Воскресение Дазая Осаму

«Он висит и стонет, а я сяду против него и буду ананасный компот есть. Я очень люблю ананасный компот. Вы любите?»

Ф. М. Достоевский

Достоевский у Дазая учился многому. Начал он с широкой тонкой улыбочки. Растягивал рот в дугу и стягивал назад, растягивал и стягивал, всё стоя перед Дазаем и спрашивая, как хорошо уже получается. Осаму от него уставал смертельно. – Опять это твоё лицо дурачка. – Значит, уже лучше! И не ясно было, для чего Федя так над собой издевался – во впадинах глаз даже проступили морщины, так он старался. Но его лицо всё равно оставалось маской, и каждый раз, когда Дазай к ней прикасался, она осыпалась. И каждый раз – снова. Лицо его никогда не кончалось, а Дазай всё равно продолжал. Достоевский выставлял Осаму перед собой и учился кривляться и похожи они были, как похожи два зеркала, что стоят друг напротив друга. А ещё у Достоевского были длинные костлявые руки – и были они везде, стягивали кожу Осаму на бедрах, касались груди, продавливали её, как будто примеряя прочность – но там было пусто, и грудь послушно опускалась. Фёдор учился целовать – но получалось у него только ранить – так, что каждый раз после Дазай умывал рот их кровью. Когда Достоевский слишком надоедал, Дазай отрывал от него руки и ноги и разбрасывал по углам, и пока Фёдор пытался собрать себя, Осаму сидел в тишине, глядя, как ползает чужое тело – ползает и ухмыляется и старается, кончик языка от усердия касается губы, для Достоевского всё это, кажется, было занимательным. А ещё Дазай любил сжимать рёбра Достоевского, ловить его глухой всхлип ртом и биться лбом в лоб, и вбивался он так отчаянно, как будто хотел наконец сорваться и стать Фёдором, быть в нём, быть с ним. Он ненавидел это синее гниющее тело, но оно было тут, а тело Дазая – утонуло где-то в прошлом, в чужих руках, пропало в стонах, и если бы рядом оказалось тело другое – твёрдое, красное, живое – Осаму впился бы в синеватую россыпь ещё сильнее, никому бы его не отдал. Ему ни при каких условиях не подошло бы другое. И когда корень их отравленной любви наконец-то пророс, Дазай улыбнулся, глядя в своё отражение, а оно улыбнулось в ответ. И никто, стоя рядом, не понял бы, что эта слитая в одно жизнь продолжала есть саму себя, чавкала и улыбалась.