Земное эхо солнечных бурь

Вольфганг растерянно посмотрел вперед и стал медленно подниматься по широкой лестнице, опустив ладонь на тонкие изящные перила из золота, так ярко блестевшие на солнце, что приходилось щуриться. Через несколько ступеней (Моцарт заметил, что идти становилось все тяжелее), перед музыкантом вновь поплыла сизая дымка, принимая очертания следующего зеркала. На этот раз оно было квадратным, с темно-лиловой рамой, украшенной яркими рубинами, и первое изображение, что появилось на его глади, было слово «Алчность». - Насчет этого с точностью могу сказать, что я невиновен, - произнес Вольфганг, однако сухое и донельзя глумливое хихиканье старичка подорвало его уверенность. - Я всегда с радостью подавал бедным и давал взаймы друзьям, хотя порой и самому было туго! - Хотя нестяжанием бедность Моцарта не назовешь, я не вижу порока сребролюбия в его душе, - сказал ангел и обратил свой взгляд на зеркало, в котором изображались моменты жизни Амадея, где он, буквально сорил деньгами. «Провожатый» тяжело вздохнул и покачал головой, понимая, что музыканта и впрямь тяжело назвать скаредным. Денег копить он совершенно не умел, даже дорогие роскошные безделушки не задерживались в квартирке мужчины - рано или поздно они оказывались проданными или же подаренными друзьям. - Хорошо, хорошо! - проговорил старик, когда в зеркале возникла знакомая фраза «Искупление даровано», после этого он взмахнул рукой и слащаво улыбнулся, произнеся елейным голоском: - А этот порок ты видишь? - «Зависть», - прочитал вслух Вольфганг и задумчиво нахмурился. - Разве я кому-либо завидовал?  - А ты разве не помнишь, как глядел на Алоизию, когда она вышла замуж за своего толстосума? Ты хотел её, хотел себе, - старик подобрался к Амадею ближе и стиснул его плечи тонкими костлявыми пальцами, нашептывая на ухо: - А каким жадным взглядом ты смотрел на роскошь, когда служил во дворце Колоредо? Не отпирайся, я знаю, что ты желал себе такую же богатую жизнь. Стоит ли напоминать о том, как ты страшно завидовал, когда Сальери, не ты, получил награду от Его Величества за великие достижения в музыке? Зависть, зависть, зависть! - Прекратите! - вспылил Амадей, испытывая неловкость, когда этот старик извлек из его памяти такие мерзкие моменты его жизни. - Я действительно был достоин этой награды, как вы не понимаете! - Тю, - искренне порадовался старичок и обернулся назад. - А зеркало гордыни точно пропустило Моцарта? Кажется, у него произошел сбой. Амадей повернул голову к ангелу-хранителю, не понимая, почему тот молчит. Вестник стоял по правую руку музыканта и держал в руках невесть откуда взявшуюся книгу с ярким красным корешком, на котором были витиевато написано «В. А. М. Добрые дела». Лицо у ангела приобрело крайнюю озадаченность. Плечи его были опущены, и само божественное создание поникло, глядя на Моцарта жалостливым взглядом. - Однажды его подаяние спасло человеку жизнь… - неуверенно начал ангел. - Ой, вот только не надо, голубчик, не надо покрывать своего подопечного! - сварливо воскликнул старичок и стал копаться в своих карманах. Тут он извлек большой увесистый томик синего цвета, название которого гласило «В. А. М. Неугодные дела», и стал с остервенением листать его. Дойдя до определенного места, старичок ткнул пальцем в текст, подняв раскрытый томик так, чтобы видно было и Моцарту и его ангелу. - Зависть, милейший, иступляется только покаянием и смирением. Я тут уже не первый век служу, и дурить меня не нужно! - возмущенно возопил старичок, и громко захлопнул книгу прямо перед носом Вольфганга, который с любопытством стал вглядываться в строки. - Так что, батенька пора сопроводить вас в нужное место. - Я не прошел? - Амадей распахнул глаза, осознав, куда его хочет увести «провожатый», после чего музыкант схватился за лацканы плаща своего ангела и, дрожа произнес: - Сделай же что-нибудь! Он забирает меня! Вестник опустил глаза и закусил нижнюю губу, не произнося ни слова. Мужчина понимал, что за все его грехи должно следовать наказание, но он пытался ухватиться и за соломинку. Победоносно вскрикнув, бес (а именно им и оказался старик) схватил Моцарта за рукав и, вприпрыжку, стал спускаться с ним вниз, волоча за собой музыканта, который упирался и пытался вырваться. - Нет, прошу вас! Я каюсь во всем, каюсь! Простите меня, умоляю! Ангел, помоги же мне! Тут старичок обернулся к нему, не сбавляя шага, и Вольфганг ужаснулся: некогда милое и добродушное лицо «провожатого» искажал злобный звериный оскал. - Поздно, Моцарт. За все, что ты сотворил, тебя ждут вечные муки Ада.