Воскресение Дазая Осаму

«Я утратил лицо человеческое. Я уже совершенно не человек». «Он был прекрасный ребенок, чистый, как Бог».

Дазай Осаму, «Исповедь неполноценного человека»

Приветствие это – дамам и господам, сидящим в облизанном зрительном зале, с вами – лучший клоун нашего цирка – Дазай Осаму Руки разводит в поклоне, приседая в прогибе, – в программе этого выступления ожидается его гибель

Смех прострелит вам головы Совершенно намеренно Слезы клоуна – олово.

II

Было мягко и влажно. Сердце почти не билось. Дазай спал, и сон этот был тихим настолько, что не хотелось умирать. Он куда-то летел. Он где-то находился. Он точно, точно где-то был – но, вроде как, его и не было. Он хмурился. Значит, что-то мешает. Ему было сладко и спокойно, последний раз его сердце стукнуло глухо, как если бы еще решило толкнуться из груди на волю, но совсем обессиленное – упало, но пропажу не заметили. В груди гулял воздух. Дазай носом втянул его и захлебнулся. Было так хорошо, что стало плохо.

I

В Йокогаме углы тесные – и слухи ютятся в них, согреваясь. Когда в городе появилась игра с погружением сознания, жители испугались, а те, что испугались больше остальных, немедленно в нее прыгнули. Осаму было все равно. Все равно, как если бы киберпанк вышел из книг, которые любил Чуя, которые ненавидел Дазай, которую однажды он кинул Чуе прямо в голову, – все равно, как если бы ему сказали, что он смертельно болен, настолько все равно, что он ничего об этом не знал. Но когда игроки перестали возвращаться, а их тела из углов Йокогамы перемещались в больницы, Осаму стало тесно в груди. Достоевский наверняка подготовился для него – пытка за пытку, и Дазай принимал это, принимал слишком покорно, как будто с желанием догонял свое наказание. Он коленом подбивал крышку стола, нервно, в ожидании предстоящего яда, как если бы уже дождаться не мог. С ним попрощались, ему пожелали удачи – Куникида махнул рукой, зная, что Осаму вероятней сожжет код программы, чем пострадает – думая так; Рамно подозрительно смолчал, пожертвовал возможностью показать свою дедукцию, – странное решение, думал Дазай, но понимал. А Йосано блеснула острыми зубами, надеясь, что Дазай хорошенько повредится – в шутку, конечно, ведь ее дар никогда не поможет Осаму, ведь и он никому не поможет своим даром. Дазай его ненавидел. Он хотел ломать плиты, как Чуя, жалить, как Акутагава, – нет, врет, он хотел бы хотеть, но мог только ненавидеть – за то, что способность его была против жизни, как и сам он. Легче будет только жизни лишиться – он забыл, как бывает тихо, когда молчит, тихо, как в голове покойника. Дазай мог бы ненавидеть этот мир без себя, но зачем-то его полюбил. И тогда он укутался в бинты, чтобы слиться со смертью, но чем сильнее старался, тем быстрее проигрывал. Бинты росли на руке, скрывая кожу, а он кричал, бился, танцевал, похабно шутил, привлекал внимание – издевался над собой, пока бинты росли, спасая от жизни хотя бы что-то. Дазай лениво надел идиотский совершенно шлем, сказал о том, что если его лицо станет дурным, Куникида должен сфотографировать – сказал в тишине, потому что с ним никто не пошел. И когда щелкнул кнопку, голова заболела, как будто ее прострелило – так болит, когда ты совершенно внезапно понимаешь что-то, от чего бегал – и лицо Осаму стало спокойным, как у заснувшего ребенка. Голова откинулась, а руки упали, и висели они так, будто наконец-то принадлежали этому нескладному телу. В телефоне горело сообщение – Дазай решил не читать, чтобы иметь повод вернуться. «Надеюсь, ты там не сдохнешь, придурок. Ты все еще должен мне свое убийство».

II

Пол как будто плавился, разъедал подошву огромных красных ботинок, поэтому Дазай прыгал с ноги на ногу, чтобы не сгореть, не провалиться – обязательно упадет, если остановится, если кто-то не потушит, почему никто не обращал на это внимание, почему все смеялись? В зале – слишком темном, чтобы видеть друг друга – в полном, набитом людьми зале, и они вваливались внутрь, почему они ломились туда, в этом зале все были одеты одинаково и кто-то даже аплодировал, а кто-то не мог сдерживаться, кричал от смеха, почему они перешептывались, а Дазай все равно слышал, как если бы шептали ему в ухо – слышал, как они его хвалили, как говорили, что он смешной и забавный, что у него достаточно пустое лицо, чтобы быть клоуном почему они смеялись над ним и почему ему от этого было так стыдно? И почему в один момент он вытащил из своего кармана черный платок, тащил его отчаянно, лоскуты менялись, а платок оставался черным, и руки из зала тянулись, чтобы выхватить, и он увлекся, ему даже весело стало, ему хотелось бы, чтобы руки эти не пожалели, что пришли, чтобы они сказали ему, что он талантливый клоун, еще раз сказали, что он хорошо выступает, он тянул платок так стремительно, что тот резко закончился – упал куда-то в зал, кажется, его даже порвали на части. Он поклонился и все захлопали, он поклонился снова, чтобы снова захлопали, но все замолчали – хотелось еще чего-то, еще чего-то достойного – и тогда в зале начал кричать голос – не его, а какой-то хриплый, нервный, кричать о том, что их ждет еще одно главное выступление, что Осаму прекрасно пародирует – сложных и простых людей, а человек, которого он сейчас покажет, прост ужасно, не человек даже, а одна оболочка но вы, зрители, должны простить это, ведь пародировать простых людей очень сложно – ведь надо сделать так, чтобы из их пустоты выжать хоть что-то красивое, и сейчас нам покажут Дазая Осаму, юношу двадцати лет, который ничем не отличился и не запомнился, и жил он – так, больше на пробу, ну, не судите его строго, давайте увидим. А как представиться? Дазай робко остановился, понял, что ногам уже давно не больно – что прыгал он по привычке – дернул свой клоунский нос, тот загудел, но никто не смеялся. Почему они не смеются? Он начал расхаживать по сцене, выкидывая колени в стороны, руками размахивая, и улыбался так, что в конце зала видно, от края до края, от края до края – но все равно было тихо, как в голове у покойника, тихо и страшно – почему все так пусто смотрят, как будто уже давно закончилось представление, почему они тогда не уходят – пускай уйдут, думал Дазай – но почему его голос прозвучал так громко, так отчетливо, боже, как стыдно, надо прекратить думать вообще, заткнуться, заткнуться, они же все с л ы ш а т, ты портишь им представление. Он глубоко вздохнул напоследок, как перед тяжелым словом, но оно тут же начало щекотать горло, а потом резать, Дазай схватился за него, но руки были скользкие, слово вылезло из него, порвало горло, не останавливаясь, это было стремительное, едкое слово, оно плавило шею, пока голова Осаму не отвалилась, она упала в ноги, покатилась в зал, из пустого горла проревело настойчивое ПРОЩАЮ, а голова стукнулась о чужую ногу, и на ее лице было лицо Сакуноске.

III

– Ну и чего ты лыбишься? – Дазай раскачивал в руке стакан виски, косо глядя на парня слева. Напряженное спокойствие, идеальный контроль – каждое движение тела следит, чтобы спокойствия не было слишком много. Парадоксальный человек. Дазаю с ним было интересно. – Улыбаюсь, Осаму. Рад тебя видеть, – зубы у Одасаку были желтые и квадратные. Дазай их не любил и улыбка этому лицу вообще не подходила. – Раньше ты не скалился, когда меня видел. Полумрак оттенял лица. На краю зрачка Дазай то и дело видел, как тени расползаются, но стоило повернуть голову – все исчезало. Он будто бы даже заметил, как из-под рукавов Одасаку выбиваются бинты – ему сегодня виделись разные глупости. – Ты изменился что ли, – не вопрос, не утверждение. Сакуноске наслаждался напитком. В углу пожилой бармен натирал уже блестящую стойку. – Ну, стал какой-то беспечный. Или мне кажется? – Да, мир сошел с ума, Одасаку начал читать чужие души. На секунду лицо Сакуноске замерло, как если бы разум его покинул – в груди защемило, казалось, что он исчезнет – но он быстро улыбнулся и Дазай расслабился. Музыка в баре играла тихо-тихо и никому не мешала. – Не думал, что еще раз встречу тебя, Осаму. – Он не думал, что еще раз встретит меня. Прелесть. Не скучал, получается? – Невыносимый, – Сакуноске поднял руку и в момент, когда Дазай подумал, что тот хочет его ударить – в момент, когда Осаму чуть прикрыл глаза, не отстраняясь – в этот момент чужая рука легла на его макушку и потрепала ее. – И как тебя коллеги терпят? – Им приходится. Они пытались сдать меня в другие агентства, но меня всегда возвращают, – в голосе Дазая еще плескалась ирония, но звучала она неубедительно. Он внимательно смотрел на Сакуноске и чуть улыбался. – Ты куришь? – Сакуноске вставил сигарету в зубы. – Здесь – да. Было непривычно. – Я здесь вообще многое делаю. – Что, например? – Так и не вспомнить, – дым закрывал лицо Сакуноске, как будто в пальцах тлела не сигарета, а горел лес. Дазай замахал рукой, чтобы не терять друга из виду. – Насколько же короткая у тебя память, Одасаку? Это наверняка последствия твоего очевидного алкоголизма. Сакуноске засмеялся. – Так что, по какому ты делу? – Я? – Дазай удивился. – Это ты меня нашел. – Правда? – Сакуноске нахмурился, будто гонял какую-то мысль, но она не давалась. – Не помню. – Я даже рад. Не хочу сегодня никаких дел. Мы очень приятно сидим, – Дазай мокнул в палец в виски и коснулся кончика языка – на вкус как вода. – Да, жаль, что не все с нами. Вспоминать Анго не хотелось. – Да ладно тебе, Одасаку! Опять это твое уныние, – Дазай развернулся на барном стуле. – Давай лучше я расскажу тебе, как хорошо устроился, – он выставил руку и приготовился загибать пальцы. – У меня прекрасная работа, которую я люблю, – это раз. – У меня прекрасные друзья, мне есть, с кем скучать, – это два. – У меня определенно отличная укладка, – это три. – Я, наверное, самый востребованный жених города, правда, так и не нашел еще красотку по себе, – это половина четвертого пальца. – А пятый? – Я не могу придумать пятый. – У тебя не наберется хороших новостей на одну руку, Дазай? – Я находился в приятной компании до этой минуты, но пусть это тоже считается, – Осаму пробубнел и засунул руку в карман черного пальто. Сакуноске засмеялся. – Я рад, что у тебя все в порядке, – Дазай не верил, что ему верят. – Жаль, конечно, что ты не познакомишь меня с друзьями. – Верно, - Осаму лениво выдохнул, – ты же умер. – Злишься на меня? Палец Дазая застыл на краю стакана. Злишься? Злишься на меня? Ты зол? – Нет, что за бред, – он скосил взгляд на Сакуноске. Да откуда у него эти бинты на руках? Опять показалось. – Ты можешь не обманываться. – О-о, Одасаку, – звучать хотелось скучающе, – ты ведь и так меня знаешь, к чему расспросы. – Я умер, а ты живой. Я бы злился на это. И Дазай злился. Зачем он говорит это? Это совсем на него не похоже. – Извини, Дазай, но мне тут очевидно лучше, чем тебе там. – Я хоты бы помню, чем занимался полчаса назад, – Дазай ловил ладонями этот ветер, но он разлетался. Сакуноске засмеляся. – Давай сделаем фото на память! Он соскочил со стула и вытащил из портфеля старую камеру. – У нас уже было одно. – Это слишком давно, – Осаму отмахнулся. Он хотел позвать бармена, но тот куда-то делся. Дазай выругался и припал к Сакуноске всем телом, обмотал руку вокруг его шеи и высунул язык. – Я не смогу увидеть, что получилось. – Главное, что у меня будет доказательство, что я не сошел с ума, – Дазай сел обратно почти довольный, но нечаянно задел створку корпуса и камера открылась. Осаму взвыл. Теперь он ничего не увидит. – Давай посмотрим хоть так, – Одасаку скрутил пленку и поднес к свету. На ней было два человека – один из них явно таращил язык, а лицо другого было закрыто черной кляксой. – Чудесное фото могло бы быть, – Осаму опечаленно висел на Сакуноске, он не замечал, что фотография была испорченной. – Но тут нет моего лица. – Глупости, вот оно, – Дазай настойчиво показывал пальцем на черную кляксу и Сакуноске понял, что тот ничего не видит. Он положил пленку в портфель. – Пора прощаться. – Уже? – Дазай поднес к губам янтарную воду. – Но и минуты не прошло. – О чем ты? Мы здесь уже долго. Не вспомню, правда, насколько. Дазай нахмурился. – В чем дело, Осаму? Дазай смолчал. – Не хочешь прощаться? Злишься на меня? Ты зол на него, Дазай-кун? Скажи что-нибудь, Дазай. – Ты меня переиграл, Одасаку. И тогда, и сейчас, – Дазай склонился над стаканом и говорил тихо. – Ты знал, что был моим другом, и убил меня. А я даже слова не скажу. Сакуноске молчал. – Опять сбегаешь. Бармен вернулся и продолжил натирал зеркальную стойку, тихо напевая под нос. – Почему, когда ты всего лишился, тебе этого было недостаточно? – Осаму скрипел бокалом. – Мне было, ради чего жить, Дазай. Поэтому я умер. – Чушь! Ты потерял детей, ненависть тебя убила! Ты – себя убил. Ты смертник, Одасаку! Где ты теперь вообще находишься? – Ты ответ знаешь. – Ты ясный, как эта блядская стойка, – Дазай хлопнул по ней ладонью. – Ты не должен был умирать. – Ты, получается… – Заткнись! – Знаешь, что я скажу? Знаешь, где мы? – Замолчи, Одасаку. Я достаточно по тебе скучал. – Получается, ты завидуешь? – Чушь, – Дазай отпил свое. В его руке лежал пистолет. Он как будто все время там был и если сейчас Дазай снова размотает пленку, то увидит, как дуло упирается прямо в грудь Сакуноске. – Ты ревнуешь смерть, Осаму, это плохо. Не надо на меня злиться, я сделал свой выбор. – Я не злюсь. Твой выбор был слабым. Почему ты ослаб настолько? И почему, – голос Осаму сорвался, – ты просил меня быть на чьей-то стороне? Почему ты не умер молча? Дазай хотел сказать, что Сакуноске проклял его. – Я не знал, что для тебя это будет важно. Но это было важно для меня. Я умирал и хотел, чтобы после меня осталось хотя бы слово. По барной стойке покатилось что-то – по звуку монета – может, это и было то слово? Дазай не обратил внимания. Он выстрелил в Сакуноске три раза, и когда вторая пуля прошла через его грудь, тот рассмеялся, и смех этот был не его – Осаму заледенел, когда услышал чавкающий сладострастный смешок – или стон – и глаза Сакуноске заблестели, прямо как глаза его босса, и Дазай всадил в него третью пулю – прямо в лоб, чтобы смех заткнулся, но вместо чужих влажных глаз увидел себя, и он был таким красивым, когда мертвый, что Осаму засмотрелся. А после сказал, что он этого даже не заслужил.

IV

– Понравилось? – Федя держал руки на груди и трясся, весь как будто из соломы, а на голове у него была смешная шапка. Ему очень хотелось произвести впечатление. – Неплохо, - Дазай пожал плечами. Он уже забыл, о чем спрашивал Достоевский. – Почему у тебя на голове сдохло животное? Глаза у Феди помертвели – ему не нравилось, что Осаму дурной в такой момент. Ему казалось, что момент этот особенный – для них. – Тебе понравилось, как я все для тебя обставил? – Любишь ты, конечно, ковырять чужие раны. Не учел только, что я не ценитель боли – не чувствую почти. Федя дернул край чужого плаща. – Я еще не закончил! Дазай посмотрел под ноги растерянно – земля, казалось, только что выросла. Перед ними была могила Сакуноске. – Вот, – Достоевский махнул рукой, гордый до тошноты, – твоя могила! Дазай не стал переспрашивать. Могила действительно была его. – А зачем ты так трудился, Федя? Сколько людей тут запрятано? Всем приготовил такие могилы? Достоевский улыбнулся. Холодный он был, как рептилия. И человека как будто каждый раз видел впервые. – Я знал, что послание до тебя рано или поздно дойдет. Я ничего не готовил. Просто никто не мог справиться даже с простым ночным кошмаром. В них, понимаешь, Осаму, многовато живого. Достоевский всегда с презрением отзывался о других людях, а Дазая, кажется, признал – и хуже этого не было ничего. – Ты все показал, что хотел? – Ну, понравилось тебе? – Ужасно понравилось, Федя. Ты хороший архитектор. Достоевский, кажется, был доволен и такому обману. – А как мне вернуться? И вернуть тех, кого ты сюда по случайности затащил. – Не пущу, – Федя схватился за плащ снова, – просто так – нет! Дазай закатил глаза. Разумеется. – Оставь мне, Осаму, еще немного себя. Если ты согласишься, то сейчас же раздвоишься. Ты – уйдешь навсегда, а ты – останешься тут и будешь со мной, будешь очень страдать, но никогда об этом не узнаешь. Вернешься в реальность и забудешь, а тут – будешь со мной. Дазай думал об этом минуту. И за эту минуту он ясно увидел, как от его тела отделяется такая же серая, как и он, тень – такая же тонкая и деланная, она шаталась, это была его тень, и это ее били каждый раз, когда у Осаму что-то не получалось, ее руками трогал Мори, а когда эта тень плакала, Дазай ничем не мог помочь, а потом ему и вовсе запретили с ней говорить – тогда он начал вырезать на своем теле короткие слова, такие, чтобы помещались на руках и бедрах, но потом у него отобрали и лезвия. Эта тень всегда получала за Дазая, но он не смог найти в себе жалости достаточной для того, чтобы ее спасти. Осаму горел и она – сгорала с ним, а сейчас, думал он, она завопит еще громче. Достоевский коснулся его губ и поцелуй этот был грубым, он трепал губы Дазая, кусал их, языком проталкивая язык, зубами стучался, он целился прямо внутрь. Дазай завыл и вой этот утонул в их ртах. Достоевский, кажется, даже наливался кровью, его кожа белела, а сам он рукой протолкнулся в грудь Осаму, пальцами развел его ребра – рубашка совсем промокла от крови – и коснулся сердца, пытался схватить его, пока оно пряталось, бегало от руки Федора, но Дазай зажмурился и сердце остановилось – Достоевский ухватил его и сжал в ладони, сердце брызнуло кровью, а Дазай замолчал.

II

Дазай лежал на чужой могиле. Носом уткнулся в колени. Пара его слез наверняка дотянутся до тела, которое лежит под землей. Его слезы скатятся по лицу Одасаку – так, будто они плачут вместе. Дазай закрыл глаза. Он спал и не хотелось умирать. Он куда-то летел. Он где-то находился. Он точно где-то был – но, вроде как, его и не было. Ему было сладко и спокойно. А после – он снова поднял голову, и вокруг ничего не было.

I

Дело закрыли быстро. Чуя выбил ногой сервер, до которого добрался – Дазай опередил, сообщили ему. Вышел из игры, а за ним – все спящие. Мори на эту новость не отвлекся – только махнул рукой, чтобы его оставили. Куникида нервничал, как и всегда, но почему-то очень хотел увидеть Дазая. А Дазай решил ни с кем не видеться и уехал. Он не планировал путешествие, его просто снова тянуло к морю. Воздух был соленым и лицо Осаму щипало. Он знал, что по электрическим венам сейчас ползёт его кровь – его и чужая – они смешались, слились в почти инцестуозном экстазе, и им было сладко облизывать друг друга, он даже сморищился, думая об этом, ему даже стало жаль. А море равнодушно шумело, как и всегда до этого. Как будет шуметь после, думал Дазай. Морю все равно на живых и на мертвых. Он сидел на каменном заборе у берега, поджав ногу. Оно было красивым, его море – приливало, шумело, щекотало мысли Дазая. Он был рад увидеть такое море. Он думал, что оно было глубоким, но не страшным – и больше Осаму ничего о море не думал.