"Что ищешь ты, ветер, в просторах небесных ..."

       Жизнь в особняке на улице Мимоз вернулась в нормальное русло, ноги и правда зажили за считанные дни, и ничто не напоминало о суматошной ночи. Потекли дни, наполненные рутиной: тренировки утром, поручения от маршала днём, редкие визиты во дворец, вечерние посиделки у камина. Маршал пил и пел, Окделл пил и слушал, Альцедо играл, пел и слушал, иногда дуэтом с соберано, иногда с бокалом «Слёз». Дик за всю свою жизнь, наверное, не слышал столько песен и музыки. В отличие от Рокэ, предпочитавшего резкие кэналлийские песни, Габриэль любил баллады и романсы, длинные и грустные. Странно, но после них становилось светло и приятно. Печальные слова, надрывные терции и плачущие пассажи, как жгучий бальзам, врачевали душевные раны. И Ричард ждал этих вечеров и скучал без них.       Времени, правда, на скуку особо не было, так как в распорядок дня добавились занятия. Ворон всерьёз взялся за воспитание «молодняка». — Вепря из вас я не вытрясу, так пускай этот Вепрь будет хотя бы образованным, — с видом страдающего зубной болью человека бросил эр, представляя менторов, которых он нанял.       Герцог Окделл воспринял нововведение без восторга, он словно вернулся в «загон», пусть и более комфортный. Историю, литературу, географию и языки оруженосец зубрил на пару с Габри, что немного радовало. А стратегию, оружейное дело и прочую воинскую премудрость Ричард постигал в одиночестве. Сперва он удивлялся, но затем решил, что монсеньору виднее, как и чему обучать наследника, и перестал забивать этим голову. Он был счастлив, что наконец занят нормальным делом, а приключения на его многострадальную высокородную филейную часть, кажется, остались в прошлом. А если прибавить, что маршал немного понизил градус желчности в общении с ним после той злополучной ночи, то Окделл был почти счастлив.       Сам Ричард, со своей стороны, долго обдумывал слова адмирала. Как ни крути, а Ворон поступил благородно. Отец знал, на что шёл, знал и всё же был готов рисковать семьёй, славой рода, именем. И всё это спас ненавидимый всеми Людьми Чести Алва. Так что на извечный бубнёж Штанцлера о чёрной душе эра Дик потихоньку начинал раздражаться. Да сколько можно, в конце концов! Понимание, что ему лгали, его науськивали, как цепного пса, лишь ожидая момента, чтобы спустить с цепи, вызывало гадливое чувство использованности. Ричард читал книги, беседовал с преподавателями, маршалом, прислушивался и присматривался. Помня наказ адмирала, он старался разделить эмоции и факты, и выводы его не радовали. Господин кансилльер явно темнил и недоговаривал, а всегда одинаковое, словно кукольная маска, лицо Катари и неизменно умирающие интонации голоса навевали тоску. Во всём был виден плохо скрытый след фальши и грязной игры.       Визиты во дворец превратились в сплошное мучение, тем более, что почему-то Габриэль всегда оставался дома. Раз Дик пытался спросить герцога о причинах, но едва тот взглянул, Ричард страстно пожелал откусить себе язык, столь жутким было в тот момент выражение лица монсеньора. Однако вид резко побледневшего перепуганного оруженосца настолько развеселил Алву, что тот не удержался: рассмеялся и отпустил с миром. Окдел решил про себя, что не стоит лишний раз открывать рот, а вопросы касательно соберанито старался узнавать от слуг и самого графа.       Вот только пересекались они редко. Зимородок неизменно улыбался при встрече, говорил дежурные слова, иногда даже шутил, но не более. Мальчишка забрался внутрь раковины и плотно захлопнул створки, видимо, не простив Дика. Оруженосец недоумевал, злился немного, но в глубине души был уверен, что поступил правильно. Не стали бы ему камни помогать в плохом деле. Жизнь текла приятно и размеренно. С Налем он виделся крайне редко, и к своему стыду, Окделл не рвался, от слова совсем. Кузен кроме сплетен и боёв петушиных ничем не интересовался, с ним было попросту неинтересно. Да ещё и повторял каждый раз, как попугай, слова Штанцлера. Старый интриган, а в том, что эр Август именно таков, Дик был теперь уверен, каждый раз заводил шарманку про угрозы гайифщины со стороны маршала, опасности для Ричарда и прочее. Юноша же начал потихоньку осваивать полезную науку слушать и не слышать. Хотя на языке так и вертелось ядовитое: «Да вы, эр, меня просто пихаете к нему в постель. Мне прям совестно, что я разочаровываю вас тем, что до сих пор не согрешил с монсеньором». Но он благоразумно молчал. И это спасало его, пока в один не самый прекрасный день его припёрли к стенке вопросом: — Что ж ты мне не рассказал о наследнике маршала? — советник внимательно всматривался в лицо юноши. Однако жизнь в особняке Алва не прошла зря: Дик улыбнулся, отпил из бокала «Девичьих слёз» и невинно поинтересовался: — А должен был? — Дикон, мальчик мой! — Штанцлер подавился воздухом, однако взял себя в руки и продолжил, изображая скорбь: — Меня волнует, кто находится рядом с тобой. — Простите, если я был невежлив, просто мне всегда казалось, что вашу осведомлённость в том, что творится в домах Олларии, можно сравнить с кардинальской. Вот я и подумал, что вам и так всё известно, — со светлым лицом выдал Дик, а про себя добавил: «порой вы знаете больше, чем сами обитатели домов».       Враньё лилось, как «Чёрная кровь» из кувшина. Ощутив себя тем, кто задаёт тон игры, Ричард развеселился. Нет, он никоим образом не хотел обижать «старого и больного человека», просто у Повелителя Скал были свои причины не удовлетворять любопытство эра Августа. Во-первых, он устал от встречного вранья. Взвешивать всё, что ему говорили, на весах сомнения утомляло. Во-вторых, рассказывать про Зимородка не хотелось, какой-то внутренний маяк сигналил, что нечего старому гусю рыться в этом белье. А в-третьих, Ричард не мог игнорировать камни. После первого зова скал на площади он научился различать тон их речей. И заметил, что, например, в особняке Алвы камни были спокойны и немного ворчливы, если он часто их тревожил. На улицах подсказывали верное направление. И кто знает, может быть поэтому он пока больше ни разу не столкнулся с «навозниками». В доме же кансилльера стены гудели возмущением при каждом слове эра Августа. Порой юному герцогу даже казалось, что стены двигаются, недовольные словами хозяина. Почему — не отвечали. Но и этих подсказок было достаточно, чтобы северная твёрдость и незыблемость поколебалась.       Совсем перестать навещать старого друга семьи он не мог: сказывалось и воспитание, и желание быть в курсе затей Штанцлера. Особенно после того, как тот обозначил свою заинтересованность Габриэлем.       Дик долго мучился сомнениями, стоит ли сказать об этом монсеньору, не будет ли это предательством дела Людей Чести. Успокоив себя тем, что дело касается не лично Ворона, а ни в чём не повинного человека, он решился.       В то утро вместо тренировки Ричарду велели явиться в кабинет. Без шпаги. Как оказалось, надвигалось очередное масштабное празднество во дворце. Тезоименитство короля и День Роз, когда королеве представляли впервые воспитанниц и дочерей знатных домов. Торжества начинались в покоях их Величеств днём, а заканчивались общим грандиозным вечерним балом. Вот об этом и поведал маршал. — Так что придётся вам, юноша, вспомнить свои танцевальные навыки, довольно изображать графа Васспарда, подпирая колонны. Это просто неприлично, в конце концов. Новость стала сногсшибательной во всех смыслах. При слове «танцы» Дик, шедший по лестнице за монсеньором, споткнулся и едва успел ухватиться за перила. — Что с вами, юноша? Вы так спешите продемонстрировать свои таланты, что спотыкаетесь? Не волнуйтесь, времени предостаточно, — Рокэ насмешливо посмотрел на заливающегося краской Окделла и скривился, — хотя судя по вашей природной, хм, грации, танцуете вы скорее всего примерно так же, как и фехтуете. Ну да ничего, даже медведей учат этому нехитрому занятию, не думаю, что с вами будет сложней, чем с медведем.       Они дошли до очередной комнаты. Войдя внутрь, Дик понял, что вот сейчас-то настоящая пытка и начнётся. Танцы он ненавидел всеми фибрами души. Грации и изящества в нём было воистину от гербового животного, а на ухо всем известный зверь ещё в раннем детстве не просто наступил, а изрядно так потоптался. В Лаик их обучали танцам мало и формально. Да ещё и однокорытники веселились напропалую. Мало того, что «навозники» не упускали случая поиздеваться и похрюкать всласть, за неимением партнёрш танцевали унары в паре друг с другом. В результате каждый урок в конце превращался в пастбище диких коней из-за комментариев, ржания и шуток молодых людей. И даже окрики несчастного ментора и наказания не могли унять «жеребячей прыти». Проще всего было стоять в паре с Приддом. Валентин и вёл, и следовал с одинаковым невозмутимым выражением лица, терпеливо сносил тяжёлые сапоги Ричарда на своих ногах и не жаловался ментору. С Берто и Катершванцами занятия проходили также вполне сносно. Арно был невыносим, валял дурака, шутил и нарочно путал движения, доводя и ментора, и Дика до белого каления. Поэтому, кое-как выучив фигуры и получив вожделенный зачёт, Дик надеялся забыть это, как ночной кошмар. И какая кошка укусила эра. Дик икнул и сделал шаг назад, едва герцог встал перед ним, намекая, что роль дамы исполнит лично. — Прекратите валять дурака! Прекрасной эрэа здесь, как видите, нет, к тому же, боюсь, вы пока вряд ли сумеете пройти нормально хотя бы полонез. Так что с партнёршей вам не стоит и пытаться танцевать, вы её затопчете. Мэтр! Прошу.       Седовласый благообразный мужчина с достоинством уселся за клавикорды, и страдания начались. Дик краснел, бледнел, путался в своих ногах и то и дело норовил отдавить маршальские. Рокэ старательно уворачивался, отпуская уничижительные комментарии, но на пятый раз закатил глаза: — Да что с вами?! Окделл! Неужели так меня боитесь, — видимо ответ был написан на честном лице надорского Вепря столь явственно, что герцог только вздохнул. Затем хлопнул в ладоши, приказывая возникшему из ниоткуда Алехандро: — Позовите графа Альцедо, — и добавил, оборачиваясь к наставнику, — придётся мне вас покинуть дабы герцог прямо тут не умер от страха . Мэтр Алиенте, проследите, чтобы ноги юного графа остались целы. Он бросил на Ричарда последний, полный ехидства, взгляд и удалился. Дик, вспыхнувший так, что вполне мог бы слиться с родовым стягом, тем не менее выдохнул. Юный граф не внушал опасений.       Учиться в паре с Габриэлем и правда оказалось проще. Он не обладал невозмутимостью Придда, но двигался чётко в ритм, считая тихо такт для Дика, не комментировал чужие ошибки, а, ловя на пальцы ноги сапог Ричарда, только еле слышно шипел что-то на кэналлийском. К концу урока Дик достойно смог прошагать полонез, перестал неуклюже топтаться в менуэте и неплохо исполнял гавот. До бала оставалась пара недель, так что надежда не опозорить себя и своего маршала робко забрезжила на горизонте.        Вечером они привычно расположились с вином и гитарой в кабинете маршала, и Ричард, улучив момент, когда Габриэль удалился по кошки знают каким делам, в своей манере вывалил всё, что его угнетало. Герцог удивлённо поднял бровь и с минуту изучал своего оруженосца, словно впервые увидел. — Ричард! С вами всё хорошо? С лошади не падали? Крысы не кусали? — Почему вы спрашиваете? — Дику стало обидно и за себя, и за графа. Неужели Алве наплевать на него. — Не думал, что вы так быстро забудете кровную вражду. Вы понимаете, что выдаёте вашего покровителя? — последнее слово Рокэ произнёс так, что оно прозвучало оскорблением. — Я... Я просто служу своему монсеньору, я дал... Клятву, — выдавил Окделл, тушуясь. Всю смелость, как ветром сдуло, и привычная удушающая рука сомнения сомкнула липкие пальцы на горле. — Ах да. Как истинный Человек Чести. Это я уже слышал. Ближе к делу. И налейте ещё вина.       Дик привычными заученными движениями налил вина в играющий отблесками огня на хрустальных гранях бокал и подал эру. Алва пил, продолжая сверлить оруженосца подозрительным взглядом. Ричард молчал, задумчиво комкая салфетку, которой стирал капли с пузатого кувшина. Камни одобрительно гудели, будто подбадривая, и он решился. — Я... Я знаю про линию, мон... монсеньор. И я, — как же тяжело признаваться в своих заблуждениях, да ещё и перед тем, на чей счёт заблуждался, — я прошу прощения, что ненавидел вас, не узнав до конца. — И это всё? Вы меня разочаровываете, герцог Окделл. И откуда же вы, позвольте спросить, узнали о линии? Сильно сомневаюсь, что у старого «Дриксенского гуся» проснулась совесть. Он уже давно отравил её своими бесполезными тинктурами, — фыркнул Алва. Однако складки на лице разгладились. Он расслаблено откинулся на спинку кресла и уставился в стену.       Дик молча ждал. Чего? Он и сам не знал. Как всегда, герцог Алва первым прервал затянувшееся молчание. — Я благодарен вам за откровенность, юноша. И ценю вашу смелость. Не думайте, что мне чужда благодарность. То, что вы сделали, вернув мне... Вернув назад графа в ту ночь, я не забуду. Габриэль, конечно, дуется на то, что его, как он выразился, притащили как щенка за шкирку, но он... Он странно привязался к вам.       На последней фразе Дик вздрогнул и настороженно взглянул на Ворона. Он не ослышался? — Да-да. Не надо так на меня смотреть. Знаете, Ричард, мои братья умерли рано, кроме Карлоса. Вы знаете эту историю. Но он был старше, я редко его видел. И понятия не имею, что нужно молодым людям в вашем возрасте. Я не могу порой понять Габриэля. Но, может, вам удастся. — Простите, монсеньор, но я не совсем вас понял. — А вам и не надо. Просто с завтрашнего дня к вашим обязанностям прибавится ещё одна. Вы будете сопровождать Альцедо в поездках по городу, во время визитов, прогулок. Разумеется, охрана будет находится поблизости. Как раз завтра его высокопреосвященство ждёт его к себе. Я, увы, не смогу поехать. Идти в покои кардинала вам не обязательно, учитывая... Неважно, впрочем. На обратном пути покажете как раз наследнику город... — Но... — способность складывать слова в предложения предательски оставила надорца, что тут же получило соответствующий отклик. — Каких кошек вы ещё не поняли? — раздражённо скрипнул зубами Первый маршал и с громким стуком поставил бокал на стол. Он ещё собирался что-то добавить, но увидев вернувшегося Габриэля передумал. — Итак, граф. Завтра вас ждёт его высокопреосвященство. Отправитесь в сопровождении герцога Окделла. Обещайте мне никого не застрелить по пути. И проследите, чтобы мой оруженосец не влез в очередную передрягу.       Ричард вспыхнул и сердито отвернулся. Вот ещё. Из него, Повелителя Скал, сделали няньку для бастарда. Да как вообще взбрело подобное в маршалову голову. И мало того, намекнули при этом на его неспособность позаботиться о себе. А ведь уже месяц обходилось без происшествий. Хотя, положа руку на сердце, он и отлучался всего пару раз к Штанцлеру, да разок сходил с Налем поглазеть на столь любимых последним петухов. Времени свободного у Ричарда просто не было.        Гнев утих, но Дик продолжал сидеть с каменным лицом, избегая смотреть на Алву. Встречаться с насмешливым взглядом и слушать в свой адрес очередную порцию отборных колкостей ему совершенно не хотелось. Странно, что Габриэль ничего не сказал. Хотя. До Дикона только сейчас дошло, что тишина в кабинете сменилась на приятную мелодию, напоминающую кокетливые переливы данарских волн в солнечный день, а приятный обволакивающий серебристый голос уже рассказывал очередную лирическую историю.

Ваши глаза, так сверкают желаньем мести,

Против и за. Ваша честь и моё бесчестье.

Как же давно размотали боги эту нить,

Только вино одно это велит забыть.

Когда б на то случилась ваша воля —

Гореть бы верно мне на медленном огне.

Вы ненавидите меня до боли,

И это весело вдвойне.

И это весело вдвойне...

      Откуда? Как этот юнец смог добраться туда, на самое дно истерзанной сомнениями и страстями души Надорского Вепря? Но он сумел, вытащил, выцарапал маленькими птичьими коготками всё то, что Ричард так старательно прятал, от чего отворачивался все последние дни. В глазах противно щипало, и юноше пришлось запрокинуть голову, разглядывая лепнину на потолке, где тени от дрожащего пламени свечей, насмехаясь, извивались в такт мелодии.

Стынет окно, а в закате играет солнце

Пейте вино, пойте песни, пока поётся.

Просто в камин бросьте ещё немного дров,

Вы, как и я, один, в общем сюжет не нов.

Вы столь близки и это так опасно,

Но разум, верно, утонул в «Дурной крови».

Вы ненавидите меня так страстно,

В полшаге стоя от любви.

В полшаге стоя от любви...

      Песня закончилась, в камине уже не извивались нахальные оранжевые языки, уступив место рубиновому мерцанию раскалённых углей, а Ричард так и сидел, устремив невидящий взгляд в потолок. Голос графа вывел его из транса: — Спокойной ночи, герцог.