Призрак коммунизма

      С утра Мирон распахнул в квартире все окна, а к завтраку приехала Женя забрать кое-какие книги и осталась помогать с переупаковкой чужих вещей. Разбирала всё неосторожно выброшенное из коробок, периодически показывала Мирону что-то особо забавное или любопытное.       — Мирон! Смотри, там что-то чёрное в углу! — Женя отшатнулась испуганно, указывая за шкаф.       — Где?! — он и сам не ожидал, что так подорвётся. Непонятно было, куда бежать: поближе, чтобы рассмотреть, или на выход, чтобы не окатило. Но бежать не пришлось. Женька рассмеялась, крутанулась на компьютерном кресле и покачала головой.       — Попался.       — Женя, это... ну да, смешно, — Мирон нацепил усмешку, но огляделся на всякий случай. Нашлась подъёбщица. Она же даже близко не представляла, что так сейчас лучше не шутить. Но лучше уж так, чем рассказывать, что тут у него происходило в последние дни.       — Когда придёт риелтор?       — Как только квартира будет в продажном виде. Всё, в общем, почти готово. По прогнозам должно получиться довольно быстро.       — На Новый год не останешься?       — Мне бы к Рождеству успеть домой, Диля же ждёт. Хотелось бы раньше, я и так сюда сорвался сразу, чтобы не откладывать это всё.       — Жаль, — она сморщила нос, но тут же ободряюще улыбнулась. — Давай тогда чуть резче, чтобы ты вовремя везде успел. Что у нас кроме этих коробок?       — Антресоли.       Плотно уложенные пакеты с какими-то кусками пластиковой ёлки и игрушками, коробки с альбомами, старые отцовские инструменты, какое-то невероятное количество проводов, куски металла, посуда и ещё тысяча единиц хлама застилали комнату ровным слоем по всем поверхностям.       — О, это твоя? — Женька выудила откуда-то машинку. — Это же Тантал, коллекционная модель жигулей.       — Да? Круто. Но, наверное, надо будет вернуть, это не моё.       Бонг в серванте, паяльник в ящике стола и коллекционки, запиханные в самый дальний угол. А ещё какая-то техника, не самые плохие книжки и куча чашек с дурацкими надписями. Интересный набор. Мирон подумал, что тут наверняка жил какой-нибудь разносторонний человек. Почему он, интересно, всё это побросал и уехал?       — Я нашла твои детские фотки, — на одном дыхании тихо проговорила Женька, прижимая к груди альбом, который Мирон точно бы отобрал.       — Ну нет, отдай!       — Мирон! Отойди, а то я сейчас всё отфоткаю и выложу в сторис. Ну дай посмотреть!       Закатив глаза, он принялся просматривать остальные бумаги и мелочёвку, разделяя всё на своё и чужое под женькины восторженные вопли. Подальше от её глаз отложил свои старые тетради со стихами, которые царапал вечерами, сидя в наушниках, и «Сборник гениальных идей» тоже. Он поджал губы и не смог сдержать снисходительной улыбки. И как ему пришло в голову такое название? Пока жил тут, самооценка явно была на уровне.       Они просидели так до самого вечера, успев перебрать почти всё. Часть — в помойку, остальное — по коробкам. С собой Мирон хотел забрать как можно меньше вещей, может, только самое памятное и важное.       — Так, ну... ещё немного осталось. Хочешь, ты поедешь к дяде, а я разберу всё до конца?       — Нет. Не надо, ты и так очень помогла, я доделаю всё сам.       — Тут осталась какая-то обувная коробка, пакет с мишурой и гирляндами и шмотки какие-то старые. И книги.       — Ну вот, будем считать, что это мои планы на вечер. Нет, правда, забей, это уже мелочи, — Мирон не оставил бы Женьку тут одну, несмотря на то, что с утра и до сих пор в квартире было очень тихо.       — Как скажешь. Тогда идём? Кстати, мы собираемся через пару дней у Илюхи в деревне, не хочешь с нами? В телеге тебя добавили, видел?       — Видел. Хочу, но обещать ничего не могу. А далеко?       — Далеко. Но там зато такая красота, с ума сойти. Поехали?       — Блин, Жень.       Мирон старался планы лишний раз не строить. Он бы и правда не отказался смотаться с друзьями на выходные загород, но совершенно непонятно, как будет вести себя квартира. И в плане продажи, и в плане привидений. По его расчётам, он должен уже обсудить этот вопрос с риелтором и привести жильё в приличное состояние, но пока не было такой возможности, приходилось общаться с местной нечистью и убирать за ней срач на кухне. Красивые планы дали крен. И самое обидное, что нельзя ни с кем поделиться.       ***       — Я не понял. Что значит умер? — ложка Мирона перестала скользить по дну чашки, и он поднял на дядю замешанный из нарастающего раздражения и недоверия взгляд.       — Да ну вот то и значит. Я приехал за деньгами, день, второй, а его нет и нет. Ну я и зашёл.       — И что там было?       — Ну мёртвый парень этот.       Мирон старался дышать ровнее. Совпадение? Он не мог понять двух вещей: почему ему об этом никто не сказал и как можно было самостоятельно зайти в квартиру, которую ты сдаёшь людям? Никакого внятного ответа на свой вопрос он от дяди не добился. Пожилой мужчина был абсолютно уверен, что это норма жизни, поскольку разницы никакой. Дикарство, полнейшее — как так можно? Зачем такое скрывать? Нет, даже не так: как можно не придавать этому значения?       — Тебе-то что уж? Ты лучше расскажи, как у тебя там дела в Лондоне, не виделись так давно...       — Мне что? М, — Мирон сделал глубокий вдох, поджал губы и угрюмым взглядом оглядел стол. Ни за что не зацепился и снова посмотрел на родственника. Пауза в речи была вынужденной, потому что его так и подмывало выразить всё своё несогласие с подобными выходками. — Да так. Ничего особенного. В Лондоне? По-прежнему дожди. Что там ещё может быть. То есть вещи можно выбросить? А родственники у него были какие-нибудь?       — Мирон, так я-то откуда знаю? Может, и были. Никто не заявился пока что.       — А у тебя что, нет контактов его родных? Друзей? Кого-нибудь?       — Ну был где-то номер сестры его.       — У тебя был номер, но ты не позвонил и не сказал?       — Чего ты прицепился-то, я откуда знаю, какие у них отношения? Вдруг ей совершенно пофигу, а?       — Да? — речь Мирона обросла ядовитыми интонациями. — А если, ну, не знаю... Если ей не всё равно? Ты не подумал об этом?       — Ну так она бы искать его если начала, мне бы милиция и сказала бы. Я дал бы номер.       — А сколько прошло времени?       — Ну пара недель, может, около того.       — Две недели! Две недели, блин... — Мирон захлебнулся возмущением. И поймал себя на мысли, что не знает, стали бы его искать родственники на второй неделе отсутствия. Этот вот точно не стал бы, понятно, но, когда Мирон вёл определённый образ жизни, вероятно, даже друзья не стали бы. Ему ничего не стоило пропасть со всех радаров, отвисая в каком-нибудь подвале залётным гостем, а потом заявиться, как будто так и надо, как будто никто тут и не должен был о нём беспокоиться. Свобода, блять.       Ощущение от встречи осталось довольно мерзкое, как и от ситуации, которую Мирон себе живо представил. Он хотел попросить дядю оставить у себя часть вещей, чтобы быстрее перевезти их, но желание обращаться за помощью в очередной раз отпало совсем. Две недели назад в его квартире умер какой-то парень, хуй пойми от чего, и он узнал об этом только сегодня. Пиздец. Просто пиздец. Что за страна? Что за культура? Что за отношение к частной собственности и чужой жизни?       К тому моменту, как перед глазами замаячили окна дома, Мирон перестал винить во всём народность, но продолжал охуевать. Квартира встретила его сумерками, но было не темнее обычного. Почему-то стало совестно. Выходило, что у него тут остатки только-только умершего жильца, а он его выкуривает. С другой стороны, может, это не тот призрак, может, парень пострадал от этой паранойи? От этой идеи становилось как-то не по себе. Погрузившись в свои неспешные размышления, он поскользнулся и чуть не ёбнулся на дорожке возле парадной. Подумал ещё немного и решил сначала зайти во двор-колодец, а то смотрел на него только из кухонных окон.       Он сидел на кое-как собранной детской площадке, курил последнюю имеющуюся в наличии сигарету и ужасался ещё одной мысли, посетившей его светлый ум. А если он так и не узнает? Это тот парень или это что-то другое? Почему-то от незнания было неспокойно. У Мирона пунктик на чёткость и прозрачность происходящего, а в квартире затаилось что-то, сбивающее его с толку. Он уже не пытался найти этому логическое объяснение, но хоть что-нибудь можно было? Хоть как-то? Просто продать хату и забыть как страшный сон — тоже вариант, конечно.       В какой-то момент стало даже немного стыдно за вчерашнее. Если бы он знал, то, может, нашёл бы какой-нибудь другой подход. Всегда же можно договориться. Не очень понятно, как договариваться с тем, кого ты в упор не видишь, но Мирон, в целом, был достаточно находчивым. Он попытался посмотреть на себя со стороны: сидел на разъёбанных качелях, замёрзший, разочаровавшийся в какой-либо человечности. Думал о том, что любой шаг сейчас мог легко расшатать хрупкое равновесие. Шаг в сторону продажи квартиры — шаг в неизвестность и прощание с Петербургом. Шаг в сторону поиска зацепок в этой истории с приведением — шаг в сторону сумасшествия. Или новых открытий. Как повезёт. Глобально если посмотреть, то ему не слишком везло. Он и сюда-то сорвался в надежде вычистить это мерзкое чувство недостаточности внутри. Чего-то не хватало. Всё было, и было как-то похуй, а тут... Ну, да. Мёртвые соседи и постоянное напряжение — экшен, который Мирон заслужил.       ***       [10 дней назад]       Мирон шагнул из маршрутки на питерский асфальт и вынес на себе в город (в качестве приветственного подарка) мутный запах бензина, только явно не угадал с подношением. Он огляделся и тут же неловко влился в поток идущих по проспекту, не дал себе времени на внутренний красивый и чувственный эпиграф к своему прибытию. Возвращению.       Его грела надежда, что с первой же минуты то самое чувство, царапающее душу уже месяц, отступит и успокоится. Что родной Санкт-мать-его-Петербург, издалека попортивший последний год его жизни своей манящей атмосферой, вдруг серенько, но дружелюбно поприветствует его как-нибудь, как только Мирону будет понятно.       Питер, впрочем, оказался холоднее. Ну приехал и приехал, чего теперь? Проходи, типа, попробуй быть как дома. Раз жил тут уже — не заблудишься, и на том достаточно. Мирон подавился своим внутренним: «Но... но как же...», и просто пошёл. А что делать оставалось? В первой же попавшейся связной точке купил симку, вставил в телефон и набрал Евстигнеева. Короткий, но тёплый диалог частично реабилитировал его первое впечатление. Через пару часов, которые он провёл в попытке найти хоть что-то, что так настойчиво тянуло его сюда, заявился к Ваньку на порог, неопределённо хмурый и выцветший.       — У-у-у... Обратный билет не взял ещё? — Ваня улыбнулся во все тридцать два, потянулся и обнял по-братски. — Выглядишь как пидор.       — А ты обнимаешься как пидор. Или у питерской богемы так принято? — фыркнул в ответ уже веселее. Бросил на пороге чемоданы и стащил неудобное пальто. И ничего не пидорское, дорогое, нормальное пальто.       Вот как странно — вышел в родной город, и ветром в ебало как будто прилетело: «А, о. Это ты». И даже непонятно, что ответить. А тут пидором обозвали, но так тепло на душе стало сразу.       Диалог так начался, будто они виделись крайний раз пару дней назад. А на деле прошёл год с того раза, как Ваня заскакивал к нему в скромный таунхаус в пригороде, сидел на кожаном диване и рассказывал про скандальчики, интрижки и позорища питерского литературного бомонда. Мирон вздыхал, слушал завистливо. У него было не так, местная тусовка горячностью не отличалась, даже «тусовкой» это нельзя назвать. Сообщество, мать его. Принципиальное, элитарное, пышущее важностью, сука, сообщество. И большая честь — быть его частью, и Мирон это понимал.       Критика — в мягкой форме, эксперименты — в границах дозволенного и всё такое. «Фу, блять», — хотелось выразиться посреди их запланированных встреч, выверенных по таймингу и ограниченных строгим регламентом. Подвести общий итог, просто и ёмко, но все бы сразу поняли, что он имеет в виду, потому что этому незамысловатому «блять» он научил всех, как только ворвался и расслабился.       Нет, ну сначала всё было чинно и благородно. Сначала он ловил настоящий кайф от ощущения причастности. Прятал от всех своё самодовольство, но упивался им, оставшись со своими мыслями наедине, с одной стороны поверить не мог, с другой — было это чувство, что его заметили наконец, увидели, оценили. И он так нёс эту медальку на груди, так нёс, что под ноги смотреть забыл и в своих же шнурках будто запутался.       И возложил большие надежды на Петербург. Это должно было сработать, как прохладный душ. Освежить, промыть глаза, а то ощущение, что у Мирона на радужке грязная пелена собралась, и мир почти обесцветился.       ***       [10 лет назад]       Мирон ввалился домой. Висевший у него на шее молодой пацан громко выругался на весь дом.       — Тише-тише-тише, — Мирон придерживал его за пояс и одновременно с этим пытался собственное равновесие не потерять. В комнате стоял запах пыли и какой-то пустоты. Не было ничего неприятного, но и ничего, хоть как-то намекающего, что здесь — жилая квартира. Даже в холодильнике совсем пусто, но, скорее всего, там были испорченные макароны из какого-то дешёвого ресторана и выпитая наполовину банка некрепкого пива, выдохшегося и потерявшего вкус.       Мирон смеялся почти безостановочно, шутил какие-то отвратительные шутки. Парень над ними искренне ржал, тоже совершенно глупо шутил, и смеялся Мирон. Ему казалось, что над собой. Если бы не этот случайно прицепившийся пацан, он бы вполз домой, уселся на пол прямо в коридоре (или даже свернулся в позу больного эмбриона на полу) и к утру имел бы простуду. Он бы чувствовал себя отвратительно и разбито, судорожно дышал и откровенно пытался бы хоть как-то подлатать себя, чтобы выйти на подработку, которую нашёл буквально по дороге домой. Деньги всегда нужны, и чем быстрее, тем лучше. А если перепадала немаленькая сумма, то очень скоро Мирон снова пропадал, никому ни слова не сказав: ни Марку, ни Дарио, ни Тому.       Экранчик стационарного телефона красным высвечивал нереалистичную цифру оставленных сообщений. Провожая свои планы на вечер в единственную жилую комнату, обставленную без всякого участия, он глянул мельком на мигающий экран, занёс палец над кнопкой «DELETE», но в последний момент передумал. Вдруг там правда что-то важное? Решил всё-таки завтра послушать, если состояние позволит. А сейчас он был весёлым и почти расслабленным, у него лихорадочно блестели глаза, и нет ни одной мысли, способной омрачить сегодняшний вечер.       Быстрый секс, бесчувственный и какой-то слишком резкий, под звуки проезжающих по трассе фур — вот и всё, что Мирон смог придумать, чтобы скрасить себе вечер. Одноразовый парень, который ещё не знал, что окажется таковым, неспешно собирался, в процессе кокетливо предлагая остаться и приготовить завтрак. Мирон точно знал, что забудет, как он выглядел уже через несколько минут после того, как тот закроет за собой дверь, так что извиняющимся тоном нёс какую-то чушь про завтрашнюю работу и непреодолимые обстоятельства. Зато пообещал позвонить, следующим же вечером.       Его маниакальные эпизоды были грязными, лишёнными какого-либо удовольствия, кроме физического. Разного. А после наступали тяжёлые, затяжные депрессии, периоды полной окаменелости души, когда Мирон мог себе позволить делать только что-то механическое, монотонное, желательно — трудное, чтобы к вечеру чувствовать себя абсолютно выжатым и засыпать мгновенно. Возвращение домой, как правило, такими эпизодами и сопровождалось. Этого Мирон не любил, но нелюбовь он тоже слабо чувствовал в дни депрессий, он не чувствовал почти ничего.       ***       [настоящее время]       Он смотрел на собственные окна и ждал. Почему-то надеялся, что там сейчас или свет загорится, или форточка хлопнет, или оттуда вылетит гондон с водой — от этого создания можно было ожидать чего угодно. Но жопа отморозилась окончательно, и пришлось спасаться бегством. Мирон поднялся на свой этаж, вздохнул и открыл дверь. Квартира встретила пустотой и прохладой.       — А вот и наш блудный сын, — процедил Славик из своего угла. Он пытался оттуда встать, но у него пока не получалось. Невидимая упругая стена небрежно осаживала его назад, стоило тому подняться и попробовать её преодолеть. Сам себя практически не слыша, Слава сидел на своём месте и так смотрел в сторону Мирона, как будто тот его убил.       Ему показалось, что он был в какой-то абсолютной коме. Думать в этом состоянии с трудом удавалось, но уж лучше с напряжением размышлять, чем просто плыть по внутреннему течению. О том, например, что это квартира Мирона и что её собираются продавать. И что, может, тогда есть смысл экономить силы для следующих жильцов. А потом будут следующие. А потом ещё кто-нибудь, может, одинокий и с котом. С котом бы Слава даже позволил пожить недельку. И так до тех пор, пока квартира бы не опустела. Такая судьба казалось какой-то несмешной шуткой, дурацкой совершенно, абсолютно несправедливой насмешкой. Слава чувствовал себя отвратительно беспокойно, постоянно, и не мог себе представить мирное сосуществование с кем-то, кто выбросит все его книги или поменяет его обои, выбросит его штуки всякие.       Мирон тем временем уселся на диван и уставился на упакованные вещи. Оставалось совсем немного, и он потянулся к обувной коробке. Слава проследил за ним безжизненным взглядом, а потом в глазах как будто что-то полыхнуло.       — Нет! Нет-нет-нет, не трогай!       Он в очередной раз предпринял попытку встать, и на этот раз у него всё получилось. Славик быстро подошёл к Мирону и попытался схватить коробку. Пальцы прошли сквозь, от этого начало как-то панически трясти.       — Мирон, оставь в покое, это к тебе не имеет никакого отношения!       Под изрисованной дурацкими детскими рисунками картонной крышкой были семейные фотографии. Он достал одну, чтобы рассмотреть поближе. Мама, папа и пацан лет десяти, неловкий такой, скорчивший на камеру косые глаза. Мирон хмыкнул, но тут Слава рванул коробку из его рук и понёс в спальню, к приоткрытой форточке. Эти окна выходили не на колодец, а на оживлённый проспект. Под колёсами машин была грязь, похожая на серую кашу с комочками. Там этим фоткам самое место.       Мирон вскочил не сразу и, влетев в комнатку, застал за окном взрыв из фотографий, которые кружили напротив окна, оседая на заснеженную улицу. Какие-то попадали на грязный тротуар, некоторые угодили под колёса машин. Слава стоял у самого окна, прижавшись к нему лбом, и смотрел, как его семейный архив разлетался над проспектом. Лучше уж самому всё выкинуть, чем смотреть на то, как какой-то пришлый Мирон Янович лез своими загребущими руками в его вещи, настолько личные. Он чуть не убил Славика вчера.       Слава обернулся, услышав, как Мирон к нему приблизился и тоже выглянул в окно, будто пытаясь понять, есть ли смысл бежать и собирать фотографии.       — Ну зачем же так... — он вдруг понял, что под впечатлением от всей этой истории совсем забыл спросить у дяди, как его жильца звали. Или жильцов.       — Затем! — Славик вдруг зашёлся неожиданно для себя, развернулся и ушёл обратно. Хорошо же сидел один, пока этот придурок шлялся где-то, почти даже успокоился и снова смог себя как-то ощущать в этом мире, нет же. Пришёл, всё испортил и ещё давил досаду. По дороге Слава заметил ту самую фотку, которую рассматривал Мирон. Из последних сил напрягся, чтобы взять её, пока тот не вернулся, и запихнуть за шкаф, подальше. Мирон же не полезет за шкаф?       Так увлечён своим делом, что даже не слышал, как хлопнула входная дверь. Нет, Мирону слишком интересно. Вдруг хоть одну или две удастся откопать? И ему повезло — на снегу валялось несколько фоток, изрядно намокших за пару минут под плотным снегопадом. Мирон собрал штук семь, в парадной вытер их кое-как о тонкий свитер и забросил в почтовый ящик. Чуть позже он их рассмотрит, а сейчас у него сердце так часто билось и думалось совершенно о другом. Он одновременно был ошарашен таким обманом, ведь вчерашний экстрасенс обещал, что работу сделал на уровне, но вместе с тем ему как-то нездорово радостно. Значит ещё есть шанс что-то узнать.       Его снова встретила тишина. Мирон прислушался, но уловил только звук секундной стрелки на кухонных часах, только что отсчитавшей полночь.