Любовница

Я не любил ее. Определенно не любил. Я вообще не создан для того, чтобы любить: слишком эгоистичен для такого светлого и незатейливого чувства. Я просто собирался очаровать сотрудницу банка, чтобы вытрясти из Шнайдерова очередной кредит для Зималетто. Старый пень упирался и кормил нас завтраками, но я никак не мог подвести отца. Я сглупил тогда: на очередном собрании совета директоров он обратился к Сашке за протекцией. Чем мог помочь этот гнусавый идиот? Воропаев сам только-только перестал подтирать зад питерским браткам и устроился на тепленькую, перспективную, но мелкую должность в министерстве финансов. Да кому он сдался со своей протекцией? Отец такой элементарщины не замечал, наоборот, смотрел на Сашку с теплым умилением, как будто гордился — черт бы их побрал! А я снова повелся, как сопливый юнец. Я всю свою жизнь занимался только тем, что доказывал собственную состоятельность на фоне сына папиного друга. Семью это устраивало, а меня бесило. Но делать было нечего: назвался груздем, как говорится! Отлично! Хитрый лис Шнайдеров, чтобы сбросить с себя ответственность и не разводить лишние демагогии, отправил меня к начальнику кредитного отдела. Я имел в банке кое-какие связи (читай: имел несколько раз секретаршу Максима Ивановича), и сразу же узнал, кто занимается аналитикой, а значит, от кого зависит итоговая судьба Зималетто. Мне просто повезло, что там была скромная тихая девчушка, а не акула эскорта (хотя такие на аналитиков не тянут). Соблазнить ее было даже не то, что просто, скорее никак. Стоило пару раз улыбнуться, прислать цветы, позвать на свидание — проще простого. Ее брекеты вызывали во мне первобытный ужас, а пиджачки в клеточку — нервный тик. Я не должен был привязываться к ней, но что-то в моем годами отточенном плане дало сбой и впервые пошло не так. Спустя несколько недель после получения кредита я все равно писал ей сообщения и улыбался, получая ответы. Улыбался, когда лично заказывал доставку цветов по утрам, и когда ждал вечера, чтобы встретиться в уютной кабинке ресторана. Милая девочка Катя пленила меня без флирта, без коротких юбок, без декольте. Она цитировала Роберта Рождественского, восхищалась акварелями Карла Брюллова и рассуждала о политических идеях Жана Бодена. Она была столь искренна и наивна в своей идеализации мира, что казалась фарфоровой статуэткой девятнадцатого века, взятой с полки шершавыми ладонями. Я слушал ее речи взахлеб, словно волшебную сказку — такую приятную, но оторванную от реальности. С ней оказалось легко и уютно. Она смотрела на меня открыто и бесхитростно, как на недосягаемый идеал, словно не существовало ничего вокруг, как будто мир схлопывался на мне одном. Я чувствовал себя таким, каким она меня видела. Я готов был сворачивать горы. И поцелуи, грозящие порезами от металлических брекетов, казались такой мелочью! Отец вдруг стал отмечать, как я повзрослел, стал более целеустремленным и собранным — я жал ему руку и думал о том, что это не его заслуга. Кира шептала на ухо, какой я мужественный — я ухмылялся и отводил взгляд. Саша зубоскалил и бесился, но не мог пробить броню, выстроенную мной — я знал, что выше его подколок. Никто и никогда не верил в меня настолько безоговорочно, как Катя. Даже Кира, которая в начале наших отношений буквально заглядывала мне в рот, в последнее время стала проводить параллели между мной и своим мерзким братцем. Я ненавидел это. Вся моя сущность противилась такому положению вещей. Я дышал полной грудью только рядом с Катюшей. Только в нашей с ней квартирке я отдыхал, прижимая мягкое девичье тело к груди. Я знал, что в этой части моего мира мне нет равных, нет даже конкурентов, нет никого, кроме меня и ее. Кроме того, спустя некоторое время, раздев ее, распустив нелепые косички, сняв дурацкие очки — всю шелуху, в которой она себя спрятала — я обнаружил, что моя девочка не такая уж несуразная. У нее была прекрасная фигура, отличные волосы, выразительные черты лица. Я отвел ее к стилисту, одевал ее из лучших коллекций, таская из бутиков огромные пакеты шмоток, и она из невзрачной простушки превратилась в настоящую куколку. Катя была той женщиной, которую хотелось и одевать, и раздевать, наслаждаться ее телом, голосом, дыханием, а потом долго слушать и засыпать в обнимку. Она оказалась алмазом, затерявшимся под ногами. Никто не замечал ее, а я нашел и превратил в бриллиант. Она должна была быть моей. Чего греха таить, где-то в глубине души я всегда понимал, что мы не будем вместе. Не то, чтобы я не мог пойти против семьи, но… Да какой из меня к хренам муж? Кира терпит меня со всеми моими закидонами, только потому что достаточно цинична и в меру расчетлива, чтобы сквозь пальцы смотреть на мои регулярные загулы. Она знает меня с детства и понимает прекрасно, что мой упертый, надменный, ветреный нрав не обуздать никакими средствами. Она принимает меня таким. А Катя… я хочу с ней быть лучше, я стараюсь для нее. Но надолго ли хватит моего неожиданного энтузиазма? Как быстро я вернусь на тот путь, по которому шел всю свою жизнь? Она — чистая и светлая девочка, неопытная и нецелованная. Только моя. Я хотел ее себе, получил полностью, без боя, всю, без остатка, и теперь не знаю, что с ней делать. Я не хочу ее разбить. Я не могу ее уберечь. Сколько я буду для нее героем, если уже отвратительно справляюсь? Уже целых три дня я официальный жених другой женщины. На пальце у Киры блестит кольцо с аляповатым огромным бриллиантом — я не могу смотреть на него, не морщась, но ей нравится. Катька не знает, а я не нахожу в себе сил ни позвонить, ни приехать к ней. Я просто понятия не имею, как смотреть ей в глаза, как сказать хоть что-то. Да, можно в очередной раз завести шарманку о том, что так надо для дела, что я «покупаю» таким поведением голос Киры на предстоящем совете директоров, но — черт побери! — кого я обманываю?! Я сделал предложение, потому что действительно собираюсь жениться. И я не знаю, кого ненавижу больше за это решение, себя или Катерину. Ненавижу ее за то, что собираюсь впервые в жизни сделать что-то правильное, что утвердит мои позиции, накинет очков в общем зачете, но не могу. Умом понимаю, что свадьба с Кирой всегда была отличным вариантом развития событий, но даже представлять не хочу, что будет с моей Катенькой в день свадьбы. Она не сможет вытерпеть кольцо у меня на пальце и печать в паспорте. Уверен, для нее это табу. Мне придется расстаться с ней раньше, чем приобрету статус мужа, придется снова вернуться к привычному образу жизни без моей девочки под боком. Но у меня в глазах темнеет от мысли, что кто-то другой к ней прикоснется, кто-то другой будет целовать ее, а потом трахать ночами. И такое помешательство сильно попахивает катастрофой, но я держусь. Просто чтобы не сходить с ума, заливаю в себя виски, а потом предлагаю Кире сделать мне минет прямо в туалете клуба. Мне нравится, что она улыбается, хоть в ее глазах плещется некоторое презрение. Вот такое животное тебе досталось, моя дорогая! Терпи. Лично я сейчас абсолютно доволен жизнью: я обнимаю красивую девушку, рядом друзья, есть выпивка, громко играет музыка, заглушая голос совести. Я решил, что завтра напишу Кате что-то банальное о работе, что скучаю безумно, но не могу вырваться, и получу свою дозу любви и заботы от нее. Я наркоман хуже героинового: мне нужны ее чувства, чтобы ощущать себя в норме. Стоило один раз испробовать на себе дозу, и дальше с этой иглы не слезть. Через час приходит веселый Малина, который сходу становится центром всеобщего внимания, а через некоторое время подсаживается рядом и начинает наговаривать мне в ухо что-то о девушке у входа, но я включаюсь в эту ересь не сразу, выныривая из тягучих мыслей. — Я ничего не понял, Рома. Кто она такая, и при чем здесь я? — Такая кудрявая шатенка с карамельными глазами и третьим размером груди. Она просто бомба! Кстати, платье, что было на ней, очень сильно напоминает то, из-за которого мы ссорились с Милко перед выходом новогодней коллекции, помнишь? Красное такое, с голой спиной. Вуканович еще назвал Изотову в нем вешАлкой. Не могу поверить, что Лерка могла слить дизайн какому-то другому производителю… Убью, сучку! У меня слегка запершило в горле, и я прокашлялся, а потом влил в себя залпом щедрую порцию виски. Роман Дмитриевич слишком долго распинался, ведь я прекрасно понимал, о каком платье он говорит, а главное, знал, где оно сейчас находится — у шатенки с карамельными глазами и третьим размером груди. Но ее же не могло здесь быть! Не могло же? Невольно я окинул взглядом танцпол и в толпе не увидел ни одного знакомого лица, но легче не стало. — И при чем здесь я? — Палыч, ты что, меня не слушал? Она просила передать тебе привет! Я физически ощущал нарастающее волнение. Оно будто буря закручивалось в груди и поднималось комом в горле. Я потер пальцами переносицу, зажмурил и распахнул глаза, а потом сделал то, чего делать не стоило: схватил телефон и в одной из дальних системных папок, куда Кира в жизни не полезет, отыскал Катину фотку, которую всегда хранил под рукой. Она была ужасного качества, но мне и не нужно было много, чтобы воскресить в памяти ее взгляд. На картинке в телефоне не видно ничего, кроме ее лица, но в тот момент, когда был сделан снимок, она сидела на мне абсолютно голая, только отходящая от оргазма. Мягкая, теплая, моя. — Эта? — спросил сквозь зубы, рассчитывая на отрицательный ответ. — Эта! Палыч, познакомь меня с ней! Я с универа не целовался так страстно, как с этой крошкой. Это же не женщина, а ядерный взрыв! Малина продолжал зудеть над ухом, но до меня доходило словно через толщу воды. Перед глазами начинало темнеть, а руки сами собой сжались в кулаки. — Еще раз: что ты делал? — Целовался! — простодушно повторил Ромка. — Ты представл… Но договорить он не успел, потому что я в ту же секунду сжал его глотку и с силой саданул затылком о стоящую за диваном колонну. Малиновский захрипел и скривился от боли, а вся компания тут же обернулась на нас. На границе сознания я понимал, что творю сейчас полную херню, но в моменте ничего не мог с собой поделать. Уголки глаз начало щипать от напряжения. — Повтори, что сейчас сказал, — прорычал я, кое-как подбирая слова. — Андрей, что ты делаешь? — возмущенно воскликнула Кира, оттягивая меня за плечо. — Жданов, ты офонарел? — прохрипел Ромка, начиная краснеть. Я тут же отпустил его, грубо отмахнувшись от невесты, залпом выпил остатки алкоголя в моем бокале и болезненно пьяно рассмеялся. Какой же я идиот! Я схожу с ума, только услышав, что моя любовница с кем-то поцеловалась! Как ты докатился до такого, Жданов? Рома посмотрел на меня с опаской, но с подобием понимания в глазах. Он всегда был и останется моим лучшим другом. Тем человеком, кому не надо объяснять. Я схожу с ума. Ведь я не люблю ее! Но почему же тогда так больно?