Земное эхо солнечных бурь

«Грех чревоугодия» гласило следующее зеркало, прямоугольное с яркими блестящими аметистами, похожими на крупные виноградины, что облепляли всю раму. Поникший было старик, тут же встрепенулся и осклабился, любовно теребя пуговицу камзола Амадея. - Вы, батенька, не беспричинно обвиняетесь в этом смертном грехе. Столько употребить вина… Я даже не говорю о банальном несоблюдении постов. - Перед смертью Вольфганг почти месяц не мог ничего есть, - заступился за него ангел-хранитель. - И в детстве его болезни были так часты, что, независимо от того, был пост или нет, он воздерживался от еды. Это может и будет считаться платой за его чревоугодие. Единственное, чем он мог питаться при своей болезни - это слабый бульон, кое-как сваренный его женой. Старичок поцокал языком и покачал головой, посерьезнев. От этого спокойного вида, всегда веселого и шутливого беса, Моцарту стало не по себе. Моцарт не мог не согласиться с тем, что последние годы своей жизни практически и недели не был трезв - деньги, заработанные или занятые, с легкостью уходили на дешевое и крепкое пойло. - Простите, друзья мои, но этого мало, - с этими словами бес схватил мужчину за горло, рывком приподнимая над лестницей, и хищно улыбнулся. - Желаете сказать что-нибудь напоследок своему ангелу? Ибо в то место, в которое мы сейчас с вами отправимся, хранителей, увы, нет. Как ни странно, несмотря на то, что Моцарт не ощущал физической боли до этого момента, он задохнулся от пронзившего его отчаяния и страха. Эти эмоции полностью затмили его разум, будто длинными ржавыми иглами впиваясь в каждый миллиметр кожи. И спасения от этого не было. Никто не помнил о Вольфганге, никто не молился за него. Все кончено. Но, наверное, в его мытарства решил вмешаться кто-то иной, потому что Моцарт, болтаясь в воздухе и ища хоть какое-то спасение своему краху, мельком взглянул в зеркало, на котором медленно высветилось: «Искупление даровано молитвою близких». Понимая, что висит на волоске от Ада, Амадей хрипло попытался что-то сказать, глядя на старикашку и указывая на зеркало за его спиной. Однако бес (видать, знатный садист у себя на родине), и не думал отпускать его, пока не услышал, как из зеркала доносится чья-то молитва. - Не может быть! - завизжал он резким противным голоском, совсем не ласково швырнув музыканта обратно на лестницу. - Все забыли о Моцарте! Никто не молится за него! Как же так?! Вольфганг, крупно дрожа всем телом, подполз к самому краю зеркала, со слезами на глазах, протягивая руки к тому, кто вымолил ему прощение за этот страшный грех. - Вечный покой даруй ему, Господи, и да сияет ему свет вечный. Господи, помилуй. Христе, помилуй. Отче наш... От врат ада избавь, Господи, его душу. Да покоится в мире. Аминь, - бормотал Антонио, медленно бредя по аллее, что была рядом с кладбищем. Годы его не пощадили: к пятидесятилетию мужчина выглядел немного старше своих лет; на его лице проступали не первые морщинки, а в густых, иссиня-черных ранее, волосах появилась заметная проседь. В глазах музыканта была светлая грусть, а на губах играла легкая полуулыбка. Одет он был в неизменный черный камзол, такого же цвета кюлоты и чулки, и только его рубашка была кипенно белого цвета. И, хотя на улице уже всюду лежал снег, плащ его был расстегнут, а руки не были спрятаны в теплые перчатки. Пройдя по узкой дорожке, засыпанной снегом, еще дальше, музыкант остановился напротив большой, с человеческий рост, скульптуры скорбящего ангела. Он был исполнен так искусно, что если бы не сколотые в нескольких местах кусочки розового мрамора, то можно было подумать, что само небесное создание спустилось с неба, чтобы помолиться за Амадея. - Здравствуй, Вольфганг, - проговорил мужчина и, стряхнув снег со скульптуры, положил нежно-белую розу у памятника, на котором был выбито: «Светлому ангелу В. А. Моцарту». - Здравствуй… - прошептал Амадей, неверяще глядя на него, поднимаясь на колени перед зеркалом. Хрупкий маленький цветок смотрелся очень одиноко на заснеженной земле, но вместе с этим навевал странное чувство благоговения. - Прости, что я не был у тебя почти месяц. Ты ведь сам знаешь, сколько у меня суеты с работой. Благотворительный концерт в твою честь прошел замечательно, - продолжал говорить Антонио, осторожно присаживаясь подле скульптуры. - И хотя глупец Бетховен ослушался меня и устроил свой прием, благодаря моему влиянию среди молодых музыкантов на него пришло ничтожно мало народу. А еще я выполнил обязательство, данное тебе два года назад, на этом же самом месте. Я восстановил твою оперу «Фигаро!» в венском бургтеатре. Она поистине великолепна. Ты был великолепен. Музыкант вздохнул и запустил пальцы в свои уже поредевшие волосы, несильно сжимая их и глядя куда-то в одну точку. - Порой думаю, смог бы я признаться тебе в этих чувствах, если бы ты был жив? Я ведь и сам не понимал, почему ты так манил меня к себе. О, Моцарт! Неужели ты мог оставить кого-то равнодушным к своей персоне? Мальчишка, юнец, вечное дитя, полный вдохновенья и жизни… Я полюбил тебя всей своей душою, и надеюсь, что моя искренняя любовь не оскорбляет тебя на небесах, о, ангел. Сальери говорил долго, по нескольку раз пересказывая одни и те же события, словно боялся остаться не услышанным. Порой мужчина отчаянно жестикулировал, нервно облизывая губы, а порой замирал, затихая и прислушиваясь к собственным ощущениям. Моцарт же так и стоял на коленях, впившись взглядом в картинки, что являло ему зеркало, то звонко нервно смеясь на шутки Антонио, то хмурясь, когда он критиковал своих глупых нерасторопных учеников. Амадей забыл счет времени, глядя на мужчину, который вселил в него надежду: о нём не забыли. И Сальери приложил немало усилий, чтобы музыка и светлая память о гении жила как можно дольше. Однако, вконец продрогнув, Сальери поднялся с места и тяжело вздохнул, проведя кончиками пальцев по шероховатому холодному камню, прощаясь. - Нет, пожалуйста! - запаниковал Моцарт, вскочив с колен и схватившись за раму зеркала, что начинала оплывать. - Не уходи! Не оставляй меня одного! Мне страшно, Антонио… Он заметался, пытаясь схватить белесый туман, растворяющийся в воздухе, но после неудачных попыток упал на колени и, упершись руками о ступень, опустил голову, чувствуя себя брошенным. Но в его сердце поселилась надежда. Надежда на то, что даже после смерти он не остался совсем одинок. - Осталось еще немного, Вольфганг, - до сих пор молчавший ангел-хранитель подал голос и поднял музыканта с колен. - Будь сильным. - Я не хочу больше испытаний, - горько проговорил Амадей, стиснув зубы. - Я хочу остаться здесь. Рядом с этим зеркалом. Я хочу слушать его. Хочу знать, что я кому-то нужен. - Извините, батенька, но это не по правилам, - хихикнул старичок, растирая свои сухие ладошки. - Али туда, али сюда. Застрять на лестнице еще никому не было позволено. Так что вперед! Я надеюсь, что вы все-таки обрадуете меня… Старичок лихо хлопнул Амадея пониже спины и, когда мужчина понуро стал подниматься выше, последовал за ним, так и сверкая глазами в сторону ангела, который также заметно нервничал.