Призрак коммунизма

      У Славы тряслись руки. Или скакало зрение, он никак не мог понять. Поэтому сел в свой угол. А потом встал, вдруг обнаружив, что ему есть, что сказать Мирону. Даже если тот не услышит в очередной раз, и плевать вообще. Решил, что ему всё можно? Да, охуенно, это его хата, вопросов нет, есть только Слава, и с ним придётся считаться. Он же здесь. И всё ещё зол из-за вчерашнего — Славик не понял, что это было, но ему очень не понравилось чувствовать себя отсутствующим.       — Послушай, ты!.. — он вышел в коридор со своей запальной речью и на середине коридора осёкся, остановился и стиснул зубы. Идти дальше почему-то становилось всё сложнее. В кухонном шкафу лежал ладан и фонил, видимо, на какую-то часть площади. Славик об этом не знал и не догадывался, просто каждый шаг давался всё труднее. Но он чувствовал себя странно. Непривычно. Где-то в районе груди вилась маленьким холодным смерчем праведная ярость.       Мирон вошёл, хлопнул дверью и хмуро огляделся. Явное недовольство чужим поведением читалось на его лице.       — Я не понимаю, — обратился он к пустоте перед собой, — чего ты добиваешься? У тебя истерика или что?       Мирон был так близок к правде, что чуть не поплатился за это целостностью своей черепушки. Славик швырнул в него первое, что оказалось под рукой, — тяжёлую связку ключей. Своих.       — Это тоже выброси! Всё выкинь нахуй, правильно, давай! Все мои вещи, конечно, кому это нужно?! И квартиру продай, а я тут буду, блять, дворецким!       Мирон пригнулся вовремя, и ключи звонко вмазались в дверь.       — Да что ты творишь, успокойся!       — УСПОКОЙСЯ?!       — О... ничего себе, ты громкий. Так... — Мирон выпрямился и посмотрел туда, откуда шёл звук. Голос у него дрожал, и он даже не пытался как-то это сгладить. Сглотнул, прочистил горло и попытался хоть как-то подобрать слова. Это «успокойся» звучало, кажется, даже в его мыслях. Странное было ощущение, голос разобрать он не мог, как будто никакие характеристики с него не считывались.       — Так. Давай сделаем глубокий вдох...       — Ты, сука, издеваешься или что?       — ...и попробуем поговорить. Слушай, я ничего тебе не сделаю. Ладно, послушай меня. Послушай. Да, успокойся и послушай. Я не знал, что тут... что-то случилось. Я понятия не имею, что ты такое, но я не хочу тебе ничего плохого. Ты меня вынуждаешь! То есть... Я не знаю, что делать, если всё вокруг рушится. Это же хуй знает что такое!       — Да ладно. У тебя что-то рушится? — Слава ходил вокруг Мирона кругами и злобно посмеивался над тем, насколько по-дебильному тот выглядел. Он разрывался между тем, что Мирон впервые заговорил с ним напрямую и явно какую-то мысль свою пытался донести, и лютой злобой на то, что этот лысый ещё жаловался на сложные обстоятельства. — Как ты складно пиздишь при друзьях, Мирошкин, когда вещаешь о своих сраных сказочках, а как тебя самого за нос схватило, так всё?       — Ну пойми меня, пожалуйста, я же не знаю, что ты хочешь!..       — Чтобы ты съебался отсюда обратно в свою лондонскую нору и не мешал мне...       «Жить», — чуть не сорвалось, но Слава вовремя себя поймал. От этих собственных слов и чужой напускной доброжелательности горло сковало холодом. Слава чувствовал, что стал сильнее: он мог бы сейчас запустить в Мирона совсем не ключами, чем-нибудь похуже. У него и в мыслях не было изначально его убивать, только напугать, а сейчас такая идея казалась сносной — ну, по крайней мере, тогда они окажутся на равных.       — Давай что-нибудь придумаем, ну? Слушай, я скоро уеду — доделаю дела и уеду. Тут будут жить другие люди. Давай как-то договоримся? Может, я могу тебе чем-то помочь, чтобы ты... ну... как это у вас? Отмучался?       Слава замер прям напротив Мирона. Стоял и смотрел на него так, как будто происходило самое большое предательство в его жизни. Мерзкое, подлое, отвратительное. Чужие слова отзывались почти ощутимой болью, мгновенно заменившей весь его гнев. Отмучаться? Так значит? Слава отмучается, и все тут останутся жить долго и счастливо, а он нахуй отправится? Ну или куда там.       — Да пошёл ты.       Он даже сам себя не услышал, почти прошептал это Мирону, метнулся обратно в комнату. Ему приходили мысли о том, что «отмучаться» было бы здорово. Первые дни он только об этом и думал, даже пытался изобрести какие-нибудь способы пропасть, просто исчезнуть. Вспоминал, как ему с детства говорили: «Если долго мучаться, что-нибудь получится». Только-только осознав себя в новом состоянии, он паниковал, не находил себе места, сидел и стучал затылком в непробиваемые границы, просто ждал чего-нибудь. Конца, наверное. Потом кричал от несправедливости, стараясь хоть как-то проявиться. Слава мучался ужасно. Но ничего не получалось.       Решил убраться подальше, чтобы Мирона с его заманчивыми предложениями не слышать и не торчать в наполненном отвратным духом коридоре. Взгляд упёрся в балконную дверь, и Слава сгоряча решил ещё одну попытку предпринять по самоудалению. Он дёрнул ручку, и дверь поддалась, тут же впуская в квартиру поток холодного воздуха. Слава это просто знал, а ощущение было каким-то фантомным. Но стало легче. Он попробовал сделать шаг и ожидаемо упёрся в невидимую стену. Так было каждый раз, но сейчас что-то по-другому. Настроение, наверное. Слава не отскочил, а постарался продавить её, упёрся спиной и зажмурился от напряжения. Сейчас он провалится туда, за пределы этой ебучей клетки, и что-то будет по-другому. Как угодно, но не так.       Мирон всё ещё пытался сформулировать что-то умиротворяющее и даже поверил в собственный успех, поскольку в него ничего не летело, и чужих недобрых слов тоже слышно не было. Звук открывающейся двери оборвал его на полуслове, и он вошёл в комнату. Дверь балкона была открыта.       Долго он думать не собирался, принял это за приглашение и решил посмотреть, вдруг призрак хочет ему что-то показать? На балконе могло быть что-то принципиально важное, проливающее свет на эту историю. От балкона веяло привычной безопасностью. За несколько секунд он успел придумать массу вариантов. У самого порога его обдало диким холодом, пробирающим до самого позвоночника. Оказавшись в небольшом пространстве, он огляделся и поднял взгляд в рандомную точку, посмотрел вопросительно.       — И что тут?..       — Где? — Слава сам испугался, когда услышал голос за спиной, тут же перестал стараться и отошёл от препятствия, которое ему так и не удалось преодолеть. И вдруг недобро улыбнулся, склонил голову набок. — А, ну, если хочешь, давай так.       И закрыл балконную дверь.       ***       — Не смешно. Хватит, — Мирон упирался лбом в стекло, пытаясь рассмотреть хоть что-то в комнате. Хоть какие-то признаки этого странного создания. Слава стоял прямо напротив, самодовольно наблюдая, как Мирон бледнел от холода, но почему-то упрямо не пытался предпринять какие-то активные действия. Он сосредоточился и попытался приложить правильное количество силы, чтобы ударить по окну, но не разбить его.       — Блять, — отскочив на шаг и споткнувшись о какой-то старый таз, Мирон отпрянул от стекла и потёр лоб. Было очень холодно, пальцы не слушались, но он упрямо поджимал губы и смотрел со злым укором туда, в комнату.       — А ты не будешь там, не знаю, пытаться разбить окошко, нет? — теперь настала очередь Славы прижаться лбом к стеклу и с недоумением рассматривать свою пойманную (ещё и так глупо) жертву. Развёл его как щенка, даром, что случайно. На месте Мирона он бы уже или орал с балкона, или крушил стёкла с целью добраться до обидчика. Мирон только смотрел на него волком и ходил по небольшому пространству туда-сюда, тёр ладони и плечи, мычал что-то сквозь зубы.       Мирону приходила в голову такая идея, естественно. Тем же тазом можно было расхерачить окно, забраться в комнату, а потом, по-пластунски передвигаясь, собрать самое необходимое и свалить, пока его не убили окончательно. Но он не хотел так поступать. Даже не потому, что пришлось бы жить у кого-нибудь из друзей и как-то это пояснять, а ещё по возможности выглядеть психически стабильным и придумать складную историю. И не потому, что это была, в конце концов, его квартира, а тут хозяйничал какой-то бес и уже переходил все границы. Причина наивная и глупая — это бы всё сломало. Не осталось бы никаких надежд на контакт и коммуникацию, ничего бы не осталось, только беспрестанные военные действия.       — Не так уж и холодно, — старый термометр показывал минус восемь градусов. От ветра кое-как защищало хлипкое остекление.       — Бля, ты смотри, какой конченный. И чего ты добиваешься? — Славик сощурился и сел на низкий подоконник. — Тебя ждёт самая холодная ночь в твоей жизни, чувак. Ты замёрзнешь насмерть, если не пошевелишься. Давай. Выбирайся.       У Мирона было странное чувство. Ебучий мерзкий отголосок из прошлого, заманчивый и сладкий. Ничего общего не имеющий с его идеей о том, что надо решать актуальную задачу как настоящий пацифист. Это было чувство игривое, прикольное такое, но очень обманчивое. Оно говорило ему: «Да ладно, давай рискнём». Эта фраза в собственной голове вызывала рвотный рефлекс. Когда-то давно Мирон уже так рисковал. Ну, не так, но тоже с неприглядными последствиями для жизни.       Он сел на пол, поджал колени поближе и устроил на них подбородок. Пустым взглядом смотрел вверх, на кусочек зимнего фиолетового неба, и пытался понять, стоили ли хоть чего-то эти усилия, или он просто дурак.       — Осёл.       — Что? — Мирону показалось, что он не расслышал. С такой досадой это прозвучало, как будто с той стороны холодного плена кто-то не одобрил его бездействие.       — Я говорю, ты осёл, — с раздражением повторил Славик. Он вообще не понимал, что происходило. Игра вильнула куда-то не туда, точнее, Мирон совсем не хотел с ним в его игрушки играть. В переговоры хотел играть, в «Как достать соседа, даже не зная, что он у тебя есть» тоже хорошие партии выходили, даже в экстрасенсов и медиумов играл, а вот сейчас не хотел.       Слава взял паузу. Ушёл в другой конец комнаты, посмотрел на Мирона оттуда, но так ему ничего не было видно. Он напряжённо ждал, когда хоть что-то начнёт происходить. Недавняя мысль о том, что Мирон сможет с ним нормально переговариваться, если тоже присоединится к нему, казалась куда ближе к реализации. Прошло уже больше получаса, ещё немножко — и Мирон там заснёт, а дальше дело времени.       Пауза не помогла. Слава запутался ещё больше и ещё выбесился сверху сам на себя. Он ходил по комнате, рассматривал чужие вещи, раскиданные из чемоданов как попало, двигал книжки в шкафу. Поставил на место в сервант свой бонг — Славика очень радовало, как он смотрелся среди польского хрусталя в серванте. Это всё давалось ему значительно легче, чем несколько дней назад. Всё ещё не так легко, как при жизни, но прогресс был ощутимый. Он оглянулся посмотреть, заметил ли Мирон движение. Но тот гипнотизировал стену и тяжело вздыхал, тяжело и редко.       — Да ну ёб твою мать, ты так и будешь сидеть? Мирон. Эй, — он вернулся к двери. Постоял. Посмотрел.       А Мирон не двигался с места. Ему уже не очень хотелось, только глаза закрыть и в эту горячку внутреннюю провалиться.       Не хотелось его убивать. Вообще вредить не хотелось, только напугать. Слава рисовал в своём воображении яркие картинки и почему-то был уверен, что призрак Мирона, оказавшись перед ним, скажет что-то типа: «Ты перегнул, тебе не кажется?»       И всё, и Славу сожрёт чувство вины, обглодает всё его сознание, не оставит живого места.       — Ой, да иди нахуй! — Слава резко дёрнул балконную дверь, выматерился коротко и ушёл. Сел на своё место между углом и шкафом. Не стал отказывать себе в том, чтобы закрыть глаза и уши и просто игнорировать всё происходящее. На его вкус происходил какой-то полнейший пиздец. Было совершенно непонятно, за что хвататься. Он бы сейчас отдал всё на свете за крепкий напас или что-нибудь потяжелее, посерьёзнее. Никогда не баловался особо такой хуйнёй, а вот сейчас захотелось, лишь бы съебаться из этой реальности как можно дальше.       ***       Мирон не чувствовал себя победителем. Он поднялся, придерживаясь за внутренний подоконник, и тут же не справился с управлением, поскольку отсидел себе ноги и отморозил задницу на холодном полу. Дверь открылась внезапно, он ещё с полминуты пытался собраться с мыслями. Всё, значит, правильно он решил. Легче от этого не было.       Надо бы добраться до ванны, а потом справиться с тем, чтобы сделать себе горячий чай. Коньяк был бы очень кстати, но этот неуправляемый тип его зажопил. И ладно. Мирон знал, что надо делать, однако сил у него оставалось только на что-то одно. Он отправился отогреваться. Двигаться приходилось медленно и печально, поскольку каждое движение очень остро отзывалось во всём теле покалываниями и нерезкой болью. Она почти не чувствовалась, Мирон просто знал, что она есть.       Лёжа в ванной он растирал предплечья, икры и ступни. Плечи, казалось, свело навсегда, и больше не отпустит. Вся спина горела. Он просидел в ванной столько же, сколько на балконе, решив, что это будет справедливо.       ***       Проснулся в середине следующего дня и едва смог разлепить глаза. Голова была тяжёлая, его ощутимо знобило. Он был почти уверен, что у него температура. Начинать новый день не хотелось совершенно — чего ради, опять получать пизды? Нет уж. С такими мыслями Мирон опять провалился в мутный сон. Сил не было даже заглянуть в телефон, проверить, вдруг он проспал какие-то важные сообщения.       Сон затапливал всё его сознание, давил, не выпускал, и Мирону снилось, что тот бесконечно долго пытался куда-то прийти. Как будто попал на картину Джона Кольера и пытался угнаться за дьяволом, скользящим на коньках по замёрзшему аду. Куда ему, двигаться приходилось медленно, осторожно, ноги как будто примёрзли ко льду. Мирон смотрел только вперёд, на удаляющийся силуэт. Удавалось рассмотреть невзрачное пальто и какие-то смешные старомодные коньки. Странные, неудобные же. Но человек (или не человек?) двигался быстро, приближался к самому краю своего ада. Мирон остановился, когда понял, что его попытки поторопиться напрасны, и тот, за кем он так гнался, скрылся за линией горизонта. Остановился, подумал: «Господи, какое адское отчаяние». И тут дьявол пронёсся мимо него, обновляя бесконечный круг этой гонки.