Земное эхо солнечных бурь

Амадей замер, неверяще глядя на него. Вольфганг даже открыл рот, чтобы окликнуть того, кто всю жизнь посвятил тому, чтобы память о нем, как о музыканте, сохранилась на многие поколения вперед. Первое желание мужчины было кинуться к нему со всех ног, смеясь и плача, чтобы поскорее стиснуть в крепких объятиях, но, не пробежав и половины расстояния, Амадей споткнулся и замер, понимая, что он не знает, что сказать. Он все еще помнил того седого беззащитного старика, который отдал Богу душу в маленькой комнатке в больнице для умалишенных. А сейчас… Итальянец выглядел молодым, полным жизненных сил, в отличие от Моцарта, который чувствовал, что вид его не изменился даже после того, как он прошел испытания. Моцарт осторожно, шаг за шагом приближался к музыканту, ступая по нежно-зеленой травке, что колыхал легкий ветер. И чем ближе он подходил, тем старательнее придумывал слова, что скажет мужчине. Но с чего же начать? Просить прощения за те проступки, что Амадей совершил при жизни, или же благодарить за то, что молитвы Сальери не раз спасли его на мытарствах? Имеет ли он право прикоснуться к тому, кого игнорировал почти всю свою жизнь? Как же страшно, когда приходит осознание того, что твой неприятель в земной жизни оказывается единственным верным тебе и твоей памяти человеком… Услышав негромкий шорох, Моцарт поднял глаза на музыканта и замер, когда их взгляды встретились. Память услужливо подсказала австрийцу, что даже в последние минуты жизни, Моцарт запомнил Антонио совсем другим. Сейчас перед ним стоял молодой человек, с густыми волосами, в которых не было ни намека на проседь; высокий, статный, с гордо поднятой головой и широко расправленными плечами. Одежда его, впрочем, была как всегда строга и скромна. - Антонио, - с трудом начал музыкант, стараясь проглотить ком в горле, а на глаза его навернулись слезы раскаяния. Как многое ему нужно было высказать, и Боже, как же сложно ему было произнести хоть слово! Стыдясь за все, что он натворил, за то, как когда-то язвил и смеялся над музыкантом, Вольфганг не мог вымолвить ничего, кроме его имени, которое слетало с губ безумно трепетно. - Антонио, прости! Сальери все это время с нежностью смотрел на музыканта, будто боялся, что Амадей исчезнет, стоит до него только дотронуться. Но когда маэстро попросил прощения, Антонио переменился в лице и шагнул к нему, крепко прижав к себе. Он зажмурился и прижался носом к его щеке, отчаянно шепча: - Вольфганг… Я ждал тебя целую вечность. Моцарт прижался щекой к его плечу, крепко обняв музыканта. В его сознание медленно возвращался покой, а с ним - вселенская, всепоглощающая, живая любовь. Его душа будто благоухала и мироточила, распускаясь как цветок. После дикой боли, страданий, душевных метаний и испытаний, наконец-то он ощутил надежду и веру в лучшее. Осознание своей слепоты уже не так сильно жгло чувства Амадея, так как Сальери был здесь, рядом, и крепко обнимал его, простив за все. Моцарт поднял голову и счастливо улыбнулся, когда Антонио наклонился и прижался к его лбу своим, глядя в глаза, и ловя его лицо в свои ладони. - Я не понимаю, - тихо проговорил Вольфганг, осторожно опуская ладони на руки мужчины. - Мне сказали, что меня ждет Суд. - Он уже… - прошептал Антонио и затих, посмотрев на музыканта с грустью и невыразимой тоской в глазах. - Уже прошел? И…- также тихо спросил мужчина и поджал губы, уже читая ответ в глазах Сальери, на свой еще не заданный вопрос: - Я не достоин Рая, верно? - Как бы я ни старался, все мои труды остались без внимания, - горько ответил Сальери и опустил взгляд. - В твоей жизни было столько противоречивых поступков, что душа твоя не может обрести покой. Ты… вернешься на землю, Амадей. - Что? - изумленно переспросил Моцарт и сделал шаг назад, не зная как реагировать на подобное. - Реинкарнация? Умоляю, скажи, что мы вернемся в тот мир вместе. На всем свете не сыскать настолько родственной мне души… После того, как музыкант отстранился и Сальери пришлось выпустить его из объятий, вокруг Антонио засиял яркий светлый ореол, будто бы само солнце заботливо укутало его в свои объятия. Его строгое черно-белое одеяние сменилось на белоснежный хитон, а за спиной… Вольфганг упал перед ним на колени и закрыл рот ладонями, боясь разрыдаться перед тем, кто любил маэстро не только при жизни, но и после смерти. Большие светлые крылья говорили музыканту о том, что Сальери больше никогда не будет человеком, и что он теперь… - Ангел, - с трудом вымолвил Моцарт и опустил голову, понимая, что вскоре его постигнет наказание - полное одиночество. Сальери поднял его с земли, вновь крепко прижимая к себе и гладя по встрепанным волосам и спине, желая хоть ненадолго отсрочить расставание. - Так жаль. Нам нужно столько рассказать друг другу… При жизни мы совсем не думали о том, как скоротечно отпущенное нам время. - И как потом мучительно больно за свои проступки, - продолжил за него Моцарт и опустил голову на его плечо, чувствуя, как болезненное чувство тоски и уныния медленно расползается по всему его существу. - Но ведь когда-нибудь я снова умру и попаду сюда. Будешь ли ты ждать меня? - Ты проживешь совершенно новую жизнь. И станешь новой легендой, - ответил ангел, едва ощутимо касаясь губами до его виска. - Но ты забудешь себя, как Вольфганга, и вернешься сюда другим человеком, чтобы ответить за грехи той, другой жизни. Даже если мы встретимся вновь, ты меня не узнаешь. - Значит, - сказал Вольфганг, не ожидав, что едкость отчаяния будет чувствоваться почти физически, - мы видимся в последний раз? - Да. По земле вдруг поползла легкая сизая дымка, медленно уплотняясь, и принимая знакомые округлые очертания. Только проявляющиеся размеры, неизвестного пока что предмета, были пугающе велики. Через некоторое время прямо в воздухе образовалась большая темная дыра, через которую можно было увидеть красивую голубую планету, медленно, будто намерено заторможено, двигающуюся в мертвом космосе. Амадей заворожено посмотрел на неё, медленно подойдя ближе. Напускное спокойствие и мнимое любопытство было для него сейчас маской, которой он отгородился от Антонио, чтобы не показать свой страх и боль от расставания. Он видел Сальери в последний раз в своей жизни, и тех драгоценных минут, что были дарованы им, для того, чтобы побыть вместе, становилось все меньше, но мужчина не мог подобрать слова для прощания. Он никогда не умел прощаться с дорогими ему людьми. - Вольфганг! - внезапно окликнул его Антонио, и музыкант поспешно сделал шаг назад от манящего его мира смертных. В следующий миг крепкие руки Сальери стиснули его в сильных объятиях. Не требовалось каких-либо громких слов, ведь оба понимали, что они не смогут больше прикоснуться друг к другу никогда. - Я люблю тебя, - горячо и слегка щекотно зашептал ангел на ухо Моцарту, боясь смотреть в его глаза при таком неожиданном признании. - В моих фантазиях мы всегда были вместе, даже играли только в четыре руки, как тогда, помнишь? Прошу, выслушай меня, ведь если я не смогу тебе признаться сейчас, перед разлукой на вечность, я не смогу себе простить. Ощутив, как к горлу опять подкатывает предательский ком, Амадей, нервно кивнул, стискивая пальцами одеяния на спине у Сальери, и мечтая остаться в его объятиях навсегда. - Я люблю твой звонкий смех и твои слёзы. Люблю, когда ты счастливо улыбаешься и мило злишься, если у тебя что-то не получается. Люблю твою волшебную музыку, которая покорила и покорит миллионы. Люблю тебя. Я должен был говорить тебе это каждый день, когда у меня была возможность... Я неудачник. Даже мои попытки отказаться от своего священного сана в твою пользу не увенчались успехом. Но дар, который я смог вымолить, немного облегчит нашу участь. Моцарт затаил дыхание, пытаясь справиться с нахлынувшими на него эмоциями и, облизнув губы, хрипло спросил: - Какой дар? - Я стану твоим хранителем, - ответил Сальери и провел кончиками пальцев по губам мужчины. - Я всегда незримо буду рядом с тобой, ограждать тебя от беды и горя, направлять, подсказывать и молиться за тебя. В трудные минуты жизни ты будешь чувствовать моё присутствие и поддержку. Ты никогда не останешься один. Моцарт поднял на него глаза и вымучено улыбнулся. Ласково проведя по волосам ангела, он запутал в них пальцы и осторожно притянул его к себе, нежно и трепетно коснувшись его губ своими, в их первом поцелуе. Сальери медленно закрыл глаза, замирая и наслаждаясь последним теплом. - Прощай, Антонио, - прошептал Амадей и приложил ладонь к своей груди. - Как жаль, что все закончилось именно так. Он, все еще глядя в глаза Сальери, сделал медленный шаг назад, и, раскинув руки в стороны, упал спиной в черноту, что должна была даровать ему новую жизнь на земле. Ангел ни на минуту не отрывал от него горестный взгляд, и, когда эта воронка стала медленно растворяться в воздухе, Антонио протянул к ней руку, словно моля вернуть самого дорогого ему человека. Туман постепенно рассеялся, солнце вновь ясно и радужно засияло над головой, принося с собой тепло и надежу, однако на губах Сальери замерла горькая улыбка. - Ты будешь самым счастливым человеком на земле, Вольфганг. Клянусь.