Воспоминания

Большой базар в Стамбуле — Гранд-базар — это километры и километры улиц под высокими сводчатыми потолками, состоящих из торговых лавок, кофеен, кафе, кальянных. Он оглушал Хюмашах какофонией звуков: крики торговцев, чужие языки, акценты, звон меди, смех, шипение жаровен. Запахи. Толпа суетливо спешащих людей. — «Только не потерять никого. Только не потерять…» — повторяла она мысленно снова и снова, пока вела Сафие сквозь неё. Эта мысль билась в голове в такт шагам пойманной птицей. И она уже несколько раз успела пожалеть, что завела разговор о рынке и согласилась поехать сюда, ибо мама этого хотела. В Гюльхане было спокойно, там были пространство и тишина. Здесь же было слишком… Слишком много жизни для неё и той боли, что теперь жила в её сердце. Хюмашах крепче сжала руку матери, что опиралась на неё. Или она сама искала в этом жесте безопасность, опору и свою уверенность? Ведь она была здесь много-много раз, а особенно в памяти осталась прогулка с маленькой Фахрие. Она была рядом с ней, и этот шум вокруг не доставлял ей никаких проблем, напротив, словно даже её завораживал. Следить, чтобы сестрёнку никто не толкнул, отвечать на её вопросы. Посмотреть товары, ткани, украшения, постараться разобрать доносящиеся языки, акценты. Это интересно. А сейчас ей не хватало воздуха, и она словно задыхалась. Нужно было остаться в парке её детства. Но дети так хотели сладостей, мама выбрала Большой базар, а она дала себе слово, что сделает всё, что матушка пожелает, и она сама всё ещё так хочет одарить, подарить радость своим любимым, как будто она прежняя, мамино сокровище, что она забывает или отказывается признавать, что это больше не так? Что она может рухнуть в любой момент и держится только на морально-волевых? Каждый раз борется с собой, болью, страхом, сжигающей всё внутри виной? Она устала… Мгновение, взгляд — на сияющие лица племянников и племянницу. Сердце сжималось: и Хюмашах невольно улыбнулась. Они счастливы. И да, её борьба стоит этих улыбок. — Матушка, не отпускайте мою руку, — повторила она снова, оглядываясь на идущую рядом охрану. — Не подпускайте никого к нам близко! Будьте внимательны! Оттесняйте толпу! — Госпожа, мы всё контролируем… — начал было стражник, но Хюмашах резко оборвала его: — Контролируйте лучше! Никто, абсолютно никто не должен приблизиться к моей семье! Ошарашенный ага склонил голову. — Как пожелаете, госпожа. И тут же она с нежностью обернулась на звонкий голос: — Тётя, смотри! Это шафран?! Не успев ответить Айлин, она уже уловила движение слева: Мурад протягивал руку к блестящему клинку на витрине. — Аккуратнее, Мурад, не поранься! — выкрикнула она, ещё сильнее сжимая руку матери. Сёстры впереди рассматривали шёлковые платки. Она замечала всё. И снова, и снова: рука матери — в её ладони; взгляд — на Мехмеда и Мурада, Айлин. Сёстры. Их голоса рядом. И снова: «Держи. Следи. Защищай. Только никого не потерять». — Простите, матушка, просто немного голова болит, — Хюмашах дотронулась свободной рукой до пульсирующего виска и встряхнула головой. — Я всё слышала. Лавка ювелира. Конечно. Только посадим детей в кондитерскую лавку. — Хюмашах, ты в порядке? — Да, матушка, всё хорошо, — справляясь с приступом боли, Хюмашах посмотрела на Валиде и постаралась улыбнуться. — Тётя… Отвлекаясь на детский голос, Хюмашах на мгновение потеряла контроль за движением Сафие, и когда она резко остановилась, это стало для неё полной неожиданностью. Она врезалась в плечо матери, мгновенно и инстинктивно заключая её в объятия, не давая ей упасть. — Простите, я не заметила, что вы так резко остановились. — Почему? Что случилось? Вам снова плохо? Вы ушиблись? — Шептала она срывающимся голосом. — Матушка… Дочь прижимала её к себе так крепко, что Сафие сквозь всю тяжелую одежду ощущала, как её бьёт дрожь и колотится её сердце. Видя, что Валиде в порядке, Хюмашах обессилено опустила голову ей на плечо, восстанавливая дыхание и закрывая глаза. — Дайте мне несколько минут, матушка. Сейчас… Мы пойдём… — Нет, всё, хватит, Хюмашах. Достаточно. Тихий и спокойный голос матери словно обдал её холодом. Хюмашах непонимающе посмотрела на Валиде, ловя её взгляд. — Отпусти меня. Хюмашах отрицательно покачала головой, только усиливая свои объятья. — Хюмашах, отпусти меня, — твёрдо повторила Сафие. — Нет! Вы… Вы сердитесь? Я не понимаю, матушка! — Хюмашах, моя прекрасная, любящая доченька, я просто хочу отойти, отпусти меня. Сглотнув и закрыв глаза, она медленно разжала объятия и сжала руки в кулаки, чувствуя, как они предательски дрожат. И мама точно видела это. В тишине, которая звучала для неё приговором, она заговорила. — Это просто холод, матушка. И шум. Я давно здесь не была… Ничего страшного… Я в порядке… Пожалуйста… Давайте пойдём дальше. Я обещала вам этот день, и я… Справлюсь. — Снова тишина. — Матушка, вы… Где? — Здесь, моя прекрасная доченька, — Сафие накрыла своей ладонью дрожащую руку дочери, разжимая её. — Хватит, Хюмашах, — тихо прошептала она. Хюмашах открыла глаза, со слезами смотря на мать. — Ты не на войне. Ты не сражаешься. Ты обещала мне, сестрёнкам, детям этот день и хотела эту прогулку, а не довести себя до изнеможения. — Матушка, я… — Хюмашах попыталась вдохнуть, но ком застрял в горле. — Михримах! — Мама… Не надо, я... — Да, матушка, — удивлённая Михримах подошла к матери. — Вы звали меня? — Михримах, доченька, зайдите с сестрой в лавку господина Аббаса. Там самые лучшие шелка, доставленные из Бухары, Фатьма хотела посмотреть их. А потом с детьми идите к Египетскому рынку. Встретимся там, у ворот, через час, полтора. Михримах, посмотрев на бледную старшую сестру, понимающе кивнула. — Конечно, матушка. Мы подождём вас там. — Зачем вы это сделали, мама? Отправили детей с Михримах? Вы не верите мне? — опустив глаза, тихо спросила Хюмашах, когда они остались вдвоём. Сафие едва заметно улыбнулась. Гордость её дочери была её гордостью. — А ты не веришь своей сестрёнке, доченька? Хюмашах резко вскинула голову вверх. — Конечно, верю. Дело сейчас не в Михримах, а во мне! Я бы справилась, мама! — Ты пойдёшь с Нами, Хюмашах. Голос матери прозвучал очень властно, и Хюмашах вспыхнула. — Вы не можете мне приказывать, мама! Я — ваша дочь! Сафие снова едва заметно улыбнулась, глядя на этот бунт. — Да, ты права, моя прекрасная доченька. Я не могу приказывать своей дочери… Но я всегда могу попросить, — и Сафие протянула свою руку. — Идём со мной, Хюмашах. — Матушка… — Хюмашах сглотнула, и её голос дрожал. — Вы не можете… Использовать это… Не теперь… И больше никогда, мама! — Хюмашах, Мы просим только пойти с Нами своё сокровище. — Усталым голосом произнесла Сафие. Хюмашах снова ловила взгляд мамы. Она была такой уязвимой, открытой перед ней, и всё её гордое упрямство разбилось об эту тихую просьбу, выраженную словесно и безмолвно. Она бросилась к матери, заключая её в объятия и осыпая её лицо поцелуями. — Конечно, матушка, я пойду с вами. Я никогда не оставлю вас. Простите, простите меня, я не знаю, что на меня нашло. Простите, мама. — Ну всё, всё, — прошептала Сафие с тёплой улыбкой. — Успокойся, моя прекрасная доченька. Всё хорошо. Взяв руку матери в свои, Хюмашах сжала её и поднесла к своим губам, целуя так трепетно, насколько только она могла. — Вы не сердитесь на меня, мамочка? Сафие отрицательно покачала головой, и Хюмашах сквозь слёзы расцвела улыбкой. — Идём, моё сокровище? — с нежностью в голосе спросила Сафие. — А то опоздаем к твоим сестрёнкам и заставим ждать Наших внуков их сладостей. Хюмашах кивнула. — Хоть на край света, матушка. И Хюмашах действительно было всё равно, куда они пойдут. Вложив свою руку в ладонь матери, она с абсолютным доверием отступила на полшага за её спину. Они куда-то свернули… Куда? В какую сторону? Неважно, она перестала это замечать. Самое важное — это тёплая рука мамы в её ладони. И матушка уверенно двигалась между людьми, крепко сжимая её руку. Все угрозы исчезли. Выкрики торговцев превратились в невнятный гул, похожий на шум далёкого моря. Они снова куда-то свернули, и почти сразу матушка толкнула дверь в какую-то лавку. Звякнул колокольчик, и юноша лет шестнадцати, смуглый, высокий, с внимательными карими глазами, в кожаном фартуке, испачканном в полировочной пасте, бросился им навстречу. Поклонившись, он повёл госпожей в полумрак лавки, дневной свет сюда почти не проникал, мимо стеллажей из тёмного, почти чёрного дерева, за стёклами которых в бархатных нишах в ожидании своего часа словно дремали различные сокровища: кольца, массивные и тонкие, колье, простые и с драгоценными камнями, серьги, тоже простые и филигранной формы, похожие на застывшее кружево. И наконец юноша привёл их к прилавку, где было чуть просторнее и светлее. — Мастер, — проговорил юноша ещё не окрепшим голосом. — К вам пришли. — Закончил он, скрываясь в задней комнате. Старик с белоснежной седой бородой и лупой на правом глазу поднял голову. Увидев вошедших, он на мгновение замер. Лупа выпала из его глазницы и, ударяясь о пуговицу мужского кафтана, осталась качаться на кожаном шнурке. Старик поднялся, вышел из-под прилавка, а затем низко склонился в поклоне. — Валиде Сафие Султан… — прошептал он с благоговением. — Моя лавка освещена светом вашего присутствия. Какая честь видеть вас снова спустя столько лет… И пока матушка и ювелир беседовали, Хюмашах, находясь в странном, но очень исцеляющем её состоянии хрупкой покорности, когда ей не нужно следить ни за чем, в тишине осматривая витрины, всё больше приходила в себя. Переступив порог лавки за старой деревянной дверью, она и мама словно оказались в другом мире. Шум базара и гул людских голосов стих, внутри пахло полированным деревом, воском с тонким ароматом сандала. Воздух был густым, но не удушающим. — «Запах тишины». Здесь время словно застыло в золоте, серебре, янтаре, таинственном мерцании драгоценных камней, защищая их от бурь, оставшихся за порогом. — Проносились мысли в голове Хюмашах, когда нежный голос мамы позвал её… — Что, матушка? — приблизившись, она обняла Сафие, с нежностью заглядывая ей в глаза. — Вам что-то нужно? В первое же мгновение, как только Сафие почувствовала руки дочери на своей талии, то подняла глаза на ювелира. Но мудрый старый мастер, уважая интимность момента, его искренность и простую человеческую ценность, уже отвёл глаза и отвернулся, занимаясь своими инструментами, даря этим простым жестом матери и дочери мгновения покоя уединения в своей лавке. — Моя прекрасная доченька сегодня что-то бунтует. Голос матери звучал строго, но Хюмашах прекрасно видела, как её взгляд улыбается. — И чем же, матушка? Я только обняла вас, свою маму. — Ответила Хюмашах с невинным, но озорным взглядом, прекрасно зная, что она нарушила. — Но ты не можешь обнимать меня при всех и посторонних, — тихо ответила Сафие. Расцветая улыбкой, Хюмашах чмокнула Валиде в щёку и только ещё сильнее прижала её к себе. — А мне всё равно, — прошептала она на ухо матери. — Я не делаю ничего плохого. Я — ваша дочь. Я могу обнимать вас, где я захочу и когда я захочу. И больше нет никаких правил, мамочка… — Я здесь, Хюмашах, — тихо сказала Сафие, уловив в голосе дочери след отчаяния. — Я знаю, матушка, и именно потому, что я очень счастлива этому, я хочу обнимать и обнимать вас, чувствовать рядом каждое возможное мгновение. Ничего не упустить. Но за последние несколько дней я несколько раз уже теряла вас. И я не могу… Не могу избавиться от этого ощущения, что, не дай Аллах, это случится снова. Вот сейчас… — Голос Хюмашах дрогнул. — Я сражаюсь с этим каждый миг. Вдруг это в последний раз? Предательская мысль, мама, я стараюсь тут же её прогнать, потому что я боюсь этого больше всего на свете, я не хочу ни дня в своей жизни без вас, но вдруг это последний раз, мама, а я вас не обняла? Что-то вам не сказала? Чуть отстраняясь, Сафие коснулась ладонью щеки дочери, смахивая её выступившие слёзы. Она хотела ещё сохранить строгость, но чувствовала, как Валиде Султан сдаётся внутри неё перед уязвимостью, искренностью и нежностью дочери. И пусть Хюмашах будет вот такой, собой, расслабленной, естественной, нежной, игривой, а не натянутой, как струна, которой она была ещё несколько мгновений назад. В конце концов, этот день и нужен был для этого. — Так я могу вас снова обнять, мама? — спросила Хюмашах с озорной полуулыбкой. Вздохнув и ничего не сказав, Сафие просто раскрыла свои руки, поворачиваясь снова к прилавку, чувствуя и видя, как, расцветая улыбкой, дочь опускает голову ей на плечо. — Посмотри сюда, моё сокровище… — с нежностью сказала она. Хюмашах перевела взгляд на прилавок. В шкатулке, на темном бархате, в ореоле мягкого света лампы, лежал браслет. Тонкая золотая вязь была выполнена с таким мастерством, что казалась невесомой, а камень в центре… Крупный голубой овал словно светился изнутри собственным, лунным светом. — Берилл? — спросила она. Сафие кивнула. — Он прекрасен, матушка, — искренне ответила Хюмашах, всё еще не отстраняясь от плеча матери. — Такой прозрачный… Чистый. — С бериллом так и должно быть, госпожа. — Раздался хриплый голос старого мастера. Он снова стоял у прилавка. — Существует легенда, что этот камень отражает злую энергию — и в себя не берёт, и своего хозяина от неё защищает. — Вам очень пойдет этот браслет, матушка. И камень в его центре, словно капля воды, застывшая в золоте. Как отражение ваших глаз. Её цвет такой же глубокий. — Ты правда так считаешь? — Протянув руку, Сафие осторожно коснулась браслета кончиками пальцев. — Да, — ответила Хюмашах с мягкой улыбкой. — Каким временем вы датируете этот камень? — Древний Египет, Валиде Султан. — Тебе нравится? — спросила Сафие, обращаясь к дочери. Хюмашах кивнула. — Прекрасно, — ответила Сафие. — А эти — с рубином и изумрудом — понравятся твоим сестрёнкам? — Очень, матушка. — Засияла Хюмашах улыбкой. — Фатьма и Михримах будут счастливы, вы же и без меня знаете, что это их любимые камни. А берилл ещё и со следом такой древней истории. Мне помочь вам надеть его? — Спросила она, отстраняясь, уверенная, что мама позвала её именно за этим. И разделить радость покупки подарков для её сестёр. — Нет, моё сокровище, протяни свою левую руку, — тихо, но непреклонно попросила Сафие. — Я… Свою? — На мгновение удивилась Хюмашах, но подчинилась. Взяв браслет, Сафие надела его на левую руку дочери, чтобы камень касался точки пульса, и в это мгновение камень словно засиял ещё сильнее, и Хюмашах, чувствуя его прохладную тяжесть на руке, думала, что она приятна. — Ты забыла, что у тебя сегодня праздник? — Тихо произнесла Сафие, целуя дочь в лоб. — С днём рождения, моё сокровище! Бесценно, что ты родилась и так осчастливила Нашу жизнь! — Мамочка… — выдохнула Хюмашах. — Но камень, защита… — Он будет охранять тебя от плохих людей. Или тебе не нравится? — Что вы? — Хюмашах сглотнула, сдерживая слёзы. — Мне нравится, очень! Спасибо, матушка! — Она прижала Сафие к себе. — Сестрёнкам не говори об их подарках. Это сюрприз. Мы хотим сегодня порадовать всех. Хюмашах кивнула. — Конечно, матушка, — ответила Хюмашах, улыбаясь, смахивая слёзы. Она всё ещё любовалась своим подарком. Мягкая улыбка тронула и губы старого ювелира. И он заговорил на албанском языке, обращаясь к Сафие, но поглядывая при этом на Хюмашах. Дочь подняла глаза на Валиде, но она не спешила переводить. По жестам и тону матери Хюмашах поняла, что она отдаёт распоряжения ювелиру, и тот их подтверждает, но почему тогда на чужом языке, хоть и родном для мамы?

***

— Что хозяин лавки сказал вам, матушка? — спросила Хюмашах, когда они уже были снова на улице и направлялись к Египетскому рынку. — У вас какие-то тайны от меня? В глазах дочери снова было озорство, и Сафие рассмеялась. — А у Нас не может их быть? Хюмашах растерялась, останавливаясь. — Мо… Может, конечно, матушка. Но… — Хюмашах посмотрела в глаза матери. — Его слова не связаны с вами? Вы… Я просто очень волнуюсь за вас, — быстро произнесла Хюмашах. — Вы ничего от меня не скрываете, что я должна знать? Сафие мягко улыбнулась и нежно дотронулась до щеки дочери. — Он сказал: «Ваша дочь — прекрасный и удивительный человек, и что камень душевной чистоты засветился от её доброго, смелого сердца, которое любит вас всей своей душой!» В глазах матери сияли спокойной, величественной гордостью, и в глазах Хюмашах снова заблестели слёзы, но на этот раз — светлые. — И знаешь что, моё сокровище? Мы согласны с мудрым и старым мастером. — Матушка, — Хюмашах снова прижалась к Сафие, не желая её отпускать. — Пойдём к твоим сестрёнкам? Они ждут нас… — отстранилась через некоторое время Сафие, смахивая снова слёзы с глаз дочери. — Конечно, матушка, — подтвердила Хюмашах, сияя улыбкой. — И больше не плакать, даже по хорошему поводу. Хюмашах рассмеялась. — Я постараюсь, матушка, но не обещаю. — Ладно, идём, моё сокровище. И Хюмашах снова кивнула, беря Сафие за руку. Египетский рынок, не менее колоритный, находился рядом с Гранд-базаром и был идеальным местом, чтобы купить здесь пахлаву, лукум, другие сладости и настоящий чай. И едва они вошли в ворота, их встретил настоящий взрыв запахов: корица, шафран, кардамон и множество других пряностей. — А где сестрёнки и дети, матушка? — спросила Хюмашах, оглядываясь, но едва она успела это произнести, как в шум улицы ворвались звонкие детские голоса. — Тётя! Тётя вернулась! Хюмашах обернулась. Мехмед и Айлин неслись к ней так, словно не видели целую вечность. И она едва успела раскрыть свои объятия, как они с разбегу врезались в неё, едва не сбив с ног. — О, Аллах, тише, тише, разбойники! Вы же меня с ног собьёте! — проговорила Хюмашах, опускаясь на колено, подхватывая племянника и племянницу, прижимая детей к себе и осыпая их поцелуями. — Ну ты посмотри на них, Фатьма, — картинно вздохнув, проговорила Михримах, когда она, сестра и Мурад подошли ближе. — Буквально пять минут не видели свою тётю, а обнимают её так, как будто наша сестра вернулась из десятилетнего странствия. Продолжая обнимать детей, Хюмашах подняла взгляд на сестру, внимательно смотря на неё. У Михримах была удивительная особенность. Её взгляд никогда не рассказывал, что она чувствует. Да, сестра колола, как периодически это повторялось и раньше, и она позволяла это, потому что была уверена, что это не со зла. Ну, это такой характер младшей сестрёнки. Она немного дерзит ей, старшей. И сейчас на её губах была едва заметная, но мамина улыбка. Матушка права, она стала слишком подозрительной после всего, что случилось за последние дни? И темнота, что в ней теперь поднимается, она сама способна оттолкнуть от себя сестёр, родных? Хюмашах встряхнула головой. Ну нет, никогда. — А ты против, сестрёнка? — спросила она, отвечая сестре озорной полуулыбкой. — Что? Нет, конечно, но ты мне теперь должна, Хюмашах… — Михримах сделала паузу, видя, как сестра хмурится, и в её глазах загорается немой вопрос. А Фатьма и Валиде с Мурадом замерли. «Прекрати, что ты делаешь?» — как ворвался в их беседу внутренний голос. — Ибо я уже устала за этот час отвечать на бесконечные: «А где тётя? А когда придёт тётя? А куда она ушла вместе с бабушкой? А когда она вернётся?» Хюмашах рассмеялась, разряжая атмосферу. Она поднялась, беря Айлин за руку. Сестра действительно играла. И ей на самом деле это нравилось. — Баклавой долг возьмёшь, сестрёнка? Михримах с озорством посмотрела на старшую сестру. — Ну, может быть, мы договоримся. Отпустив племянницу, Хюмашах приблизилась к сестре и обняла её, чмокнув в щёку. — Куплю тебе самую лучшую, сестрёнка! Обязательно с фисташками, которые ты так любишь! — Вижу, ты плодотворно провела время с матушкой, — прошептала Михримах, указав Хюмашах на браслет. — Очень красиво! И тебе очень подходит, светится, особенно когда ты улыбаешься, как сейчас, ещё раз с днём рождения, улыбайся чаще, насколько сейчас возможно! — Спасибо, сестрёнка, — растроганно прошептала Хюмашах. — Для тебя и Фатьмы тоже есть сюрпризы, но я не могу об этом говорить больше, — Хюмашах показала взглядом на Валиде, которая сейчас о чем-то говорила с внуками. — Я обещала, поэтому, когда матушка решит, удивитесь искренне и не выдавайте меня, сестрёнки, — Хюмашах приобняла Фатьму, и Михримах, и они кивнули с мягкими улыбками. — Идём в кондитерскую, — произнесла Хюмашах уже вслух, возвращаясь к племянникам и племяннице. — Да! — ответили ей детские голоса. И Айлин взяла её за руку. — «На самом деле тебя спасает безграничное терпение Хюмашах, Михримах», — с укором произнёс ей внутренний голос. — «От любой другой сестры тебе бы уже досталось за то, что ты делаешь». — «Я ничего такого не делаю». — «Ну да, ну да… Пусть так.» Кондитерская встретила их сладким, густым ароматом: мёд, гвоздика, розовая вода и аромат фисташек — только что испечённая баклава. Витрины сверкали и сияли, словно вбирая в себя все лучи редкого солнца, что проникали в помещение: слоёные пирожные, пропитанные сиропом, фисташковые пасты, миндальное печенье, крошечные пирожки, посыпанные сахарной пудрой, как снегом. — Ну что, мои родные, сегодня — праздник? — Опустившись на колено, Хюмашах приобняла детей, видя, как их глаза сияют. — Ваш праздник, тётя, — тихо сказала Айлин. — Тогда я угощаю, — ответила Хюмашах с мягкой улыбкой. — Выбирайте, что хотите, только не переборщить со сладким, — предупредила она, поднимаясь. — И ты, сестрёнка, выбирай своё. — Обратилась она к Михримах, подмигнув. С придирчивым видом госпожа склонилась над витриной. — Эта? — спрашивала она у себя. — Нет, сироп слишком жидкий… Недостаточно цвета, а эта… — Михримах посмотрела на Хюмашах. — Тётя, смотри… — Выбирай, выбирай, обещала лучшую, значит, лучшую, — ответила она, пока Айлин и Мехмед, показывая на своё, тянули её каждый, держа за руки в свою сторону. — Я сейчас вернусь… Ну что, выбрала, сестрёнка? — спросила уже вернувшаяся Хюмашах. Михримах молчала. — А ты уже с заказами? — Да, — с гордой улыбкой ответила Хюмашах. — Может быть, эта, смотри, с тройной прослойкой? — Ну, я хочу выбрать сама, Хюмашах… — Протянула Михримах, показывая всем видом, что она очень погружена в выбор. — Ой-ой, младшая сестрёнка капризничает, — приобняв Михримах, совершенно без злости сказала Хюмашах, целуя сестру в щёку. — Господи, Хюмашах, что ты делаешь? Как у тебя это получается? Ты вызовешь улыбку даже у статуи, — Михримах рассмеялась. — Давай эту, сдаюсь, с тройной прослойкой. — Нам эту с фисташками, будьте добры. — Как пожелаете, госпожа. — Продавец в белом фартуке и колпаке ловко подхватил кусок баклавы лопаткой, положил её на тарелку — янтарный сироп стекал по её слоям, словно мёд. — И ещё тулумбу (жареные трубочки из заварного теста, пропитанные сиропом) для наших мальчиков и пишмание (клубки из тонких сахарно-мучных нитей) тоже с фисташками для принцессы. — Хюмашах подмигнула Айлин. — А ещё лукум с розовой водой для нашей доброй волшебницы. И кофе. — Добавила Михримах, продолжая быть в объятиях старшей сестры. — А то она порой о себе забывает, даже в свой праздник. Хюмашах улыбнулась. — И шекерпаре (миндальное печенье, пропитанное сиропом. В центре каждого печенья — целый миндаль) для матушки и Фатьмы. Мы возьмём с собой. — Конечно, госпожа. Приятного вам аппетита! — Спасибо! Они уютно устроились за столиком у окна. И Хюмашах с нежностью наблюдала за улыбками родных, как они аппетитно уплетали купленные сладости. О, всемогущий Аллах, и мама рядом, как хорошо, как же хорошо. Хюмашах смотрела на них — на счастливые лица, на сияющие глаза — и чувствовала, как внутри неё разливается тёплая волна. Они улыбаются, счастливы. Она подарила радость. Хюмашах сделала глоток горячего кофе. Запах крепкого, густого напитка, приготовленного на песке, и покой, главное, покой с голосами родных, действовал усыпляюще. Устав бороться, она закрыла глаза. Тишина. Только отдалённый гул базара, перешёптывания посетителей, звон посуды. Аромат сахара, жареных орехов, ванили, осевший на одежде. Она выдохнула, чувствуя, как плечи опускаются. — Тётя, тебе взять щербет? — голос Айлин. — Да, мятный, пожалуйста, родная моя, — прошептала Хюмашах, всё больше погружаясь в своё состояние дремоты. Всего на мгновение. На один длинный, глубокий вдох… Несколько секунд тишины. Она резко открыла глаза. Сладкий воздух ворвался в лёгкие, но не принёс собой, как обычно, дыхания жизни. За столом она была одна. Сердце пропустило удар, а потом забилось о рёбра, как пойманная птица. — «Матушка? Где мама?! Фатьма? Михримах? Дети?» Огляделась: яркие пятна платков, чужие спины, мелькание лиц — всё сливалось в неразборчивый хаос. Справа слух уловил звонкий смех Айлин, и на мгновение зрение прояснилось. Выдохнула. Фатьма и Михримах, дети здесь, у прилавка, они улыбаются, они спокойны… Но где МАМА?! Взгляд Хюмашах метался по залу. Где она?! Где?! Сердце ухнуло вниз. — Я её потеряла… — пульсировало в висках. — Потеряла… Паника нарастала где-то внутри, превращаясь в огромный ком, что вот-вот был готов лопнуть. Хюмашах потянулась к шее, расслабляя плащ, чувствуя, что ей не хватает воздуха и она задыхается. Она вскочила, готовая закричать, броситься в толпу, но… Замерла. Она — дочь Сафие Султан. Она — госпожа. Она не может бегать по лавке в истерике. Не имеет права. Сделав над собой запредельное усилие, она заставила себя гордо расправить плечи. На лице — непроницаемая маска. И только бешено колотящееся сердце выдавало её, когда она медленным, почти величественным шагом направилась к сёстрам. — Где матушка? — спросила она очень тихим, пугающе ровным, безжизненным голосом. Тишина. Её не услышали. — Фатьма… — Сестра в этот момент смеялась, стараясь отобрать печенье у Мурада. — Михримах, — прошептала она, с надеждой смотря на сестёр. — Что, Хюмашах? — Где мама? — Матушка, смотри… Михримах наклонилась к дочери. — Михримах, пожалуйста, скажи мне, где мама? — голос Хюмашах стал совсем тихим. — Сестрёнка? — как из последних сил прошептала она. Её посетило дежавю. Она стояла посреди праздника жизни, а ей казалось, что она вновь на пристани, и на неё, как и тогда, набросили плотный стеклянный колпак. Звуки стали ватными. И её крик из самого сердца никто не слышит. Конечно, она может и подождать. Её присутствие считают таким естественным. Все, и даже её бесценные сестрёнки, настолько уверены, что она никуда не денется, что даже не думают, что ей тоже может быть плохо, и не замечают, как она здесь и сейчас сгорает прямо перед ними. Внутри неё поднималась чёрная, липкая волна. Ей хотелось схватить, встряхнуть сестёр, развернуть их на себя, чтобы они видели, смотрели ей в глаза. Ей хотелось закричать самой: «Отвечайте на мой вопрос, когда я спрашиваю! Я — ваша старшая сестра, не безжизненная статуя, которая всегда рядом!» И заставить всех вокруг замолчать, прекратить этот невыносимый, бьющий по ушам шум жизни, праздника. Но нет, она не закричала. Она — дочь своей мамы, и она слишком сильно любит своих сестёр. И только с этой мыслью, сжигающей сейчас сердце огнём, она не позволила себе сорваться. Лишь судорожно сглотнула, и этот невыпущенный гнев тяжелым камнем осел где-то в горле. Хюмашах чувствовала, как реальность вокруг начала размываться. Стены лавки, запах сладостей, голоса сестёр — всё стало как в дымке и таким далёким. И она окончательно сломалась внутри этой тишины. — Тётя… Она не слышала, что ей говорит племянник, но заставила себя улыбнуться подошедшему Мехмеду. Она коснулась его волос — её пальцы были ледяными и мелко дрожали. — Всё хорошо, милый… Иди к маме, — прошептала она, почти не узнавая свой голос. Хюмашах, пошатываясь, направилась к выходу. Она шла, почти не видя дороги, то и дело сталкиваясь с посетителями. Грудь словно сковали в тиски. Воздуха не хватало всё больше. И у неё было полное чувство, что если она сейчас не выйдет на улицу, то просто упадёт здесь и сейчас замертво. Она усмехнулась своим мыслям, но, может быть, тогда её и заметят. А ей нужно найти матушку, нужно обязательно её найти! И она найдёт её! Хюмашах до боли изо всех сил сжала кулаки. Перевернёт весь рынок ради этого, если потребуется! — Даже если это будет последнее, что я сделаю… — прошептала она почти про себя, приоткрывая дверь. Холодный, резкий ветер базара обрушился на неё, словно ледяная волна. И Хюмашах на мгновение зажмурилась, почти теряя равновесие. На мгновение её качнуло назад, но она выпрямилась и удержалась за круглую ручку двери, чувствуя, как холод, пробираясь под одежду, окончательно выметает из головы остатки уютного и сладкого запаха кондитерской. Несколько мгновений она стояла, низко опустив голову и пытаясь справиться с начинающей бить её дрожью. А потом просто выдохнула — облачко пара тут же растаяло в воздухе, и упрямо шагнула вперед. Тем временем Айлин, которая всё это время внимательно наблюдала за тётей, дёрнула Михримах за рукав, указывая на выходящую из лавки Хюмашах. Михримах подняла глаза и похолодела. Не раздумывая ни секунды, она бросилась следом. Перед глазами всё по-прежнему плыло. Хюмашах металась и видела только силуэты: чужие спины, простые халаты носильщиков и, казалось, бесконечная толпа, толпа, толпа… — Мама! — сорвался крик с её губ, но шум рынка мгновенно поглотил его. Её мама больна, а если она упадёт или уже упала, не дай Аллах, под ноги этой безликой массе и сейчас лежит где-нибудь на дороге среди этих всех ног. Совершенно беззащитная. И Хюмашах уже почти сделала шаг в самую гущу толпы, готовая расталкивать людей прямо руками, не думая совершенно, что её саму могут затоптать, когда… Сильные руки сестры подхватили её под локоть, подтягивая к себе и не давая ей сделать этот роковой шаг в самый последний момент. — Хюмашах! — Михримах прижала сестру к себе, чувствуя, как она сразу осела в её объятиях. — Тише, тише, смотри на меня, смотри на меня, Хюмашах! — тихо, но властно приказала она, заглядывая сестре в глаза. — Послушай, послушай меня, — сказала она, когда взгляд сестры наконец сфокусировался на ней. — Всё хорошо. Матушка там, внутри, в другом зале… — Михримах кивнула в сторону кондитерской. — Она пошла посмотреть кофе. Хозяин лавки сказал, что его только что доставили из Йемена. Она там внутри, у мешков с кофе. Верь мне. Она здесь. Всё хорошо. Я не успела тебе сказать. — Медленно проговорила госпожа. Михримах видела, как с каждым её словом дыхание сестры выравнивается, и не отпускала её, поддерживая, пока она медленно возвращалась в реальность. Наконец зрение вернулось, и почва под ногами перестала, как и всё вокруг, вращаться. — А раньше вы не могли мне сказать?! Не говоря больше ни слова, Хюмашах высвободилась из рук сестры и почти бегом бросилась обратно в лавку. Ворвавшись в полумрак заднего зала, Хюмашах замерла. Здесь было тихо, и воздух был другим — густым, пыльным, терпким, горьковатым и насквозь пропитанным запахом кофейного зерна. Но главное, была матушка. Она стояла у раскрытого мешка. И тусклый свет из узкого окна падал на её лицо, подсвечивая тонкий профиль. Сафие медленно зачерпнула горсть зёрен и поднесла их к своему лицу. Тёмные, маслянистые, они пахли палящим солнцем далёкого Йемена. Прекрасный аромат её любимого кофе, густой, терпкий, без единой фальшивой ноты. Что-то негромко и с достоинством Валиде Султан поясняла юноше-помощнику, который, затаив дыхание, внимал каждому слову великой госпожи. Живая. Настоящая. Ком в горле, который Хюмашах так старательно сглатывала, подступил к самому сердцу. Сделав несколько быстрых шагов, она, забыв обо всём, врезалась в маму, обхватывая её со спины, утыкаясь лицом в её плечо. Сафие вздрогнула от неожиданности, выронив горсть кофейных зёрен, которые посыпались обратно в мешок. — Матушка, — выдохнула Хюмашах, находя левую руку Сафие. Сжав запястье матери холодными пальцами, она нашла то, что искала. Точку пульса. Ей нужно почувствовать это. Биение сердца. Она закрыла глаза. Удар. Ещё один. Второй. Третий… Тихий, но ровный, спокойный ритм материнского сердца. Чувствуя дрожь в руках дочери, что обнимали её, Сафие замерла. — Ты замёрзла? — Да, матушка, — коротко ответила Хюмашах. — Или уже соскучилась, моя прекрасная доченька? — продолжила Сафие. — Мы отошли буквально на несколько минут и метров. Голос мамы звучал спокойно, почти буднично, но, да будет свидетелем всемогущий Аллах, именно этот покой и был ей нужен. Сквозь выступившие слёзы Хюмашах тепло улыбнулась. — Да, — ответила она снова, не разжимая рук. И, сделав паузу, добавила с легкой, едва слышной горчинкой. — Не исчезайте больше, матушка. Хорошо? — Хорошо, моё сокровище, — тихо ответила Сафие. Хюмашах ответила не сразу. Только сильнее прижимала Валиде к себе и, чувствуя её тепло, запах духов, смешанный с ароматом кофе, старалась успокоиться. Сердце продолжало гулко стучать, но дышать она уже могла нормально. — Спасибо, матушка, — практически безмолвно прошептала она, поднося руку матери к губам. — Вы знаете, как я вас люблю? Я вас так сильно люблю… — прошептала Хюмашах, и в этом шёпоте было столько боли и нежности, что Сафие почувствовала, как на мгновение её сердце сжалось. — Больше жизни, матушка. Больше самой себя. Простите меня за всё… Я ничего этого не хотела. — Поцеловав Валиде в щёку, она отпустила её и направилась к выходу из зала. Она вернулась в зал кондитерской. Шум посуды и смех посетителей теперь казались ей какими-то ненастоящими, картонными по сравнению с той тишиной, что была внутри неё, дрожащей, как натянутая струна. Она чувствовала странную смесь огромного облегчения и раздражения, а поэтому ушла даже от мамы — с этим огнём внутри она могла всё-таки не сдержаться и наговорить того, о чём потом бы очень жалела. Ей нужно просто немного побыть в одиночестве, теперь зная, что её родные в порядке, и окончательно успокоиться. Быстро пройдя к их столику, на котором так и стоял её мятный щербет, Хюмашах взяла чашку и, сделав глоток, отвернулась к окну. — Тётя… Хюмашах вздрогнула. Услышав тихий детский голос, она лишь сильнее сжала чашку в руке. И уже хотела сказать Айлин, чтобы та вернулась позже, но… не успела. — Я тебя люблю. Я так волновалась за тебя. — Ну что ты, маленькая моя, — прижав племянницу к себе, Хюмашах сама поцеловала её в висок. — Всё хорошо. — Тихо прошептала она и закрыла глаза, слыша тихий стук сердца родной племянницы. Искренность и тёплое чувство ребёнка действовало лучше любого лекарства — холод в груди начал понемногу отступать. И в этот момент к столику подошла Михримах, до этого внимательно наблюдающая за происходящей за столом картиной. Она тихо опустилась на стул. Хюмашах подняла глаза на сестру. Её взгляд говорил только одно. Она хочет поговорить. Вздохнув, Хюмашах мягко отстранила от себя племянницу. — Иди к братикам, милая, — прошептала она, — мне и твоей маме нужно поговорить. Посмотрев на маму и ещё раз чмокнув Хюмашах в щёку, Айлин кивнула, убегая к Мехмеду и Мураду. Хюмашах повернулась к сестре, показывая, что готова слушать, но Михримах молчала. Она смотрела то на свои скрещенные руки, лежащие на столе, то на то место, где только что её дочь обнимала свою тётю. Только не в глаза сестре. Время словно замерло, пока она мучительно подбирала слова. Наконец, тихо выдохнув, Михримах подняла на Хюмашах взгляд. — Прости, — тихо произнесла она. — Я… Я не успела тебе сказать. — Снова тишина. — Ты знаешь, я никогда не хочу причинять тебе боль. И именно поэтому я сейчас здесь. Если бы мне было всё равно… «Как тому человеку, о котором ты сейчас думаешь и на которого на самом деле злишься», — пронеслось в голове Михримах, но вслух она этого не произнесла. — Меня бы здесь не было. Я бы занималась своими делами и с тобой не говорила. Хюмашах молчала, отворачиваясь снова к окну, сдерживая слёзы. Она любила сестру и верила ей абсолютно. На самом деле сёстры не были ни в чём виноваты. Они ничего такого не сделали. Обычные повседневные мелочи. И это она от них взорвалась, потому что ей безумно страшно все последние дни, начиная с той проклятой пристани. Но сердце всё ещё болело и ныло. Михримах опустила глаза. Молчание, как стоящее сейчас между ними, было тяжелым, как гранит. — Мы больше не говорим? — вопрос сорвался с её сжатых губ, и Хюмашах вздрогнула, как от удара. Разрыв… Вот так сразу её сестрёнка намекает на это. «Все Нас ненавидят, и ты тоже Нас, свою Валиде, ненавидишь?». Вспыхнули в голове слова мамы. И она почти сразу свела к этому. А она только злилась, злилась на тот ужас, что пережила в Египте! Он слишком много забрал у неё! И она сразу отступила, удовлетворившись тем, что мама уже выслушала, и тем, что сказали за неё её слёзы. Матушка сожалела, а она ни разу не усомнилась в своём решении. А что ей надо было делать? Потерять мать?! Оттолкнуть её ради мифической справедливости?! Она раскрыла свои объятия тогда не только ради неё, но и ради себя. Она хотела вернуться. Она задыхалась в тоске. И уже даже в темнице она задышала снова жизнью. Закрыв глаза, Хюмашах чувствовала всё же потёкшие по щекам слёзы. Мама, бывший муж, теперь сестра — все ей манипулируют. Её чувствами к себе. Всем от неё что-то нужно. А ей было нужно только одно слово, чтобы её любимые сёстры сказали, где сейчас матушка. «Хюмашах, ты поедешь в Египет…» — любимая мама. — «Хюмашах, ты приведёшь меня к своему брату. Ты должна отказаться от своей матери. Бросить её. Оставить одну. Она этого заслуживает». — Муж, человек, которому она впервые открыла сердце. И всё это, не видя, как это всё причиняет ей боль и разрывает сердце, пока она старалась его обнять, согреть. Понять! И вот теперь сестра… Сестрёнка. Играет на её чувствах. Может, это было и раньше? — «И я позволю это? Сдамся?!» — пронеслось в голове. Она хотела сопротивляться. Но внутренний голос ответил безжалостно: «А ты действительно хочешь другого? Тогда прогони её». Лёд внутри пошёл трещинами. — «Нет», — безмолвно прошептала Хюмашах. — «Я позволю и прощу, потому что потерять боюсь больше всего на свете». — Смахнув слезы, она потянулась к сестре и крепко сжала её руку, заглядывая ей в глаза. — Мы всегда говорим и будем говорить с тобой, Михримах. И никогда… Никогда даже не думай иначе! Иди ко мне… Сестрёнка, — прошептала она, заключая сестру в объятия и снова сглатывая слезы. — «Ну успокойся, перестань гореть этой темнотой», — уговаривала Хюмашах саму себя. — «Ты же действительно не хочешь потерять всех из-за неё? Тебе нужны Фатьма и Михримах, и она хотела того же своими словами, чтобы ты была вновь рядом, а не в таком вот диалоге со мной, в своём одиночестве…» — «А я никуда и не уходила». — Огрызнулась про себя Хюмашах. — Мне просто была нужна тишина. Пять минут моего отсутствия они бы пережили!» — Она продолжала обнимать сестру, видя, как к ним медленно приближается Фатьма, но раздражение в её душе ещё тлело. — «Ничего плохого, Хюмашах. Твои сёстры не виноваты, что они жили, они не виноваты в том, что случилось, происходит. Ты злишься не на них…» Хюмашах прикрыла глаза, прижимая сестру сильнее к себе. Это было правдой. Она злилась на саму себя. А Михримах на самом деле спасла ей жизнь и, правда, сейчас вытащила её из холода и темноты. И она их любит, она любит своих родных сестрёнок всей душой. Чувствуя, как Михримах отстраняется, Хюмашах отпустила её. Видя, что глаза сестры блестят, она нежно дотронулась до её щёк. — В ювелирной лавке я обещала матушке больше не плакать. Пока выходит не очень, как видишь, но ты же поддержишь меня в этом, сестрёнка? — говорила Хюмашах, наблюдая, как на губах сестры расцветает мамина улыбка. — Всё, всё, больше никаких слёз. — Он... Этот малодушный трус не заберёт тебя у нас, Хюмашах? Своей подлостью и грязью? На мгновение она замерла, сестра серьёзно смотрела на неё, а потом отрицательно покачала головой. — Никто и никогда не заберёт меня у вас. И в самой глубокой темноте, даже если я провалюсь в неё, я буду рядом. Посмотри на меня. И тебе будет достаточно протянуть ко мне руку, сестрёнка. Как помнишь, в ту грозу, в нашем саду, — Михримах кивнула, и, наклонив голову сестры к себе, Хюмашах поцеловала её в лоб. В это время к ним подошла Фатьма. И Хюмашах протянула к ней руку, чувствуя, как сестра сжала её, опускаясь на стул рядом. — Знаешь, пока ты была с матушкой, мы тоже не теряли времени даром, — заговорила Михримах, доставая из кармана бархатную коробочку, как будто только и ждала, когда Фатьма окажется рядом. И они будут все вместе. — Мы долго искали её, и после того, что сегодня увидели в парке, только убедились, что она должна быть у тебя. — И она медленно подняла мягкую крышку. Внутри — брошь. Это была тончайшая работа: лилия из белого золота, чьи лепестки бережно обнимали распускающийся бутон розы. Хюмашах осторожно коснулась лежащего в коробочке украшения. — «Искали? Нет, её сестрёнки скромно её обманывали. Такое искусство можно было сделать только на заказ». — Хюмашах со слезами на глазах посмотрела на сестёр. — «И они сделали это специально для неё? Лилия и роза… Её любимый цветок, потому что он так похож на матушку, значит, она…» — Хюмашах сглотнула, уже с трудом сдерживая слёзы. И все её мысли последних минут стали такими неважными. Этот подарок от её родных, любимых сестрёнок. В нём было столько любви к ней. Настоящей, искренней. — Это от нас, — прошептала Фатьма, пока Михримах, достав, приколола брошь на грудь старшей сестры, прямо над её сердцем. — С днём рождения, сестрёнка. — Мы хотели подарить тебе это позже, в заключении этого дня, когда уже вернулись бы во дворец. Но Фатьма мудро сказала мне, как всегда, что сейчас лучшее время для неё. — Хюмашах, всё хорошо? Скажи что-нибудь? Ты дышишь? — спросила Фатьма, встревоженно наблюдая за сестрой. — Я… Вы заставляете меня снова плакать, сестрёнки. — Надеюсь, теперь светлыми слезами? — ответила ей вопросом Фатьма. — Спасибо… — прошептала Хюмашах. — Фатьма, Михримах… Сестрёнки, у меня просто больше слов нет. — Ну и не надо, Хюмашах, — тихо сказала Михримах. — Мы знаем, что ты нас любишь. Ты главное, смотри теперь на эту лилию и помни, кто ты, и что мы это видим, и что ты не одна. И это единственная и верная правда, Хюмашах. — Родные мои… «Мы никогда к тебе так не относились», — всплыли в голове слова, что сказала ей Фатьма ранее со слезами на глазах. — Идите ко мне! — Она обняла сестёр, зарываясь лицом в их волосы, вдыхая этот родной неуловимый запах её крови, её души. Да, да, она снова дышала. А её сердце билось. — То, что я говорю сейчас вам иногда, вы не слушайте меня. Это… — Хюмашах закрыла глаза, а затем уверенно посмотрела на сестёр. — Я даже не знаю, как это назвать, но никогда не принимайте эти слова всерьёз. Вы знаете, что я люблю вас. И это самое важное. — Она вновь взяла сестёр за руки, сжав их, и задержала свой взгляд на Михримах. — Я не она. Ты знаешь. Я не та тень из сна. — Хюмашах отрицательно покачала головой. — Я никогда не стану ею, и я позволила случиться многому, но вас я не позволю у себя отобрать. И мы друг у друга будем всегда. И даже если я что-то говорю, я никогда, да будет Аллах мне свидетелем, даже если я буду гореть, я никогда не наврежу вам! Идите ко мне… — выдохнула Хюмашах. Видя по глазам сестрёнок, что они ей верят ей, она снова обняла их. — Ох, как же Мы счастливы видеть вас вот так, вместе и рядом! — Голос Валиде заставил их обернуться. Она стояла перед ними, величественная и спокойная, в окружении внуков. А, подойдя, положила руки на плечи своим дочерям. В её глазах светилась тихая гордость. И пока бабушка говорила, а её братья рассаживались рядом, Айлин снова была рядом с Хюмашах, оказываясь в её объятиях. — «Иди сюда», — безмолвно показала Хюмашах на свои колени и под улыбку племянницы посадила её на них, целуя девочку в щёку. — И тогда Мы тоже подарим свои подарки, — продолжила Сафие, кладя на стол две коробочки. Она открыла их. — Михримах, доченька, этот изумруд, твой любимый камень — тебе. Пусть его глубокая зелень напоминает тебе о покое, который ты так любишь, — мимолётным движением Сафие бросила взгляд на Хюмашах. Прекрасно зная, что Михримах её поняла. Глаза сестры были зелёно-карими удивительно-спокойной глубины, — и которого тебе иногда так не хватает в твоём пылком и глубоком сердце. Михримах мягко улыбнулась. — А тебе, Фатьма, доченька, твой любимый камень — рубин. В нём Мы видим твои цельность и устойчивость, как скорее и ты сама. Хотя… — Сафие лукаво прищурилась, смотря, как её дочери рассматривают свои браслеты, — если Мы будем честными. Огонь рубина больше отражает тебя, Михримах, а спокойствие изумруда подходит тебе, Фатьма. И госпожа рассмеялась, надевая браслет себе на запястье. — И правда, матушка, но и значит, всё правильно. Противоположности притягиваются. И теперь, когда я буду смотреть на свой рубин, я буду вспоминать огонь в глазах Михримах. А она, глядя на изумруд, вспомнит обо мне и моём спокойствии в некоторых ситуациях. Мы будем оберегать и всегда будем частью друг друга. А берилл будет оберегом Хюмашах, так как она, как самая лучшая старшая сестра, не всегда сразу сообщает нам, что ей нужна помощь. — И Фатьма подмигнула старшей сестре, вызывая на её лице улыбку. — Идите ко мне, мои доченьки, — Сафие раскрыла свои объятия Фатьме и Михримах, прижав дочерей к себе и поцеловав каждую в макушку. — Не волнуйтесь, матушка, — с мягкой улыбкой прошептала Михримах, когда она и мама остались одни. — Мой бурный огонь никогда не сожжет то, что вам дорого, — сказала она дрогнувшим голосом. — Михримах, моя искренняя и сильная девочка, доченька, подарившая мне счастье, когда только посмотрела на меня своими мудрыми и тёплыми глазами, так похожими на своего отца, — и Сафие со всей нежностью поцеловала дочь в лоб, заглядывая ей в глаза. — Неужели ты думаешь, что у Нас хоть на миг могли появиться такие мысли, и что Мы не знаем твоё сердце? Даже если ты любой ценой не хочешь его показывать. — Тихо прошептала Сафие, пока Михримах сглотнула, сдерживая слёзы. — Ты ведь знаешь, что твои колючки очень Хюмашах нравятся, и куда больше слепой покорности. Может быть, поэтому ты так себя и ведёшь? — Спросила Сафие с тёплой улыбкой. — Эти колючки нужны в первую очередь мне, мама, это именно я, и то, что принадлежит мне, вашей дочери… «А я не просто тень своей бесценной и самой лучшей, искренней сестры». — И снова она не произнесла это. — Но если они нравятся моей сестре, напоминая вас, то пусть будет так. Вы не терпите ограничений, и Хюмашах вообще от этого в восторге. Но и с моей стороны это должны быть именно колючки, а не шипы. В этом весь смысл нашей игры. Я ведь уже говорила, в каком-то смысле я даже ближе, чем вы, и если у меня будут шипы, они войдут глубже и слишком легко. Я сделаю, что вы хотите, но без шипов. — Обняв вновь маму, прошептала Михримах. — Но, матушка, вам нельзя уходить! Вы знаете, Хюмашах хочет увезти вас… — Она замолчала, видя по глазам матери, что она знает. Сафие вновь поцеловала Михримах в висок. — Моя доченька, ты настолько искренняя и настолько сильная… — Мама… — Прошептала Михримах, смотря Сафие в глаза. — Но, к сожалению, мы не властны над временем… — И ещё раз поцеловав дочь в лоб, Сафие отошла к прилавку, оставляя её одну. И она смотрела, как её сестра сейчас улыбается, что-то рассказывая её дочери, которая тоже сияла самой искренней и счастливой улыбкой, которая только могла быть. — Она вас очень сильно любит, матушка, — прошептала Михримах уже в пустоту. — Иди сюда, сестрёнка, не стой там одна. И снова Хюмашах здесь. И снова она её видит и зовёт в свой круг, к себе. Она всё замечает, кроме предателей. — «В этом и смысл предательства, разве нет?» — Ответил ей внутренний голос. — «Если бы его замечали, оно бы перестало быть предательством. Или ты действительно хочешь, чтобы сестра увидела в тебе врага?» — «Нет, не хочу, но так было бы проще, и я бы победила, как побеждала всегда мама. Я могла бы найти себе оправдание. А сейчас я не могу даже позлиться, только небольшая дерзость, и даже её она мне позволяет с полной искренностью…» — «Потому что верит, доверяет». — «Вот… Ну и когда она вот так зовёт меня к себе с полностью открытым сердцем, как я могу всадить в него даже маленький нож? Я ведь не её бывший муж, в конце концов, этот трусливый подонок, которому это оказалось легко и просто». — «Могла бы и не лететь сегодня за ней». Михримах усмехнулась своим мыслям. — «Тогда бы я стала врагом всем, Фатьма бы увидела во мне монстра, а главное, матушке, я даже не могу представить, насколько глубоким был бы этот удар, рядом с Мехмедом или в чём-то глубже? А маму я бы никогда не победила. Но ещё самое важное, я ведь люблю её. Она — замечательная дочь…» — «Ты тоже дочь нашей мамы». — «Ты же помнишь, что мама нам говорила. Я — её отражение, отражение Сафие Султан с сердцем, которое напиталось, что ли, от неё, — проговорила Михримах, смотря на Хюмашах. — Искренностью. Она… И замечательная сестра. И у нас было столько приключений и секретов в детстве. И я была там так счастлива». — «Вот-вот, что мне и требовалось тебе доказать». — «А она как отражение того, что есть внутри мамы, её настоящего, она знает её прошлое, она говорит с ней, как никто не говорит, и мама, она, конечно, моя мама, но и её взгляд становится совсем другим. В этом смысле Мехмед был прав. Ведь даже вот что происходит сейчас? Я знаю правду. Я искренне не хочу в неё верить, раз сейчас всё так хорошо, и в этом мы похожи с моей сестрой, но я её знаю. Я знаю её от самой мамы, а Хюмашах она просит меня увести… И я вроде как избранная, я — единственная, кому мама может вот так доверять, она не сомневается, что я справлюсь, но ты ведь понимаешь, что это совсем разные избранности. И они даже не рядом друг с другом». — Внутренний голос молчал. — «Но это моя судьба, и нас ждёт кошмар…» — проносилось в голове Михримах, пока она, вопреки своим мыслям, заставила себя улыбнуться, направляясь к столу.

***

— Мечеть была построена по приказу великого визиря Рустема-паши, зятя Сулеймана Великолепного и мужа его дочери Михримах-султан. Архитектором выступил, конечно же, величайший зодчий нашей империи — Мимар Синан. Она расположена здесь, прямо над торговыми рядами, и чтобы попасть в неё, нам нужно подняться по лестнице… И пока, выйдя из кондитерской лавки, они, пройдя, поднимались по узкой деревянной лестнице, скрытой среди торговых лавок, а матушка рассказала внукам, что она хотела им показать, Хюмашах чувствовала, как замирает, не дыша, и считает каждую ступеньку, на которую наступает нога матери. — Матушка, осторожнее! — наконец не выдержала она. — Пожалуйста, прошу вас, осторожнее, не споткнитесь! — Не волнуйтесь, тётя, — ответил ей Мурад. — Мы следим и позаботимся о бабушке. — Да, доченька моя прекрасная, перестань рвать своё сердце, ты же видишь, какие львы сейчас рядом со мной! — Сафие с мягкой улыбкой посмотрела на старших внуков, вызывая у них внутри чувство гордости. — Всё хорошо. — И старшая Валиде проницательно посмотрела на дочь, видя в её глазах застывшие слёзы. — «Расслабься уже наконец и наслаждайся прогулкой». — Начался их безмолвный диалог. — «Да знаю я правду ваших слов, матушка, но я ничего не могу с собой поделать!» — Так же ответила Хюмашах. — «Мне больно, мне страшно… Я чувствую себя такой слабой. Я была нормальной, естественной и живой, и это стало кошмаром. Оказалось, я была беспечной! Больше я не буду». — Тётя вас очень любит, бабушка, — тихо сказала Айлин, улыбаясь Хюмашах, — поэтому и волнуется. Опуская глаза, Сафие улыбнулась внучке. — Конечно, дорогая. Но иногда она делает это слишком и чрезмерно. Что ж, надеемся, скрытая жемчужина нашего города, к которой мы сейчас направляемся, сможет вернуть вашей тёте душевный покой. — Скрытая жемчужина, бабушка? — Эта мечеть не величественная Айя-София, а небольшая и очень уютная. Но поражающая своим внутренним убранством. Скоро вы всё увидите, идём, — ответила Сафие, беря Айлин за руку. — А почему к ней нужно вот так подниматься, бабушка? И она скрыта? — Её легко не заметить среди шума и суеты базара? — Спросил Мехмед — Да, вполне, братик, — ответила Айлин. — Говорят, великий зодчий Мимар Синан спрятал так своё сердце, чтобы лишь те, кто ищет, нашли его. Её главная особенность: изникские изразцы. Некоторые из них имеют уникальные для того времени цвета, например, насыщенный томатный красный, рецепт которого сейчас утрачен, и изумрудно-зелёный. Узоры, геометрические, цветочные и каллиграфические, настолько разнообразны, что можно часами рассматривать каждую отдельную плитку, находя новые детали: тюльпаны, гвоздики, лилии, виноградные лозы. Продолжала рассказывать матушка, и вот они переступили порог… После шумного базара тишина мечети обрушилась, как прохлада в зной. И Хюмашах остановилась на пороге, невольно задержав дыхание. Свет пробивался сквозь витражные окна, рассыпаясь по бело-голубым и цветным изразцам цветными пятнами — будто кто-то разбросал драгоценные камни по стенам. Он отражался от глазурованной плитки, создавая удивительную игру света и тени. Под ногами — мягкий ковёр, приглушающий шаги. В воздухе висел едва уловимый аромат ладана и старого дерева. Вокруг — ни слов, ни суеты. Только шёпот молитв, далёкий голос муэдзина и стук собственного сердца, постепенно замедляющийся. Мурад, Мехмед и Айлин в компании своих мам внимательно с восторгом рассматривали изразцы, а подняв голову — купол. Сафие прошла чуть вперёд, к михрабу, пока Хюмашах словно оставалась на невидимой границе — между шумом базара и этой умиротворяющей тишиной здесь. Она смотрела на маму в этом особенном, дрожащем свете от витражей, падающем на неё, и любовалась. Матушка была так красива вопреки всему. Блики изникской синевы мягко ложились на её лицо, смягчая морщины, стирая следы прожитых лет и прошедших сражений. Её мама здесь такая величественная и одновременно такая… Такая настоящая. Медленно приблизившись, Хюмашах почти невесомо, словно боясь спугнуть эти тишину и момент, подошла к матери со спины. Обхватила её руками, прижимаясь щекой к плечу и целуя нежно в щёку. — Матушка… — едва слышно прошептала она. Сафие ничего не сказала, только накрыла ладони дочери своими, согревая её. — Куда мы отправимся дальше? Вы знаете, я готова. Сафие мягко улыбнулась. — Посмотрим, моё сокровище. Дети хотели на другой берег. Там есть прекрасная набережная у Босфора, если ты хочешь, закончим этот день у воды. — Ой, матушка, сотни изящных лодок, снующих по водам Золотого Рога между причалом Эминеню, старым городом и Галатой. На переправе рыбаки, закинувшие свои удочки, и закат осеннего солнца над Стамбулом, окрашивающий купола и минареты мечетей золотом. Это будет грандиозный вид! — Тогда пошли, моё сокровище, — и, отстранившись, Сафие нежно поцеловала дочь в лоб.