в котором водяная струя, казалось, перелистывала каменные страницы. Из благоговейной тишины Айя-Софии — в шелест опавших листьев. Главную аллею, от которой расходились во все стороны небольшие дорожки, устилали ковры багряных, золотых, красных и янтарных листьев с платанов и каштанов. И каждый шаг по ним отзывался тихим шорохом. Хюмашах закрыла глаза и глубоко вздохнула, стараясь уловить тот самый запах из детства, сладкие, пряные нотки роз. Но нет. В воздухе царила влажная туманная дымка и доминировал густой запах истлевших листьев с ноткой дыма от стоящей где-то здесь жаровни с жареными каштанами. Искренний смех. Мехмед, Айлин и Мурад уже убежали вперёд. Родные и детские голоса смешивались с щебетом птиц, запахами осени, лёгким шумом ветра и тонким, едва уловимым запахом осенних роз. Они не исчезли, но только намекали, что они здесь. И эта обволакивающая, тихая атмосфера парка детства, дышащая осенней прохладой, действовала успокаивающе на её истерзанное сердце. Хюмашах открыла глаза, ища мать. Она тем временем стояла у ствола старого платана и касалась его рукой: кора была шершавой, тёплой… Жизнь после мира величественного, но холодного мрамора. И время здесь текло иначе — не веками, а мгновениями, из которых и состоит жизнь. Мгновения. Часто мы просто отмахиваемся от них, не замечаем, что наша жизнь проходит. А ведь их можно ловить, поймать, как сейчас падающий лист. Хюмашах приблизилась к матери и осторожно дотронулась, пропуская между пальцами тонкие коричневые веточки, до опавших розовых кустов. Сафие с лёгкой грустью улыбнулась, наблюдая за ней. — Да, к сожалению, сейчас не апрель, когда розы расцветают, и я не могу управлять временем, чтобы подарить тебе его. Хюмашах не ответила, только мягко улыбнулась и, приблизившись к Сафие, крепко обняла её. — Говорят, матери счастливы, когда счастливы их дети. Но никто не говорит о счастье детей. Когда я была маленькой, мой пианист сказал мне закрыть глаза и представить себе рай. Затем он спросил: «Что за музыка играет?» Я ответила, что нет никакой музыки. Я слышу смех своей матери… — прошептала Хюмашах цитату на ухо Сафие. — Я счастлива, матушка. Здесь и сейчас в этом месте я слышу звуки… Ощущаю запахи. Я вижу, как мы играли вон там, я пряталась, а вы меня искали. Я слышу ваш смех… — Закончила Хюмашах, прижимаясь щекой к плечу матери. Сафие, сглотнув, закрыла глаза. — Что, матушка? Что я сделала не так? — с волнением спросила Хюмашах. — Вам больно? — Нет, нет, ты обнимаешь меня так же, как в детстве… — А что, не должна? Вам не нравится?! Вы уже говорили мне об этом. От того, что я выросла, не меняется, что я — ваша дочь. Я хочу говорить, как люблю вас! — Но не совсем, Хюмашах. Дочь немым вопросом смотрела на Валиде, она ничего не понимала. — Ты каждый раз обнимаешь Нас так же, как в детстве, и это наполняет Наше сердце радостью и покоем, благодарностью к тебе, моя прекрасная доченька, но сейчас ты делаешь это так… Каждым объятием ты просишь у Нас прощения. Опустив взгляд, затем Хюмашах поцеловала Сафие в щёку и прошептала. — Потому что я виновата, матушка, очень. И если Мехмед мог с этим жить, то я не могу… — Сдерживая слёзы, Хюмашах замолчала. — Моё сердце разрывается. Я должна была сделать больше, и сейчас я хочу сделать больше. Отдать вам всё, что ещё могу. Пусть этого и будет недостаточно. — Хюмашах, моя прекрасная доченька, перестань себя казнить. Мы хотим, чтобы ты перестала мучить себя. Хюмашах с горечью улыбнулась. — Знаю, матушка, знаю. Но вы здесь не виноваты, вы не можете здесь ничего сделать. Это моё. Я знаю, где я виновата и в чём, что я сделала или, наоборот, не сделала. Послушайте меня, вы уже сделали достаточно, более чем. И будь я на вашем месте, я бы не хотела с собой даже говорить. — Хюмашах, с Нами у тебя были все причины молчать, но ты ведь заговорила. Ты снова Нам поверила, моё сокровище. — Матушка… — выдохнула Хюмашах. — У меня была другая, самая важная причина — я никогда этого не хотела. Ни одной минуты. Я приходила в ужас, когда представляла, что это окажется возможным. Никогда не заговорить с вами. И мне было страшно, но в каждое мгновение, и даже в самое тяжелое, я знала сердцем, что вернусь. Я верила. И это держало меня на ногах. Почему мы никак не можем это прошлое преодолеть? — Мы оглядываемся назад, моё сокровище, видим свои следы. Это плохой след. Очень плохой. Мы это знаем и достаточно чувствуем, даже если ты не рассказываешь Нам всю правду. — Матушка, я вас простила. Это моё решение, вы понимаете? Я этого хотела. Я ни о чём не жалею. Мне не о чем сожалеть. И вам тоже. Мы вместе, мы стали сильнее. И, может быть, не будь этого прошлого, мы бы не выдержали то, что происходит сейчас. Но это другое, матушка… Моя ошибка и ваша… — Хюмашах замолчала. — То, что произошло там, последствия этого — это не в прямую ваше решение, понимаете? Я могла этого не допустить. Не вышло. И вы не можете нести ответственность за это. Только за само решение, что я оказалась в Египте. И я давно вам его простила. А сейчас — моя ошибка, это моя ошибка. Я своими руками привела его! Вы можете простить мне это, я не могу простить себя! Я держала его за руку! Это навсегда теперь останется со мной! Отстранившись от Валиде, Хюмашах облокотилась на стоящее дерево, опустив голову. И теперь Сафие нежно обняла её со спины. — Матушка… — любящий взгляд, полный боли и слёз, поднялся на Сафие. Взяв руку матери, Хюмашах поцеловала её. — Не уходите, не оставляйте меня… Я прошу вас… Мы уедем отсюда, куда вы хотите. Я найду средство, лекаря. Я всё сделаю для вас! Только, пожалуйста… — Хюмашах снова прижала Валиде к себе изо всех сил. — Вы нужны мне. Вы мне очень нужны! Вы всегда были мне нужны! Сафие закрыла глаза, сдерживая слёзы и прижимая дрожащую, всхлипывающую дочь к себе. — Я здесь, моя прекрасная доченька, я здесь. Всё хорошо, всё хорошо… Тем временем, не желая как-то помешать, Фатьма и Михримах стояли на достаточном отдалении от матери и сестры, в молчании наблюдая за ними. В эту тишину мгновения ворвался тихий, но взволнованный голос Айлин, заставляя Михримах вздрогнуть. — Матушка! — подбежав, дочь взяла её за руку и потянула за собой. — Матушка, тётя, идёмте скорее, посмотрите! Мы, я и Мехмед, Мурад, играли, и я нашла её! Она — чудесная! Они шла по дорожке, усыпанной рыжими листьями, когда среди бурых кустов что-то вспыхнуло алым. Михримах пригляделась — и сердце дрогнуло от удивления: среди увядающей осенней листвы на кусте росла роза. Одна-единственная. Её лепестки, насыщенно-бордовые, словно хранили в себе последние лучи солнца. Айлин, отпустив руку матери, осторожно раздвинула ветви, словно боясь спугнуть ей найденное чудо, и Михримах, подойдя, опустилась на колено рядом с ней. Фатьма, Мурад и Мехмед стояли рядом, замерев. Роза стояла гордо, чуть склонив бутон, словно зная, что она — единственная, исключение в осеннем царстве увядания. Тёплый аромат пробился сквозь прохладу воздуха, и на миг Михримах показалось, что время остановилось. — Матушка, правда, она — чудесная? — Да, дорогая, — ответила Михримах с тёплой улыбкой. — И знаешь, что… — Михримах бросила взгляд на Фатьму и сына с племянником. — Что, матушка? — снова спросила Айлин. — Думаю, нам нужно показать это чудо твоей тёти. Позови Хюмашах. Это будет прекрасный подарок на её день рождения. Живая роза — её любимый цветок. Стоящие рядом Фатьма, Мурад и Мехмед расцвели улыбкой, показывая ею, что они согласны со словами сестры, тёти и мамы, но Айлин оставалась задумчивой. — Я и братья, мы хотели сразу сказать, матушка. Но тётя сейчас говорит с бабушкой, она же хочет побыть с ней. Михримах с мягкой улыбкой посмотрела на дочь и на мальчиков, видя, как в глазах сестры появляются слёзы. — Ты очень проницательна, мой ангел. И тем не менее, ты можешь позвать Хюмашах, поверь мне. Ей очень понравится эта роза. Это будет ваш подарок ей, — проговорила Михримах, смотря на Мурада и Мехмеда. Расцветая улыбкой, Айлин заключила Михримах в объятия. — Матушка, а тётя, Хюмашах, поиграет с нами? — Тихо спросила она. И Михримах, вспоминая, что именно сейчас происходит у старого платана, задумалась. — Сейчас, может быть, и нет, доченька… — так же тихо ответила Михримах. — Я понимаю, — искренне и расстроенно выдохнула Айлин. — Но ты ведь всегда можешь спросить и попросить свою тётю? Отстраняясь, Айлин, смотря маме в глаза, улыбнулась. А Михримах поцеловала её в лоб. — Но если она скажет нет, помни, о чём мы говорили. — Прошептала Михримах и ласково дотронулась до кончика носа дочери, вызывая у неё смех. — А сейчас зови Хюмашах смотреть розу, — сказала она уже вслух, поднимаясь. Хюмашах продолжала быть в объятиях матери и обнимать её. Нежно, настойчиво — так, будто пыталась удержаться в этом мгновении. Её дыхание стало ровнее, а тревога, ещё минуту назад сжимающая сердце, постепенно таяла, словно лёд в тёплых ладонях. Она закрыла глаза, впитывая этот момент в себя: стук сердца мамы, тепло её рук, тихий шёпот: «Всё хорошо, хорошо…». Тишина обволакивала. — Тётя! — тихий, но взволнованный голос Айлин ворвался в эту тишину так неожиданно, что Хюмашах вздрогнула, резко отстраняясь от Сафие, ещё несколько мгновений не понимая, что происходит. Затем она поспешно смахнула влагу с щёк и глаз, не желая, чтобы племянница видела её слёзы. Сафие ласково взяла руку дочери, сжав её. — Тише, Хюмашах, тише, расслабься, моя прекрасная доченька, тебя всего-то зовёт наша внучка и твоя племянница. Смотря в глаза Валиде, Хюмашах выдохнула. — Но что-то случилось? Смотрите, матушка, как Айлин взволнована, — сказала она, смотря на бегущую по дорожке девочку. — В последнее время ты думаешь только о плохом, доченька. — «В последнее время это плохое беспросветно и происходит», — подумала Хюмашах, но не произнесла вслух. — Тётя, — Айлин вбежала в объятия Хюмашах. — Что случилось, дорогая? — Нет, ничего, пойдёмте со мной, — ответила Айлин, улыбаясь, беря Хюмашах за руку. — Я и братья хотим вам кое-что показать. Это наш подарок. — Подарок? — спросила Хюмашах с улыбкой, опускаясь перед племянницей на колено. — И что же это? — Пойдём со мной, пожалуйста, — ответила Айлин, поднимая Хюмашах и таща её за собой. — Я покажу тебе чудо. — Чудо? — Хюмашах поднялась, но бросила взгляд на Сафие, видя её едва заметную улыбку-разрешение. Призыв: обязательно пойти и узнать, что за чудо подготовили ей дети. — Ладно, ладно, я сейчас приду. Только подожди меня немного, Айлин. Я посажу матушку на скамейку и вернусь к тебе. Хорошо? Договорились? Тепло улыбаясь, Айлин кивнула. — Тётя. — Что, моя хорошая? — А мы поиграем сегодня? — тихо спросила девочка. — Я… — Хюмашах замолчала, не зная, что ответить племяннице, поднимая снова взгляд на Сафие. Взяв девочку за руку, она поцеловала её. — Подожди меня. Я вернусь к тебе. — Хорошо. Бережно поддерживая мать, Хюмашах помогла ей опуститься на скамейку и присела рядом. Она взяла холодную руку матери в свою, согревая её. — Снова холодная, матушка. Вы замёрзли или это ваша болезнь не отступает? — Хюмашах, моя прекрасная доченька, перестань, хватит. С Нами всё нормально. Расслабься хоть на миг. Хюмашах опустила глаза и тихо прошептала: — В прошлом я уже расслабилась, матушка. Мне этого мгновения хватило! — Сквозь зубы процедила она. А потом поднесла руку матери к своим губам. — Я злюсь не на вас, мама, не на вас. — Тебя ждёт Айлин, моё сокровище, — тихо сказала Сафие, возвращая дочь снова к реальности. Если Хюмашах сама не захочет себя простить, она никак не сможет ей помочь, кроме как так. Хюмашах посмотрела на девочку, невольно расцветая мягкой улыбкой, и повернулась к Сафие. — Отдыхайте, матушка. Я вернусь к вам скоро, но если что, я рядом. — Я знаю, Хюмашах. — И я знаю вашу гордость. Вы не будете терпеть, мама. Вы позовёте меня, хорошо? — Хорошо. — Договорились, матушка, — сказала Хюмашах, поднимаясь. И прежде чем уйти, она чмокнула Валиде в щёку. — И так… — С мягкой улыбкой Хюмашах протянула руку племяннице. — Идём смотреть чудо. Веди. — Вам очень понравится, тётя, — ответила ей Айлин. — Я жду с нетерпением. Племянница взяла её за руку, и они, идя по дорожке, усыпанной листьями, направились вперёд. Первое, что Хюмашах увидела стоящих рядом сестрёнок и племянников. Увидев её, близкие люди, как будто сговорившись, замолчали и синхронно расступились, на миг заставив её сердце сжаться, но её родные так тепло улыбались… — Смотри, тётя, я и мои братья хотим подарить тебе чудо, — сказала Айлин, отпуская её руку и возвращая её этим в реальность из тяжёлых мыслей. Среди мрачных кустов — вспышка красного. На мгновение Хюмашах замерла, а затем приблизилась. Роза. Настоящая. В конце сентября. — «Как ты здесь оказалась?» — мысленно спросила она, глядя на цветок, опускаясь на колено под мягкие улыбки сестёр и племянников. Роза казалась посланием — немым, но пронзительным. Она бросала вызов. Не желала подчиняться осени и не собиралась сдаваться. Ветер шевелил её лепестки, а она не склонялась, стояла прямо, бросая вызов холоду. Хюмашах протянула руку, бережно касаясь края бордового лепестка — мягкие, как бархат. На глаза выступили слёзы, а сердце в груди сжалось: эта роза здесь, в этом парке, напоминала ей о чём-то давно забытом… И возвращала надежду, которой она боялась поверить. Когда мир вокруг терял все свои краски, она продолжала цвести. — Тётя, тебе нравится? — Тихо спросила Айлин, с тревогой наблюдая за Хюмашах и переглядываясь то с Михримах, которая показала ей большой палец, то с Мехмедом и Мурадом. Хюмашах осторожно, но совершенно без страха провела рукой по шипам цветка — острые, живые, и расцвела улыбкой: в этой розе было столько жизни, что на мгновение осень перед ней отступила, как и в её сердце. Подумав о матери, она посмотрела на племянницу, смахивая слёзы. — Конечно, дорогая, — наклонившись, Хюмашах поцеловала девочку в щёку, заключая её в объятия. — Я и братья играли, и я нашла её, — сказала Айлин, улыбаясь. — С днём рождения вас, тётя, — присоединились к словам сестры мальчики. — С днём рождения, Хюмашах, — тихо и деликатно присоединилась к ним Фатьма. — И природа поздравляет тебя с праздником, Хюмашах, — добавила Михримах. — Вы очень порадовали меня, — ответила Хюмашах, одаривая сестрёнок и племянников улыбкой. — Спасибо, родные мои. Отпуская Айлин из объятий, Хюмашах наклонилась к цветку. Лёгкий аромат — воспоминание о детстве. Она вдохнула глубже, и на мгновение мир словно вернулся в весну… Фатьма, Мурад и Мехмед отошли в сторону, тем временем как Айлин снова смотрела на Михримах, как безмолвно спрашивая у неё о чём-то. — «Да, можно», — так же безмолвно ответила ей Валиде, оставаясь рядом. — Тётя, — тихо начала Айлин, — я хотела попросить тебя… — О чём, дорогая? — спросила Хюмашах, отстраняясь от цветка. — Поиграй со мной и братиками, пожалуйста. На мгновение не свойственно себе растерявшись, Хюмашах снова посмотрела на розу. «Да господи, что же с ней случилось? Это просто детская искренняя просьба её родной племянницы. Она хочет разбить ей сердце?» — Вы поиграете с нами? — Снова спросила Айлин. В её голосе слышалось отчётливое напряжение. И Хюмашах повернулась к девочке, улыбаясь. — Конечно, дорогая. — Она снова чмокнула племянницу в щёку. — Только покажу твоей бабушке это чудо, хорошо? Сияя улыбкой, Айлин кивнула. — Иди пока к братикам. Я скоро вернусь к вам. Как только Айлин убежала, Михримах опустилась на колено рядом с сестрой, тоже дотрагиваясь до нежных лепестков. Хюмашах тепло посмотрела на неё. — Ты что такая печальная, сестрёнка? — Тебе кажется, Хюмашах. Всё хорошо, прекрасно и замечательно. — Михримах… — Хюмашах, осторожно дотронувшись до подбородка сестры, повернула её голову на себя. — Посмотри на меня, сестрёнка, и скажи мне правду. Михримах на мгновение опустила глаза, а потом посмотрела прямо на сестру. — Но тебе правда не о чем переживать. Так… — Михримах пожала плечами. — Небольшие печали, ты знаешь, я не люблю позднюю осень и холод. Но я рада быть здесь, в этот день, с тобой и с матушкой. — Что ж, ты меня убедила, сестрёнка, иди ко мне… Я согрею тебя, — Хюмашах заключила сестру в объятия. И Михримах закрыла глаза, едва сдерживая слёзы. — «Ой да», — раздался внутри внутренний голос. — «Врёшь ты просто замечательно». — «Хватит», — мысленно огрызнулась на саму себя Михримах. — «Я сказала правду, просто не всю, но сейчас так надо. И я на самом деле рада и счастлива». — «Да, просто ещё злишься». — «Сейчас это неважно…» — «Да, мы не важны, как и всегда». Внутренний диалог на мгновение прервался, Михримах не находила нужных слов, чтобы себе ответить. — «Ты же видишь, как она страдает. Что ты предлагаешь мне делать? Я поступаю здесь и сейчас правильно, как любящая сестра!» — «Да, правильно, прекрасная старшая сестра может тобой гордиться». — Ответил внутренний голос. — «И сейчас, несмотря на всё, что происходит, несмотря на своё состояние… Она искренне, с открытым сердцем хочет согреть тебя». — Мне нужно к матушке, — сказала Хюмашах, мягко отстраняясь. — Тебе лучше? Сквозь выступившие слёзы Михримах улыбнулась. — Ты плачешь, сестрёнка? — Нет, нет, Хюмашах. Просто… Это было так тепло. Спасибо тебе. — Не за что, сестрёнка. На объятия меня ещё хватает… — Хюмашах осеклась, отрицательно покачав головой. — Не обращай внимания. — Сказала она и поднялась, пока Михримах смотрела ей вслед. Вернувшись к старому платану, Хюмашах мягко опустилась на скамейку, обнимая Валиде. — Иди, иди, поиграй с детьми, доченька моя прекрасная. Наслаждайся этим днём. Со мной всё хорошо. — Пойдёмте со мной, матушка, пожалуйста. Вы должны её увидеть. Она решительно поднялась и протянула Сафие руку. И Валиде Султан поднялась, опираясь на неё. Они пошли. — Смотрите, матушка! — Произнесла Хюмашах, подводя Сафие к розарию. — Роза? В конце сентября? — Да… — Хюмашах с улыбкой погладила бордовый лепесток, пока Сафие любовалась этой искренней улыбкой. Вернувшись, дочь обняла её со спины, опуская голову на плечо. — И как это чудо возможно? — Может, это не единственное возможное чудо, матушка? — Тихо ответила Хюмашах. И её голос звучал очень тепло. — Может, она просто не захотела сдаваться… Сафие закрыла глаза, прекрасно осознавая, почему именно Хюмашах сейчас, впервые за весь день, так искренне светится. — Она — это вы, мамочка, — как отвечая на её мысли и подтверждая их, сказала Хюмашах. — «Что ж, по крайней мере, её дочь расслабилась». — Подумала Сафие, чувствуя нежный поцелуй в щёку. — Пойдёмте, матушка, посажу вас на скамейку. — Хюмашах смотрела на маму с улыбкой. — Я обещала, что поиграю с Айлин и мальчиками, а вы будете рядом и посмотрите на нас, как в детстве здесь смотрели на меня. Дочь взяла её за руку и серьёзно посмотрела в голубые глаза матери. — Я хочу вас видеть, мама. Мягко улыбнувшись, Сафие кивнула, вновь, как в Святой Софии, позволяя дочери вести себя. Спустя некоторое время, после того как они поиграли в прятки, в которых она не только искала, но и позволяла себя найти и вопреки всем последним событиям улыбалась, и кружила Айлин на руках, слушая её звонкий смех, пока сама уже не ощущала лёгкое головокружение, Хюмашах оставила племянников и племянницу в компании их мамы и бабушки, присоединившейся, к её радости, к ним. Они играли в «Сокровища осени», собирая самые красивые упавшие листья, жёлуди и веточки. Некоторое время она наблюдала за ними, радуясь, как её родные люди счастливы, и матушка спокойна, но затем резко почувствовала странное опустошение, будто из неё в миг выбили все силы. Хюмашах отошла к скамье и обессилено присела на неё. А потом, опустив голову на руки, она горько и тяжело заплакала. — Хюмашах, — Фатьма тихо и осторожно опустилась рядом с сестрой. — Иди ко мне, — и она просто потянула Хюмашах к себе, заключая её в объятия, как старшая сестра делала с ней в прошлом, утешая после потери Махмуда. — Хорошо, поплачь, просто поплачь. Я здесь, я рядом… — прошептала Фатьма, целуя сестру в висок. — Ма… Ма-туш-ка… — дрожащим голосом прошептала Хюмашах. — Нет, Хюмашах, нет, — проговорила Фатьма, и в этот момент… — Тётя! — детский голос будто прорезал тишину, и Фатьма почувствовала, как Хюмашах вздрогнула, начав быстрым движением смахивать слёзы. — Мне нужно найти самый красивый листик, помоги… — Айлин с охапкой листьев в руках резко замерла, поднимая глаза на Фатьму. Тётя отрицательно качала головой, прижимая тётю, Хюмашах, к себе, и произнесла одними губами: «Не сейчас». — Покажи этот листик маме, дорогая, — сказала Фатьма, тепло смотря на племянницу. — Хюмашах обязательно поможет тебе позже. Айлин кивнула и, сделав шаг, побежала обратно к братикам, но, подбегая к матери. — Матушка и дети играют, — увидев, что, обнимая дочь, Михримах подняла на них глаза. Фатьма показала ей на Валиде одним взглядом. Наблюдая, как сестра, отпустив Айлин к братьям, подходит к ней, не давая ей обернуться. — Она не видит тебя, не волнуйся. — Айлин… — Она с Мурадом и Мехмедом, не волнуйся. Я прошу тебя. Что с тобой происходит? Даже в Египте я не видела тебя такой, Хюмашах. — Я боюсь… И ничего не могу с этим сделать… Всепоглощающий страх… Очень рано, ещё очень рано… Я к этому не готова… Я никогда бы не была готова, а сейчас тем более. Если я потеряю матушку… Ко всему, что уже случилось из-за меня… — Ей, ну ты что, матушка ведь здесь… Тебе нужно держаться для неё. Посмотри на меня, Хюмашах. У тебя есть я, Михримах, наши дети. Ты не можешь сломаться. — Я стараюсь, изо всех своих сил стараюсь, уговариваю себя каждую минуту, мама здесь, здесь, со мной. Только ради вас я и держусь в этом аду. Но я слишком хорошо чувствую маму и не знаю, сестрёнка, мне страшно… Мне плохо… Я не верю себе… Не узнаю себя… Я успокаиваюсь рядом с матушкой, но моё сердце больше ничего не утешает и не успокаивает. Я чувствую, понимаешь, чувствую… Что-то… Матушка… Я должна ей верить, но... Мама лжёт мне… — прошептала Хюмашах со злостью. — Её гордость… Моя защита от боли, но мне не нужна она! — она выдохнула. — Но я не могу вычленить эту ложь. Я не понимаю… Матушке ведь лучше? — её голос дрогнул. — Она здесь, со мной, она говорит мне, что всё хорошо, но я чувствую что-то… И не могу помочь! Понять! Как и в прошлом, я чувствовала что-то не так. Я прокручивала события и не понимала что?! Я отмахнулась от этого голоса. А Зюльфикяр мне лгал! И теперь наш брат мёртв, а матушка больна, и сейчас… Это снова повторяется? Я отмахнусь, потому что не могу поймать факты, а матушка умрёт! — процедила Хюмашах сквозь зубы. С её губ сорвался стон. — Хюмашах... — Я молюсь Аллаху только об одном, чтобы он даровал матушке силы победить эту болезнь. Пожалуйста, умоляю... Она должна поправиться! — Аминь, сестрёнка, аминь. Они замолчали, и эта тишина была сильнее любых слов. Ещё через некоторое время Хюмашах успокоилась, беря себя в руки. — Дети говорили, что хотят сладостей, — проговорила она, отстраняясь от сестры и вытирая слёзы. — Думаю, нам нужно поехать на Египетский рынок. Фатьма кивнула. — Это хорошая идея. — Пойду скажу матушке и Михримах. Не волнуйся, не волнуйся, — сказала Хюмашах, благодарно сжимая сестре руку. — Всё нормально, я вернулась, сестрёнка. Просто… — Хюмашах закашлялась. — Я очень уставшая в последнее время. — Она сделала глубокий вдох и поднялась.