Земное эхо солнечных бурь

Антонио нетерпеливо мерил шагами живописную лужайку, сцепив пальцы рук в замок за спиной. Он заметно нервничал и даже не пытался это скрыть. Более тридцати земных лет назад на этом самом месте он расстался с Вольфгангом, который переродился на земле совершенно другим человеком в совершено новой эпохе. Микеле Локонте - это было его новое имя. И, казалось, его любовь к итальянцу была настолько велика, что Моцарт выбрал для рождения эту солнечную страну. Горько усмехнувшись, ангел поддел носком туфли травинку, будто бы она мешала ему пройти, и остановился. - Ты все еще не оставил эту затею? - негромко раздалось у него за спиной. Сальери обернулся к своему новому другу и тихо выдохнул. Ему до последнего казалось, что воссоединение с Амадеем невозможно, и что ангел-собрат рассказал ему небылицу. - Я не отступлюсь, чего бы мне это ни стоило, - глухо ответил он. - Но ты не рассказал, что я должен сделать, и что будет со мной в новой земной жизни. Бывший хранитель Моцарта вздохнул и присел на траву, слегка наклонив голову, а когда Сальери сел рядом, он виновато, будто понимая, что совершает ошибку, начал говорить: - Вернувшись на землю, ты автоматически отрекаешься от ангельского сана, вновь становясь смертным. Падшие, как называют таких ребят, не рождаются на земле. Обычно они занимают чье-то тело и доживают свой век в чужой шкуре. - А те, чьё тело занимают падшие… Что происходит с ними? - хрипло спросил Антонио. - Падшие вселяются в тело того, кто умер, - ответил его собеседник и нервно запустил пальцы в свои волосы. - Обычно это происходит за несколько секунд. Правда, и в этом есть сложность - очень трудно отследить, кто же покинет бренную землю, мы ведь можем наблюдать только за своими подопечными… Нередко падшие обращаются к этим… Он красноречиво показал на землю, где был виден старый разлом, ведущий в место совсем не приятное ни для смертных, ни для ангелов. Антонио тяжело вздохнул, понимая, что обратиться к бесам для него подобно смерти. Быть предателем своей веры и Бога он никогда бы не осмелился. Но вдруг в его мыслях промелькнула шальная идея. - В храме ты сказал, что сегодня твой подопечный погибнет. Когда это произойдет? Я займу его тело! Второй ангел даже раскрыл рот и удивленно посмотрел на собрата, будто только что вспомнил, что должен не языком чесать, а следить за своим смертным, которому скоро придется совсем не сладко. Поднявшись с места и подав руку, чтобы помочь Сальери встать, он заговорщески прошептал: - Скорее. Отправляемся в мою келью. Вскоре оба ангела внимательно глядели в зеркало на молодого парня, явно не трезвого, который гнал по дороге на своем мотоцикле, без шлема, что-то весело горланя. Рядом и позади смертного мчались его друзья, на такой же бешеной скорости, звонко перекрикивая и подначивая друг друга. - Ты должен знать еще кое-что. Там, на земле… Ты, как и Моцарт, забудешь о том, кем ты был в прошлой жизни. - Что? - вдруг похолодел Сальери. - И ты говоришь мне об этом только сейчас?! Как же я найду его, если не буду помнить, кто я такой? Я же его ангел-хранитель, черт побери! Небольшая комнатка вдруг содрогнулась, а по ровному светлому потолку прошла большая трещина, будто одно грязное словечко было сильнейшим оружием в святом месте. - Я постараюсь сохранить твою память на некоторое время. Но не могу обещать, что это будет долго, - тихо, будто оправдываясь, начал ангел. - Ты уверен, что готов заплатить такую цену за то, чтобы вновь увидеть Моцарта? Он ведь также как и ты не будет помнить… - Сколько у меня времени? - угрюмо проговорил Сальери, прервав его. - Неделя? Месяц? - Минуты… Не больше десяти минут. Антонио легко кивнул, помрачнев еще больше, и взмахом руки открыл знакомую черную воронку, в которой был виден земной шар. Странным было то, что сердце ангела не билось, как загнанное, а стучало медленно и спокойно, будто все происходящее до невозможности правильно. И даже если оба музыканта не будут помнить о своих прошлых жизнях, родственные души должны найти друг друга. Так ведь?.. Из зеркала вдруг раздался громкий отчаянный крик и скрежет металла. - Пора! - крикнул ангел и виновато улыбнулся Антонио. - Найди его, брат…Будь счастлив. - Буду, - уверенно кивнул Сальери и, затаив дыхание, сделал шаг в темноту, проваливаясь все дальше в неизвестность. «Дыши!» Все тело ломило, болело, выкручивало, каждая мышца, даже сердце, была напряжена, натянута, словно пружина до предела. С каждой секундой, казалось, она растягивалась сильнее, грозя разорваться совсем. «Дыши!» Антонио не мог пошевелиться от болевого шока, не мог заставить свое новое тело работать. Это похоже на то, когда человек просыпается один в большой холодной комнате, а все его существо сковывает паралич. Он открывает рот и пытается сделать вдох, но ничего не получается, будто сверху на него упала бетонная плита. Хочет поднять руку, но все настолько затекло, занемело, что и это невозможно. Остается только чувство черно-липкого страха, который поглощает с каждой секундой всё больше. И все, что только возможно - это молиться Господу, чтобы он помог пережить эту ночь. «Ради Вольфганга… Дыши!» Антонио жадно, неожиданно для самого себя, делает первый, глубокий и до безумия болезненный вдох и открывает глаза. У него, наконец, получается подняться - медленно, на четвереньки, а после на колени. Первое, что он видит - свои окровавленные руки, порезы от которых оставило битое стекло и какой-то железный мусор. Правая щека его горит. Прикоснувшись к ней, он чувствует кончиками пальцев глубокий порез, который, верно, навсегда останется шрамом. У него получилось. Мужчина даже не может сдержать радостный истеричный смех. Он жив. Он снова человек. Он чувствует боль и нежное щемящее чувство надежды. Вспомнив о том, что у него совсем мало времени, мужчина вновь падает на четвереньки, шаря перед собой руками и пытаясь найти хоть что-то, чтобы оставить своему новому Я подсказку о Моцарте. О том, ради кого он стал падшим и вернулся на грешную землю. - Чувак! Ты жив?! Черт возьми, мы думали, что ты откинулся уже! - к нему вдруг подбегают незнакомые люди, трогают его, трясут, будто не верят, что он не труп. - Твой байк всмятку, у урода, который в тебя врезался истерика, а ты отделался царапиной… Я сам видел, как ты пролетел метра три и… Сальери стиснул зубы и притянул этого болтуна к себе, до боли вцепившись пальцами в его плечо. - Моцарт - Микеле Локонте. Я пришел за ним, - заметив, как окружившие его молодые ребята переглядываются с непониманием, он перешел с негромкого хриплого шепота на крик: - Микеланджело Локонте - Моцарт! Запиши это! - Все, все, чувак, смотри, пишу, - успокаивающе пробормотал парень, которого Сальери не отпускал, и достал из кармана странный незнакомый мужчине прибор, после чего он быстро стал нажимать какие-то маленькие клавиши, которые издавали тихий, будто мышиный писк. - Как ты сказал? Моцарт? Несмотря на комичность ситуации, никто из ребят и не вздумал усмехнуться. Каждый из них думал, что на их глазах произошло чудо, ведь после такой аварии выжить невозможно. Сальери опустил голову вниз, заставляя свою память запомнить образ его Микеле, но через несколько минут его взгляд стал безразличным, выражающий лишь болезненность, что все еще отдавалась во всем теле. - Ребята… - тихо прошептал он, - что произошло?.. - Не волнуйся, друг, скорая уже едет, - успокаивающе пробормотал парень и опустил ладонь на плечо друга. - Все будет в порядке. Главное, что ты жив, Фло.