Земное эхо солнечных бурь

Вольфганг все-таки успел ухватиться за золотые перила, не собираясь так быстро сдаваться, но вдруг лестница содрогнулась, и музыкант услышал нестройный шепот и тихий плач, раздававшийся буквально со всех сторон. «Спаси его, не оставляй Вольфганга, помоги ему, прости его» - женские и мужские голоса то сливались в одну шумящую какофонию, то раздавались совершенно отчетливо, принося с собой надежду и чувство защищенности. После этих просьб раздался громкий мелодичный звон церковных колоколов. Бес от неожиданности остановился и разинул рот, а Моцарт, пользуясь тем, что его больше не тащат вниз, вырвался из его цепких лап и помчался наверх, к своему ангелу, который был поражен не меньше своего подопечного. - Отмолили… - только и смог пролепетать небесный защитник музыканта, наблюдая за тем, как на поверхности зеркала появляются буквы «Искупление даровано». - Тебя отпел священник, Вольфганг, и мольбы близких о твоем спасении были услышаны. Ощутив огромное облегчение, мужчина на радостях стиснул в объятиях своего хранителя и счастливо рассмеялся, откинув голову назад. Он прекрасно понимал, насколько был близок к концу. - Ты прошел испытание, Вольфганг, - пробурчал старикашка, кряхтя и поднимаясь по лестнице, всем своим видом показывая недовольство. - Вот твоя награда. Смотри на свои похороны, паршивец. Уже предчувствуя какой-то подвох (ибо от этого «провожатого» музыкант уже не ждал ничего хорошего), Моцарт вновь посмотрел в зеркало, которое показало ему небольшую часовенку, в которой было очень людно. В центре часовенки стояло шесть гробов: четыре больших и два маленьких. В каждом из них были усопшие, но все внимание в основном было приковано к тому, в котором лежал Моцарт. Родные и близкие, а то и просто незнакомые люди, что пришли проститься с музыкантом, держали в руке по тонкой восковой свечке, на кончике которой плясал крохотный огонек. Высокий нескладный священник монотонно читал евангелие и, время от времени, окуривал помещение кадилом. Сальери стоял в первых рядах, буквально в двух шагах от гроба австрийца, но взгляд Антонио был устремлен вниз, будто мужчина находился где-то совсем далеко, не здесь. Порой он морщился от резкого сладковато-приторного аромата горящего ладана и утирал тыльной стороной ладони влагу с глаз, которая выступала от едкого дыма. Мужчина не понимал, почему Констанция так ненавидела его. Почему она не сказала, что похороны Вольфганга пройдут по унизительному третьему разряду? Короткая отчитка одним-единственным священником, небольшая доля церковных атрибутов - саван и простенькое медное распятие, общая могила на шестерых и колокольный звон - это все, что предоставлялось за жалкие восемь с половиной флоринов. Вспомнив о том, что вдова смогла внести только половину суммы, а вторая была собрана прихожанами, Сальери помрачнел еще больше и кинул гневный взгляд на Констанцию, которая молча стояла рядом, прикрыв глаза, беззвучно шевеля губами в молитве. Почему же она отказалась от помощи капельмейстера? Неужели ей было настолько плевать, как предадут земле тело её супруга? Антонио понимал, что погребение в общих могилах не было чем-то исключительным, этот способ захоронения даже можно было отнести к наиболее популярному в последние годы. Но черт возьми, Вольфганг был слишком яркой и неординарной личностью, чтобы его хоронили как представителя низших слоев! Это должен понимать даже император Иосиф, прозванный новатором за свои «блестящие» идеи. Вскоре служба окончилась, и народ стал разбредаться. У выхода из часовенки стоял небольшой, добротно сколоченный из сосновых досок, ящик для пожертвований. Музыкант опустил руку в карман и, не глядя, вытащил несколько флоринов, после чего просунул монетки в прорезь. Деньги глухо звякнули внутри ящика где-то на самом дне, что свидетельствовало о том, что немногие могут позволить себе сделать пожертвования в пользу церкви. После того как Антонио вышел на улицу, он заметил что у дороги уже стоят несколько телег, запряженных лошадьми. Угрюмые носильщики в серо-сизых потрепанных плащах вынесли гробы и осторожно устроили их так, чтобы при сильной тряске они, не дай Бог, не выпали. После того, как служители кладбища устроились рядом с гробами в телеге, Сальери решительно шагнул к ним, уже ожидая провала своей затеи. - Господа, позвольте поехать с вами? - дрогнувшим голосом спросил он. - Я хочу проводить Моцарта в его последний путь и кинуть хотя бы горсть земли на его гроб. Могильщик смерил его долгим непонимающим взглядом, а потом ответил: - Сами знаете, что не положено. Его Величество запретили, вот к нему за разрешением и обращайтесь. Нечего делать на кладбище, когда по стране ходит чума да холера. В церкви с покойником простились? Простились. Дальше - наша забота. Не бойтесь, в канаву не вывалим, - мужчина хрипло рассмеялся, а потом закашлялся и подал знак вознице. - Поехали! По поверхности зеркала прошла сильная трещина, и оно рассыпалось мелкими звонкими осколками, которые, еще не достигнув массивных ступеней лестницы, вновь превращались в туман. Амадей, ни слова не говоря, бегом ринулся наверх, желая знать, что же произойдет дальше, отгоняя от себя злые мысли о том, что его, великого музыканта, подарившего Европе столько замечательных опер и не только, хоронят за гроши, словно прислугу. И почему же Антонио был единственным, кто пожелал попрощаться с ним перед самим погребением? Отчего Констанция, женщина, с которой он прожил девять лет в счастливом браке, была так равнодушна? Вольфганг все бежал и бежал вверх, слыша, как его спутники еле поспевают за ним, что-то крича вдогонку, но музыкант остановился только тогда, когда вновь увидел перед собой, возникающее из ниоткуда, зеркало. Оно было треугольным, зависшим в воздухе вниз одним из острых углов, продолжением которых были длинные стальные шипы, матово блестевшие на солнце. «Тщеславие» - гласила надпись на его поверхности.