Увязну

      Глеб сел в машину, включил музыкальную радиостанцию, и из модных динамиков полился лёгкий бит какого-то зарубежного рэпа, уже привычного слуху Фараона. Молодой человек ехал по ночной Москве, открыв окно, в которое врывался с бешеным свистом и грохотом испорченый дымом заводов воздух. Вокруг рэпера, на большой скорости летевшего по почти пустой трассе куда-то в Балашиху, в хаотичном порядке крутились его потоки, путая мягкие светлые волосы.       Такие моменты Глеб обожал, возможно, он бы всегда находился в движении, именно таком, бесконечно красивом и безумном. Он переезжал часто, слишком трудно ему было оставаться в одном месте долгое время, но именно во время таких ночных гонок юноша ощущал себя свободным. Ночь уже давно опустилась на Москву, снова пробуждая в рэпере ощущение полёта. Глеб обожал гулять в это время суток, так ему казалось спокойнее и дышалось легче.       Голубин думал об Иде. О том, как ей долго приходилось тяжело без него и какой-либо поддержки, как она уставала от глупостей своей сестры, истерик матери и бесконечных командировок отца. Но уже совсем скоро он приедет к ней и заключит в объятия, крепкие, вселяющие жизнь.       Девушка всегда помогала ему, поддерживала в тяжёлые времена, и именно ей принадлежала фраза: «я называю это поиск, а не кризис» из песни Без ключа нового альбома Правило, который был выпущен в конце марта 2020 года. Глеб тогда чувствовал себя морально тяжело, и Ида успокоила его именно так. — Кризис — ужасное слово, Глеб. Оно так резко звучит, так грубо и безнадёжно… Чтобы стало легче, назови его как-то по-другому. Например, поиск, и тебе сразу станет легче, поверь, — предложила ему тогда Берзинс, когда молодые люди сидели в её двухкомнатной квартире в Балашихе. — Думаю, ты права. Да, определённо, спасибо.       Латышка всегда очень серьезно относилась к творчеству друга, и ещё со времён Янграши и первого тура Голубина в их составе, поддерживала его, как могла. Она была одной из первых, кому Фараон показывал свои новые тексты и ставил демки треков, и надо было понимать, что эту привелегию она получила заслуженно.       Наконец Глеб приехал к дому девушки и, выйдя из машины, поднял голову к четвёртому этажу. Глаза безошибочно нашли в темноте неоновый голубой свет, а уши уловили тихое пение. — Я хочу еще одну ночь, чтоб ещё раз понять, что это это себя изжило, — тихий красивый дурманящий голос напевал его строчки сверху, и слышалось в пении Иды какое-то отчаяние и боль, непонятная никому, даже Фаре.       Ида любила петь всю жизнь: сначала попса, потом рок-музыка, любимые Kiss, Nirvana, Guns N Roses, Queen и многие другие. А реп пришёл в её жизнь за месяц до знакомства с Голубиным, в 2014 году, когда друг дал ей послушать Касту, Бигги и Эминема.       Будучи наивной девочкой, Берзинс мечтала тоже стать репером, но к двадцати шести годам не добилась ничего кроме нового отцовского миллиона. И только Фара и другие ребята из Янграши видели тетрадь с текстами, которые тайком ото всех писала Ида и прятала у Депо, когда ещё встречалась с ним. — Ты хранила это у меня два года, настало время вернуть, — со вздохом произнёс за день до их расставания Артём и достал из сумки тетрадь, протягивая ей. — Спасибо. Я думала, что запишу свои треки вместе с вами, но видимо, не судьба, — со слезами на глазах девушка покорно приняла вещь из родной руки, избегая тактильного контакта, а затем села в машину и уехала, чтобы вырвать из памяти счастливые месяцы, проведённые в отношениях с Куликом.       Глеб вошёл в подъезд, поднялся на нужный этаж и позвонил в железную дверь. Лёгкое непривычное волнение ощущалось во всём его существе, и, хотя, обычно перед такими встречами Сименс не особо нервничал, именно сейчас ему было не по себе. — Господи, ну наконец-то! — Берзинс открыла дверь и уже с порога кинулась обнимать рэпера.       Она прижалась своей щекой к его груди и крепко-крепко стиснула своими тонкими красивыми руками. Глеб тоже прижал её к себе, зарываясь носом в приятно пахнущие апельсиновым шампунем чуть вьющиеся тёмные волосы. — Заходи, у меня тут не очень чисто, но ты не парься, ладно? — проговорила она, отлипнув наконец от парня и потянула его в квартиру. Глеб повиновался, не отводя глаз от подруги.       Комната полностью отражала нынешнее состояние девушки: меланхолично светила голубая неоновая летна под потолком, окутывая помещение лёгкой загадочной дымкой, на расстрелянной кровати лежал раскрытый ноутбук с каким-то текстом, на столике располагались бутылки со спиртным и стаканы, на полу в разбросанном состоянии валялась дорогая одежда и обувь, сумки, коих было особенно много, в неопрятном виде сиротливо лежали грудой у балконной двери. На фоне из новомодной дорогой колонки играл Hajime 2 Мияги и Эндшпиля. — Ну, а теперь рассказывай, что у тебя опять произошло? — Фараон нарушил тоскливо повисшую в комнате тишину и сел на край кровати. Ида, шмыгая носом, сделала тоже самое. — Папа сказал мне, что скоро у него состоится встреча с каким-то бизнесменом из Италии, и если сделка будет удачной, то мы уедем туда жить. Глеб, я не хочу этого! Я люблю Россию, я хочу остаться с тобой, — она говорила, а из глаз текли слёзы. Вся эта картина делала Голубину больно. Каждая её слезинка заставляла его сердце сжиматься от переживаний, а самое главное — Фара не знал, как помочь подруге. — Кроме того, — продолжала Берзинс уже совсем отчаявшимся голосом. — Я узнала, что у этого мужчины проблемы с законом, и что если папа будет замечен в такой сделке, то ему грозят пять лет тюрьмы, а то и больше. Не то, чтобы я сильно переживаю за отца, просто не хочется самой оказаться под ударом и подставлять всех, кто мне дорог.       Она не переживала за отца. Правда. Отношения в семье Берзинс никогда не были такими тёплыми, как было принято в обычных счастливых семьях. Мать с отцом почти не виделись, у каждого была своя жизнь, а сестра Иды интересовалась только новыми вещами, которые та покупала. К тому же, Улан Робертович ненавидел Россию и делал все, чтобы уехать отсюда в Европу, но именно тут его бизнес пошёл в гору, так что ему просто-напросто было выгодно жить здесь. — Делай, папа, что хочешь, но из России я не уеду! — её твёрдый голос звенел громче разбивающегося об стену бокала. — Далась тебе эта Россия! Что ты тут делать собралась? Чего тебе не хватает?! Денег я тебе даю столько, сколько мне в девяностые и не снилось, Ида. Ты должна быть благодарна за всё, что я делаю для тебя и Илвы, а не скандалить по пустякам. Да и потом, ты совсем забросила Итальянский, мы столько денег вбухали в твоё образование, а ты совсем не применишь эти навыки! — возмущенно ответил Улан Робертович, совершенно не обращая внимания на то, как сильнее и сильнее лились слёзы из глаз его старшей дочери. — Да плевать я хотела на твой Итальянский, Французский, Испанский и Английский! Я не собираюсь под вашу дудку плясать. А Россия мне стала родной, я останусь здесь и только здесь, — лицо Улана Робертовича посерело, глаза стали шире, а рот исказился в немой гримасе. Казалось, что ещё немного, и он потеряет сознание. — Ну я и дуру вырастил… — воскликнул тот полушёпотом и отшатнулся от брюнетки. — Ты латышка, Ида! Забыла, что русские сделали с нашей страной? Насильно присоединили к своему Союзу! Что тут любить? А если ты про своего дружка Глеба, или как там его, то что ты нашла в нём? Позор! Как ты можешь даже рядом с этим маргиналом стоять?! Нет, тебе определённо нужно в Италию. Там тебе мозги вправят.       Ида никогда не позволяла себе плакать при родителях, особенно при отце, считавшим, что слёзы — признак слабости и неуравновешенности. Но в этот раз ей не удалось сдержаться и остаться холодной и недоступной, как прежде. Гнев переполнял её, сжатые в кулаки руки болели от напряжения, а глаза метали молнии. Ида смотрела на отца абсолютно пустым взглядом, а тот отвернулся от неё, явно завершая этот «разговор»…       Глеб потёр глаза и опустил голову на руки, когда брюнетка закончила рассказ, уже не сдерживаясь от всхлипов и рыданий. Бедная, несчастная Ида, а ведь он не знал, как ей помочь. Берзинс не заслуживала такого, она была достойна большего. — Ну вот, теперь ты все знаешь. Мы с отцом потом ещё раз крупно поругались по этому поводу, даже Илва защищала меня, что ей вообще не свойственно, — отрешённо проговорила девушка, доставая сигареты из тумбочки. Затянувшись, она продолжила: — Мама поговорила с ним и сказала, что если уж мне так не хочется ехать в Италию, то пусть они подарят мне тут квартиру. Отец сказал, что даст мне отсрочку на два года, после чего я должна буду уехать в Рим за ним, мамой и Илвой. Но мне не нужно это! У меня есть эта двушка в Балашихе, и мне больше ничего не надо. Глеб, ты — мой друг, тот, кому я доверю больше, чем себе. Скажи, что мне делать?       Голубин молча смотрел на неё, его холодный взор не выражал почти ничего, и обычный человек точно бы сказал, что его не трогали слова и состояние Иды Берзинс, но на самом деле было не так. Сименс считал себя способным на помощь, знал, что он — крепкое мужское плечо для подруги, но впервые в его голове не складывалось ни одного плана. Он не знал, что ответить той, кто видела в нём последнюю надежду и своеобразного спасителя. А сказать что-то было надо. Причём прямо сейчас, потому что смотреть на такую Иду было просто невыносимо. — Сначала тебе стоит успокоиться, без алкоголя, конечно же. Теперь, — Голубин взял руку Иды с свою, заставив ту поднять на него глаза. — Мы сейчас едем гулять по Москве, ты придёшь в себя, а после трезво обдумаешь свои действия. Слезами горю не поможешь, да и решения лучше принимать не на эмоциях. Ну что, ты поедешь со мной?       Ида улыбнулась, и в этот момент парень мог поклясться, что улыбаясь, даже будучи зарёванной и с потёкшей тушью, она была красива. — Да, я поеду. Куда угодно, хоть в Африку! Только бы вырваться отсюда, — она встала и начала быстро стирать макияж специальными салфетками. Глеб вышел, чтобы она переоделась, а когда торкая рука с белыми ногтями похлопала его по плечу, улыбнулся: на ней были обычные белые спортивные штаны и футболка из мерча ДД, чёрная и свободная. На ногах красовались чёрные Адидасовские кроссы, а волосы Ида заплела в две неряшливые косы, что теперь лежали на её худых плечах.       Молодые люди вышли из квартиры и сели в чёрную машину Глеба, которую Ида, неизвестно почему, очень любила. Вообще всё связанное с ним она считала своим, родным, словно она всю жизнь жила с этим. Глеб это ценил. Всегда.       Они летели по пустой в такой час трассе в Москву, как летела в далёкие тридцатые годы Маргарита на бал Воланда, только машина была посовременнее, а за рулём сидел не грач в кепке, а звезда русского репа. Играли его песни, оба пели и смеялись, все было хорошо.       И, наверное, этот вечер ничто бы не испортило, если бы на телефон Глеба не пришло уведомление в Твиттер. Так как Сименс был за рулём, гаджет в руки взяла Ида. — Что там такое? — послышалось от Фары, внимательно смотревшего за дорогой. — Кизару. Ему опять весело, мемы с тобой публикует и отмечает тебя, — пояснила Берзинс с кривой усмешкой. — Когда он уже от тебя отвяжется? Я даже лично осветлила эту ситуацию у себя в соц-сетях, думала, он одумается. — Да ему там в своей Барселоне нефиг делать наверное, — фыркнул парень и сбавил скорость, так как они уже подъезжали к нужному месту. — Он, когда узнал, что ты снова в России, сказал, что ты никогда не привыкнешь к жизни за её пределами и что там ты никому с таким репом не нужен. Ещё назвал тебя пуссибоем, — продолжала брюнетка. — И передаёт привет «той самой девке с тупым именем, за спину которой ты прячешься, так как боишься поговорить сам». Глеб, о чём он? Ты не прятался за мной! Это была моя инициатива, и ты сказал мне спасибо за это. Что с ним не так? — У этого укурка всё всегда не так. Не слушай ты его, ради Бога, — с раздражением Фара забрал у Иды свой мобильник и убрал в карман штанов. — Идём, в Зарядье сейчас невероятно красиво.