Каждому демону положен свой человечек

      День Антона начинался так же, как и сотни других до него — с противного писка будильника, который будто специально издевался над ним. Ещё пять минут в полусне, попытка спрятаться от реальности под одеялом — и внезапное осознание: он снова опаздывает. В груди ёкнуло, время сорвалось с места и понеслось вскачь, а вместе с ним по квартире заметался и сам Антон, сшибая углы и теряя по дороге остатки спокойствия. Но единственное, что волновало его в этот момент — лишь бы успеть на автобус. На удивление в классных журналах напротив фамилии Шастун годами сохранялась одна и та же картина: не блестяще, но стабильно. Разные учителя, листая ведомости, мысленно помечали: «Не отличник, но не безнадёжен». Антон редко хватал пятёрки, зато четвёрки отстаивал честно — не списывал, не выпрашивал, а просто делал, сколько мог. И в этом была своя упрямая порядочность, которую не всегда замечали. Родители Антона, которые должны были быть опорой, сами становились источником тревоги: их пьянство и вспышки ярости делали дом не крепостью, а территорией, где правила менялись каждый вечер. Антон давно перестал искать в этих стенах поддержки — он искал только угол, где можно переждать бурю.

***

      Автобус приехал вовремя... в отличие от Антона. На него он не успел — привычная история. Учителя также привычно ворчали, грозились вызвать родителей, а те… те даже не пытались притвориться, что им не всё равно. «Сам разберётся, он уже не маленький», — бросали они, словно эти слова могли закрыть любую проблему. И Антон разбирался — как умел, в гордом одиночестве.       Шастун летел по пустым коридорам, будто от этих лишних секунд зависела его судьба. Мимо мелькали одинаковые двери, плакаты с формулами и выцветшие стенды — всё сливалось в размытую полосу. Он надеялся хоть немного отыграть время, но противная трель звонка ударила по нервам, словно поставив жирную точку: все таки опоздал. Тяжело дыша, он постучал в кабинет — и замер, прислушиваясь к шагам за дверью. Секунды тянулись невыносимо долго. Наконец, дверь распахнулась. На пороге стояла Мария Дмитриевна — статная, прямая, будто сама воплощённая строгость. Её тяжёлый и внимательный взгляд, в одну секунду оценил растрёпанные волосы юноши, его сбившееся дыхание, и виновато опущенные плечи. Она вела физику у старших классов и была классным руководителем Антона — а значит, знала его привычки лучше, чем хотелось бы. — Здравствуйте, извините за опоздание, можно войти? — Антон опёрся на дверной косяк, тяжело дыша. Он посмотрел на учительницу с таким искренним сожалением, будто этим взглядом мог отмотать время назад. — Шастун, почему опаздываем? — голос Марии Дмитриевны прозвучал резко, как щелчок линейки по парте. — Я ведь предупреждала, что вызову родителей в школу! — Извините… — пробормотал Антон и опустил голову, уставившись в потёртый линолеум. В голове крутилась горькая мысль: «Когда до тебя уже дойдёт, что это бессмысленно?». Он словно чувствовал, как в воздухе между ними повисает эта несказанная правда. — Ладно, проходи. И чтоб мои глаза больше не видели как ты опаздываешь — Мария Дмитриевна процедила это почти сквозь зубы, но в голосе уже не было прежнего накала — скорее усталое раздражение человека, который раз за разом наступает на одни и те же грабли и уже почти перестал злиться, потому что злиться просто не осталось сил.       Шастун проскользнул в класс, не поднимая головы, будто надеясь, что если не встретится взглядом ни с кем из одноклассников, то и не станет для них мишенью. Но привычный гул тут же рассыпался на отдельные смешки — косые взгляды и перешёптывания он уже научился не слышать, превратив их в фоновый шум, такой же неизбежный, как скрип стульев или тиканье часов над доской. Кто‑то нарочно выставил ногу — подножка мелькнула перед глазами, как мелкая, злая ловушка. Антон едва заметно дёрнулся, перешагнул, даже не замедлив шага. Он опустился на своё место, ссутулился, спрятав руки в рукава кофты. Голос Марии Дмитриевны тёк монотонно, ровно, без интонаций, будто специально создан, чтобы усыплять или сводить с ума. Слова проплывали мимо, не цепляясь за сознание. Спустя несколько минут мучения Антон все же выудил телефон, прикрыв экран краем тетради, и привычно скользнул пальцами по экрану. Лента тянулась бесконечной чередой постов, но ни один не задерживал взгляд. Он тыкал наугад, открывал статьи, будто искал что‑то, что сможет пробить эту вязкую скуку и заставить хоть на секунду почувствовать себя живым. В какой‑то момент он наткнулся на заголовок, от которого внутри всё на мгновение сжалось. Не от страха — скорее от странного, горького любопытства, смешанного с усталостью:«Варианты как прикольно покончить жизнь самоубийством». Он листал дальше, почти не вчитываясь, пока пальцы не замедлились, потом и вовсе не замерли на одинокой ссылке. Её дополняли лишь отзывы — не восторженные, а какие‑то тяжёлые, будто люди писали не про лайфхаки, а про то, что их по-настоящему зацепило. Антон задержал палец над экраном, потом быстро свернул вкладку и убрал телефон. «Потом посмотрю», — мысль прозвучала как оправдание, хотя оправдываться было не перед кем. Он уставился в одну точку, стараясь вытолкнуть из головы только что увиденный пост. Тем временем в классе всё шло своим чередом: голос учительницы, скрип стульев, чей‑то тихий смех. Антон облокотился на спинку стула, спокойно ожидая звонка — как единственного знака, что этот отрезок времени наконец‑то можно будет вычеркнуть из памяти. — Надеюсь все поняли тему урока, на следующем занятии будем писать контрольную работу. Урок окончен, собирайтесь. — спокойно сказала преподаватель, наводя порядок на своём рабочем столе.       Шастун настолько завис в своих мыслях, что совершенно не замечает, как свободно выходит в коридор. Резкий рывок за ворот куртки выдернул его из оцепенения так резко, что в груди на долю секунды всё оборвалось. Его схватили за шкирку — жёстко, по-хозяйски, как маленького нашкодившего котёнка, которого пора ставить на место. Антон даже не успел среагировать, только почувствовал, как ткань врезается в плечи, а инерция тянет назад. — Ну что, Тошка, почему сегодня опоздал? — елейным голосом тянет парень. — Матвей, отвали… — процедил Шастун сквозь зубы. В этом шёпоте смешались усталость и злость — та самая отчаянная искра, которая вспыхивала вопреки здравому смыслу. Но стоило словам сорваться с языка, как внутри всё сжалось: он уже знал, что сейчас будет. Каждый раз, когда он пытался дать хоть малейший отпор, расплата приходила мгновенно и больно. — Чего-чего говоришь? — Матвей наклонился ближе, его голос из саркастичного сделался острым, как лезвие. Он почти шептал, но в этом шёпоте было столько угрозы, что казалось, воздух вокруг стал тяжелее. — Ещё раз ты так со мной разговаривать будешь… — он прошипел это Антону прямо на ухо, сквозь стиснутые зубы, и от этой тихой ярости у Шастуна волосы на затылке встали дыбом. Он инстинктивно втянул голову в плечи, будто хотел стать меньше, незаметнее, раствориться в воздухе. — Я-я, я понял. — заикаясь, выпалил Антон, голос дрогнул и сорвался на полуслове. Он знал: любое другое слово сейчас могло стоить ему куда дороже, чем просто унижение. — Молодец, умный мальчик. — Матвей расплылся в довольной улыбке — такой фальшиво ласковой, что от неё становилось ещё гаже. Он небрежно, словно в шутку, взъерошил Антону волосы — точно так же гладят глупого котёнка, который опять что‑то натворил. Затем, не оглядываясь, развернулся и пошёл прочь, высоко подняв голову, будто только что подтвердил свою власть над всем коридором.       Сегодняшний день для Шастуна складывался на удивление удачно — будто сама судьба решила сделать передышку. Ни толчков в коридоре, ни едких подколок от главного задиры: Антон даже поймал себя на мысли, что впервые за долгое время может выдохнуть. Звонок на урок истории прозвенел — и класс тут же ожил: телефоны исчезли в карманах, ребята поудобнее устроились за партами, предвкушая перемены. В кабинет вошёл директор. — Здравствуйте, дети! Ваш учитель заболел, так что сегодня его буду заменять я, — спокойно произнёс Павел Алексеевич. По классу прокатился довольный гул. Историка терпеть не мог весь класс: стоило кому-то вспомнить его имя, как лица невольно кривились, будто от лимона. А вот Павла Алексеевича любили — даже несмотря на его директорскую строгость. В нём всегда было что-то располагающее: он умел рассмешить, заинтриговать, заставить слушать даже то, что обычно вызывало у ребят лишь тоску. Антон, который ещё минуту назад твёрдо решил провести урок, уткнувшись в телефон, вдруг замер. Павел Алексеевич… да ещё и история? Пожалуй, ради этого можно и отложить гаджет. Сегодня урок точно не будет скучным.

***

— Шастун! Да ты сегодня вообще звезда! Так активничал на уроке. «Странное что-то с тобой», — сказал Павел Алексеевич под конец урока.       По классу прокатились смешки, ребята переглядывались и шептали что‑то, оборачиваясь на Антона. Но он лишь пожал плечами — к такому он давно привык. Прозвенел звонок. — Дети, можете собираться и идти. А, Антон, тебя прошу остаться. — ученики поспешно ретировались из класса, изредко бросая на парня взгляд, твердящий: «Тебе пизда, если что-то расскажешь» — Шастун, у тебя балл по истории четыре с половиной, какую оценку желаешь, хорошо или отлично? — Ну-у, пятерку желательно, — ответил Антон, не понимая, почему директор задаёт такой глупый вопрос. Как оказалось Павел Алексеевич просто тянул время, ведь за дверью тут же собрались задиры, грея уши, и мужчина прекрасно это знал. Уже через считанные минуты не услышав ничего дельного, ребята показали головой и ушли. Когда в коридоре наконец повисла тишина, Павел повернулся к Антону — Давно они это делают? — внезапно прозвучало из уст мужчины. Растерявшись, Антон потупил взгляд на учителя, а затем обернулся в сторону двери, дабы убедиться, что там никого нет. — Ну... с того времени, как я перевелся в эту школу наверное. То есть... с пятого класса, — с опасениеи немного замявшись отвечает тот. — Только пожалуйста не рассказыва... — не успел договорить Шастун как тут же получил удовлетворительный ответ — Не бойся, Я решу этот вопрос без лишнего шума, только доверься мне. Прозвенел звонок. — Ладно, беги, не смею больше задерживать. — Спасибо, до свидания.

***

      Наконец-то закончились все уроки. Уже дойдя до дома, парень ещë долго стоит перед входной дверью в квартиру и думает: «Как-то подозрительно тихо… Обычно оттуда слышатся разные крики, грохот, а тут… Гробовая тишина». Он медленно проворачивал ключ, будто боялся нарушить эту странную, непривычную тишину. Дверь тихо щёлкнула и приоткрылась. Антон сделал глубокий вдох — и не почувствовал ни едкого запаха перегара, ни тяжёлого духа ссоры. В квартире было пусто. И эта пустота вдруг показалась ему почти уютной. Сняв верхнюю одежду, он небрежно кинул кроссовки в угол и поплёлся на кухню, шаркая ногами по полу. Взгляд скользнул по холодильнику, и Антон невесело хмыкнул: «Мышь повесилась…» — эта старая шутка в голове прозвучала почти как диагноз. Осматривая полки, он заметил в одном из верхних ящиков завалявшуюся пачку «Роллтона». На лице мелькнула тень улыбки — такой вот маленький повод для радости. Антон быстро заварил лапшу, съел, потом аккуратно убрал за собой, протёр стол, вымыл тарелку — не из привычки к порядку, а чтобы не оставить ни следа своего присутствия. Как будто, если всё будет чисто, никто и не поймёт, что он вообще был дома. После приёма пищи он посидел в телефоне, сделал уроки — старательно, но без энтузиазма. Когда отложил тетрадь, решил глянуть TikTok. Казалось, прошло минут десять, не больше. Но на часах — почти полночь. Родителей всё ещё нет. — Ну и ладно, так даже лучше… — пробубнил Антон, ложась в кровать. В темноте тишина стала его союзником.

***

      Проснулся он утром от странного, приглушенного звука, который доносился из подъезда. Сначала Антон подумал, что ему почудился звук взрыва. Но когда он сонный, встревоженный подбежал к двери, открыл её, понял, что ему не показалось. На пороге лежала записка: «ещё раз сбежишь — будет хуже». Шастун окинул взглядом дверь, и обомлел от шока. Она вся была исчеркана фломастером. Но это не самое худшее. К замочной скважине Антона была приделана петарда, от неё и был звук… Ну, зато теперь Шастуну не нужны ключи, чтобы открыть дверь, ведь замка-то больше нет. — Твою-то мать… Просто зашибись. Уроды тупоголовые. Главное, чтобы соседи не зашли в квартиру, — единственное, что он смог ответить на эту картину.       Суббота должна была стать глотком свободы — никакой школы, никаких колких фраз и издёвок, впивавшихся в сознание, словно зазубренные осколки. Но даже выходной не мог смыть с Антона въевшуюся усталость — она тянула плечи вниз, будто мокрый тяжёлый плащ. «Как же всё достало…» — эта мысль пульсировала в такт сердцебиению. Он бродил по квартире, машинально касаясь знакомых вещей, будто искал в них опору, которая куда‑то подевалась. Тишина не успокаивала — в ней слишком отчётливо звучали все обидные слова, сказанные за неделю. Нужно было вырваться, хоть на час перестать быть «тем самым Шастуном», над которым все смеются. И он знал, куда идти. Заброшка встречала привычной угрюмостью, но Антон шёл к главному — к крыше. Каждый шаг по скрипучей лестнице уносил его дальше от школьных коридоров, насмешек и упрёков. А когда он вышел на открытое пространство, город внизу превратился в мозаику огней и теней, и все обиды стали мелкими, как сухие листья, подхваченные ветром. Холодный воздух обжигал щёки, но Антон впитывал эту резкость, позволяя ей выдуть из головы лишние голоса. Здесь не было никого, кто смотрел бы на него с ухмылкой. Только он, небо и тишина, в которой можно было услышать собственные мысли. Крыша возвращала его в детство — в дни, когда сердце колотилось от азарта, а впереди маячило не «как бы не опозориться», а «что ещё успеем придумать». Эти воспоминания грели, как старый свитер, накинутый на плечи. Антон сел, прислонившись к ограждению, и поднял взгляд к небу. Сумерки заливали город, первые звёзды проступали робко. Он глубоко вдохнул и на мгновение почувствовал себя тем мальчишкой, который верил, что впереди — только хорошее. Пусть хоть на эти полчаса.

***

      Шастун стоит у края крыши, смотрит вниз, выдыхая терпкий сигаретный дым. Ветер рвал волосы, швыряя пряди в глаза, будто пытался что‑то сказать. Может прыгнуть? Один шаг вперёд и...       Резкий рывок — чья‑то рука отшвырнула его назад. Кто бы то ни был, единственное, что запомнил Антон это руку. Она была не просто холодной, а по мертвецки ледяной, пробирающей до самых костей. Парень дёрнулся, обернулся. Никого…?

***

      Неделя проползла мутной лентой — ничего особенного, а мысли всё цеплялись за тот миг на крыше, будто хотели снова туда затянуть. Шастун вошёл в класс, рассеянный, с отпечатком бессонницы на лице. — Тоша, как ты себя чувствуешь? — Матвей растянул губы в приторной улыбке, в глазах — холодный блеск. Антон рухнул за парту, уткнулся в телефон, будто экран мог спрятать от всего мира. Даже когда Паламарчук плюхнулся рядом, не дрогнул. — Чего молчишь? — Матвей двумя пальцами схватил его за подбородок, дёрнул, заставляя встретиться взглядом. — Раз не хочешь болтать тут, жду тебя сегодня у заброшки. Сам знаешь какой. И не вздумай не прийти. Он отвалился на свой стул, а у Антона внутри всё сжалось. В голове билось одно: «И что теперь?»

***

      Дорога к месту встречи тянулась, будто резиновая, а в голове у Антона крутилась одна упрямая мысль — надо наконец дочитать ту статью. Он мысленно ставил галочку: «Уделить время», хотя сейчас это казалось почти абсурдом на фоне всего, что творилось. Вдруг из колеи его вырвал голос Матвея. — Ну привет, Антошка, — Матвей шагнул навстречу, и в этой небрежной интонации сквозило что-то хищное. — Что тебе надо? — Антон спросил, хотя и так знал ответ. В груди всё сжалось: опять будут бить, опять отберут последние деньги, которых и так почти не осталось. Но спросить всё равно стоило — будто это могло хоть что‑то изменить. Отвечать ему не стали. Не нужны были слова. Хватка за шкирку, резкий рывок — и вот он уже на земле, а дальше всё пошло по привычному, жуткому сценарию. Удары сыпались один за другим; Антон жмурился от боли, стараясь не кричать, прикрывал лицо, будто это могло спасти хоть что‑то. Ребра горели огнём, а во рту появился мерзкий металлический привкус. — Отойдите от него! — голос Павла Алексеевича ударил по тишине, как гром. Он возник будто из ниоткуда, строгий, непреклонный. — С тобой, Паламарчук, потом разберёмся. Иди отсюда, быстро! — П‑Павел Алексеевич? — голос Антона сорвался, стал тонким и надломленным. Он попытался подняться, хотя бы встать на колени, но тело не слушалось. — Вставай, я тебя провожу до дома, — преподаватель шагнул ближе, видя эти беспомощные попытки, и стараясь мягко, но твёрдо поддержал его. — Ч‑что вы тут делаете? — Антон хмурился, осторожно ощупывая рёбра, будто хотел убедиться, что они всё ещё на месте. На губе запеклась кровь, на руках проступали синяки, остальные раны прятались под одеждой. Павел Алексеевич не стал ничего объяснять. Просто помог отряхнуть одежду, собрал вещи, выпавшие из рюкзака, и повёл Антона к своей машине. Директор видел, в каком тот состоянии, и понимал: сам парень до дома не дойдёт. Антон пытался возражать, твердил, что справится сам, что не хочет отнимать время у преподавателя, но Павел Алексеевич пресекал все эти слова одним коротким взглядом. Уже в машине реальность наконец обрушилась всей тяжестью. Антон хотел было выдавить хоть слово благодарности, но не успел. — Тебе в какую сторону? — Павел Алексеевич выехал на трассу, голос его звучал ровно, без лишних эмоций. — Прямо до магазина, потом налево, — Антон откинул голову на сиденье и наконец позволил себе немного расслабиться. Всю дорогу они молчали. Лишь изредка Павел Алексеевич бросал короткие вопросы: «Болит что‑нибудь?» или «У тебя родители дома? Может, ко мне поедем — там тебя точно никто не тронет». Антон каждый раз качал головой. Ему хотелось лишь — остаться наедине с собой. И ещё — дочитать ту самую статью, о которой он думал уже столько дней, будто она была каким‑то странным якорем в этом хаосе. Когда машина остановилась, Павел ещё раз уточнил, всё ли в порядке, и получил в ответ сдержанный кивок. На самом деле всё было далеко не в порядке, но говорить об этом Антон не собирался. Вынырнув из оцепенения, он застыл у двери, шаря по карманам в поисках ключа. Дверь теперь выглядела непривычно надёжной — новый крепкий замок, добротные петли. Петарда такое уже не возьмёт. Убедившись, что парень зашёл, Павел Алексеевич сел в машину и уехал. Антон закрылся в своей комнате. Не медля ни минуты, он открыл тот самый сайт, до которого столько раз не доходил. Статья была про всяких дьяволов и прочую мистику. Антон не верил в этот бред, правда не верил. Но ему нужно было что‑то, что отвлечёт, что даст хоть иллюзию контроля. Он оправдывал себя тем, что делает это просто из любопытства, а если не выйдет — спишет на скуку. В конце концов, приключений ему и так хватало, и даже с избытком. — Боже, чем я занимаюсь… — он опустился на кровать, открыл статью и погрузился в чтение правил, будто в них мог найти ответы на все свои вопросы. 10 желаний будут стоить твоей души, достаточно просто прочитать это. Гласило название, что вызвало смешок юноши.       Далее шло некое заклинание — строчки, сплетавшиеся в странный, почти бессмысленный узор слов. Время на часах показывало начало пятого. А вот в статье писали, что обряд надо провести ровно в три часа ночи. Тут даже считать не пришлось: у него ещё вагон и маленькая тележка времени. Поэтому Антон спокойно сделал все уроки, а потом снова уткнулся в телефон, листая ленту и пытаясь отогнать тревожные мысли. Лежа в кровати и тыкая пальцем в экран, он изо всех сил боролся со сном, будто тот был врагом, который только и ждал, чтобы подкрасться и вырубить его. Родители до сих пор не вернулись — и это было очень странно. Обычно они приходили в двенадцать или в час, а тут… тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов в коридоре. На часах уже половина третьего. Сонный, с тяжёлой головой и слипающимися глазами, Антон поднялся с кровати и побрёл на кухню. В темноте комнаты тени казались гуще, будто цеплялись за ноги. Он подошёл к ящику напротив стола — тому самому, где хранили свечи на случай отключения электричества. Взяв ровно шесть штук, как было сказано в интернете, он вернулся в комнату, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок. Сверяясь с описанием ритуала в заметке, Антон раскладывал свечи по кругу, а руки слегка подрагивали — то ли от холода, то ли от волнения. Он встал внутрь круга, разблокировал телефон и нашёл нужную заметку. Текст по-прежнему казался бредовым, но в полумраке комнаты эти слова будто обретали вес, становились тяжелее воздуха. Время — без пяти три. Уже готовясь читать вслух, Антон вдруг резко вспомнил: надо зажечь свечи и выключить свет во всём доме. Сердце подпрыгнуло где-то в горле, и он сорвался с места, метнувшись в коридор. Около входной двери висели куртки, тёмные силуэты на фоне ещё более тёмной стены. Судорожно роясь в карманах, он искал зажигалку, а время будто ускорилось, отсчитывая секунды бешеным ритмом. — Бля-я-ять, не опоздай и тут! Чего я ждал столько времени зря?! — выдохнул Антон, наконец нащупав нужный предмет. Он рванул обратно, чуть не падая на каждом шагу. Скользя по полу, он попутно выключал свет везде, кроме своей комнаты, и этот резкий переход из света в темноту заставлял сердце биться ещё быстрее. Быстро зажигая свечи, он краем глаза видел, как стрелки часов подбираются к трём. Гасит яркую лампочку в комнате и заходит в круг, чувствуя, как воздух внутри него становится гуще, тяжелее. — Да ё-ё-ё… Телефон в коридоре забыл! — хлопнув себя ладонью по лбу, Антон снова сорвался с места. Его движение подняло лёгкий поток воздуха, и одна из свечей тут же погасла, будто кто-то намеренно задул её. Счёт пошёл на секунды. Он схватил гаджет, но, как всегда, не всё было просто — это же Шастун. По дороге снова поскользнулся, на этот раз не удержался и рухнул на пол. Жмурился от резкой боли в боку и саднящих рёбрах, на которые так смачно приземлился. На часах 2:59 Резко поднявшись, он допрыгал до комнаты на одной ноге и снова встал в круг. И тут заметил: одна свеча потухла. — Ну как обычно, всё через жопу. Молодец, Антон, я просто похлопаю тебе, — пробормотал он, хромая к кровати, где лежала зажигалка. — Придурок ты… «Надо завязывать разговаривать с самим собой», — шёпотом добавил Шастун и снова встал в круг, чувствуя, как дрожь ползёт по рукам. Три часа ночи. Антон замер, вся уверенность разом схлынула, словно её смыло холодной волной. Но всё же он начал читать заклинание — или то, что ему казалось заклинанием. Слова лились из него, но из-за спешки и волнения он то и дело запинался, путал слоги, спотыкался даже на самых простых словах. Текст был огромным, бесконечным, и с каждой фразой дышать становилось всё труднее. К концу речи он уже задыхался, будто из лёгких выкачали весь кислород. Последние слова прозвучали почти фальцетом, сорвавшись на хриплый шёпот. Голова закружилась так резко, что мир перед глазами поплыл, а в ногах появилась предательская слабость. Он опустился на пол в нелепой позе, похожей на лягушачью, закрыл глаза, одной рукой держась за лоб, а другой опираясь о пол. Горло сдавило, и он закашлялся, пытаясь вернуть себе дыхание. Когда он попытался встать, его качнуло так сильно, что он случайно вылетел из круга. Осознание ошибки ударило по вискам, как тяжёлый молот: в статье было чётко написано, даже выделено жирным, — не выходить из круга минимум три минуты. Антон простонал, чувствуя, как остатки сил покидают его. Всё, на что его хватило, — обессиленно упасть на кровать. Он был не просто сонным — его будто выжали досуха. Ногу и бок простреливало от боли после падения, но даже эта боль постепенно растворялась в тяжёлой, вязкой усталости. Так он и уснул, крепко обвив руками подушку, будто она могла защитить его от всего, что только что произошло.

***

      Антон проснулся от глухого грохота на кухне. В другой раз он бы просто натянул одеяло на голову и снова провалился в сон, но во рту было так сухо, будто он всю ночь жевал вату. С полузакрытыми глазами, пошатываясь, он поплёлся к закрытой двери. — Я её разве закрывал? — озадаченно пробормотал Антон, уставившись на дверь, словно она могла дать ответ. Не придав этому особого значения, он резко распахнул её. Сонная пелена всё ещё застилала глаза, и, пока он пытался продрать веки, нога вдруг наткнулась на что-то острое. — Ай, блять! — резкий вскрик разорвал тишину квартиры. Он отступил на шаг, но тут же снова наступил на ещё один осколок. — Да ёбаный в рот! С‑с‑сука! — прошипел Шастун, балансируя на одной ноге и пытаясь не потерять равновесие. Допрыгав до выключателя, он с силой щёлкнул им, и кухня вспыхнула ярким светом. Антон на несколько секунд зажмурился, дожидаясь, пока перед глазами перестанут плясать цветные круги. Сон как рукой сняло — хотя внутри всё ещё жила эта тягучая, сонная вялость, из‑за которой он напоминал себе сонного совёнка. К тому же он так и не переоделся после школы — помятая одежда только подчёркивала нелепость ситуации. Взгляд зацепился за россыпь осколков, хаотично разбросанных возле стола. — Блять, откуда?! — вслух выдохнул Антон, хмурясь и оглядываясь в поисках хоть какого‑то объяснения. Так и не найдя источника этого стеклянного ковра, он опустился на пол, чтобы рассмотреть порезы. И в этот самый момент свет внезапно погас. — Сука! Хуета блядская! Ебучая лампа! — он сыпал ругательствами, будто они могли заставить электричество вернуться. Но вдруг свет резко вспыхнул снова. — О, помогло… — удивлённо протянул Шастун, поднимаясь. Он осторожно, ставя пятки на пол и стараясь не задеть осколки, двинулся к аптечке. Та, как назло, лежала в верхнем ящике — прямо рядом с местом, где теперь сверкали острые обломки стекла. Пока Антон тянулся к коробочке с медикаментами, в дверном проёме противно щёлкнула защёлка замка. Он не услышал этого — слишком сосредоточился на том, чтобы не порезаться ещё сильнее. Но стоило двери распахнуться, как волна ледяного ужаса окатила его с головы до ног. Антон вздрогнул, и в ту же секунду всё стало до ужаса понятно. Это вернулись его родители.