Призрак коммунизма

      Мирон выскочил из подъезда и пошёл. Просто пошёл. Морозный воздух отрезвлял. Внутри декабрьской метели ему было уютнее, чем дома. Холодно, сложно. Непонятно. На него свалилось всё разом, и он потерялся — в улицах, домах, в мыслях своих, в чувствах. Он просто шёл, контролировал вдох и выдыхал из себя теплоту. Хотелось ещё глаза закрыть, но так, наверное, было нельзя. Мирон шёл с абсолютно пустой головой, пока в подворотне не мелькнул бар. Троящая неоновая вывеска привлекла взгляд, заставила притормозить.       «Жуть». Мирон огляделся по сторонам — вокруг не было ни души. Он точно не знал, сколько уже шёл и где точно находился. Табличек-ориентиров вокруг не наблюдалось, ни названия улиц, ни указателей, ничего такого, только черный проём подворотни и в самом конце — мигающая неоновая вывеска. Большая часть прописной буквы «Ж» западала, троила и отключалась, чтобы потом со скрипом вернуться в строй.       — Ладно. Кажется, мне туда, — вздохнув, Мирон оценил своё положение. Телефон на морозе быстро сел, мигнул экраном неприветливо и отключился. Надо бы зарядить и немного отогреться. И решить, что делать дальше.       В баре было практически пусто для вечера субботы, парочка упоротых посетителей сидела за длинной барной стойкой. Те, кто сидел за столиками, покосились на нового гостя и вернулись к своим разговорам. Мирон огляделся, стащил с себя куртку, занял место за стойкой у самого края, подальше от случайных контактов и поближе к розеткам. Он подключил зарядник, но техника отказывалась входить в его положение, мигала красным разряженная батарея, и смарт пришлось оставить в покое.       — Что тебе? — бармен сделал несколько шагов в его направлении, но даже не попытался изобразить вежливость.       — Виски. И побыстрее, можно?       — Можно, — отозвался, пожав плечами, и через пару мгновений поставил перед Мироном полный стакан вискаря.       — Что, прямо вот так?       — Да. Ну по тебе видно, что тебе надо.       Мирон посмотрел на бармена совершенно охуевшим взглядом. Но спорить не стал, только кивнул. Очень странное место, очень странная атмосфера. Всё было каким-то нереалистичным, наполовину киношным, а на вторую половину — ебанутым, как во сне, и это прекрасно списывалось на его состояние.       Ему жизненно необходимо остановиться. Успокоиться, замедлиться, выдохнуть, осмыслить происходящее. Прикинуть вообще свои шансы на дальнейшее существование. Ни в одну гостиницу ему не вписаться, билет домой тоже не взять. Надо идти в посольство, восстанавливать паспорт. Российский, кажется, тоже был в той папке — Мирон в него почти не заглядывал, но взял с собой на всякий случай.       А с документами на квартиру как быть? Где их вообще восстанавливают? Может быть, сканов достаточно, чтобы риелтор хотя бы за это взялся? Повозиться наверняка придётся, а Мирон представления не имел, как быстро в Питере могут восстановить потраченные документы. В Лондоне это могли сделать и за час, в худшем случае — за пару дней. Сначала паспорт, потом документы на квартиру и затем уже продажа. Пожить можно у друзей. Те будут рады, особенно Женя. Хотела, чтобы Мирон остался на Новый год? Об этом он тоже подумал: Жене обязательно надо позвонить и рассказать, чем обернулся её трогательный заботливый ход. Нет, Мирон её не обвинял, но раз уж так получилось, пусть знает, к чему приводит «причинение» добра.       — Не хочешь сыграть?       — Что? — Мирон тут же рассыпал все свои мысли и посмотрел на бармена, который со скучающим видом подпёр щёку ладонью. Он тёр пальцем какое-то пятнышко на стойке, а когда Мирон обратил на него внимание, достал из-под стойки небольшую деревянную игрушку, установил и крутанул на лакированной поверхности, и четырёхгранник завертелся, острие заскользило в сторону Мирона.       — У волчка четыре стороны: ничего, всё, половина, банк. Очень просто. Скидываемся по сотке и играем. Крутишь волчок. Какая сторона тебе выпадает — такой и ход. Либо мимо, либо ты забираешь банк, либо забираешь половину, либо ты добавляешь ставку. Но только на деньги скучно. Давай так: если выпадет «ничего» — в дополнение к проигрышу ты отвечаешь на вопрос, если «всё» — забираешь банк, а я отвечаю на вопрос. И у меня то же самое. Достаточно внятно? Не слишком сложно для тебя? На стакан вискаря нормально ложится? — бармен поймал эту маленькую юлу и спрятал в ладони, только тогда Мирон моргнул и поднял на него взгляд.       — А можно как-то чуть менее по-хамски? — он наверняка выглядел так себе, но делать выводы о собственной вменяемости сам не брался, а тут не самый профессиональный из всех бармен позволял себе тонкие поползновения в сторону совершенно, абсолютно ничем не подкреплённого снобизма.       — Ты сначала выбей «всё», а потом спрашивай. Играем?       Мирон раздул ноздри, посмотрел на него недовольно. Он полез во внутренний карман, за своим лопатником. У него было какое-то количество наличных денег, и, в целом, звучало заманчиво. Больше хотелось этот дрейдл в руках подержать. Глупое какое-то желание. У него был такой в детстве, семейная игрушка, но это всё располагалось так далеко в его памяти, мутными образами всплывало.       Деньги были. Не много — не так, чтобы проиграть и сокрушаться. Предложение звучало крайне странно, но к сегодняшнему дню своей жизни Мирону со «странностями» в каком-то смысле сжился. Можно и сыграть, всё равно планы не клеились, и что делать — непонятно. Отвлечётся хоть. Он кивнул, выложил мятые сто рублей на стол. Бармен свои достал из кассы, что у Мирона вызвало массу вопросов.       — Давай, твой ход. Гостям надо уступать, — с явной неохотой протянул бармен, передавая ему деревянную вертушку. Мирон её покрутил в руках, рассмотрел разноцветные стороны и крутанул. Он следил за волчком напряжённо, бармен — лениво и незаинтересованно. Первым же ходом ему выпало забирать всё. Не меняясь в лице, его соперник полез за очередной соткой.       — Почему ты так себя ведёшь? — Мирон решил всё-таки докопаться до него. Вообще-то, выглядел этот наливатор хуже, чем он сам. Мешки под глазами, неаккуратная небритость, дурацкая розовая рубашка запятнана следами рабочей деятельности.       — Устал. Забирай деньги и дай сюда дрейдл.       — Это не ответ!       — Ответ, он просто тебе не нравится. Это уже меня мало волнует.       Следующим ходом бармен забрал половину, затем Мирон закинул ещё денег. Бармен забрал всю ставку и посмотрел на Мирона внимательно. По губам пробежала улыбка, короткая и будто электрическая, не улыбка, а внутреннее замыкание.       — Тебе правда настолько страшно?       — Не понял, — Мирон нахмурился и вопросительно на него посмотрел.       — Я говорю, страшно тебе?       — Что ты имеешь в виду?       — Мужик, ты правила помнишь? Ты отвечаешь сейчас на вопрос, не задаёшь их.       Мирон открыл рот, но тут же закрыл, потому что очень хотелось снова что-то спросить. Он огляделся в поисках хоть какой-то поддержки, пытаясь понять: а кто-нибудь ещё за происходящим следит? Это только ему не ясно, что тут такое происходит? Нет, и ничего же страшного, просто... Описание никак не подбиралось. Мирон медленно сжал в ладони волчок, и в полумраке показалось, что колесо фортуны, набитое на тыльной стороне его ладони (давно, между юностью и непонятным периодом его жизни), вдруг закрутилось.       — Не страшно.       — Ну вот то-то и оно. Ладно, играем дальше.       Круговорот ставок был гуляющим, игра шла достаточно быстро. Бармену снова повезло, но его это как будто не радовало. Ни радости, ни азарта — как будто так и надо. Он уставился на Мирона, склонил голову, а потом достал откуда-то из-под стойки пепельницу и пачку сигарет.       — Будешь? Угощаю.       — В заведениях курить нельзя, — как-то на автомате ответил Мирон и спустя секунду потянулся за сигаретой. — Я слушаю вопрос.       — Крути. Ты ответил на вопрос.       — Я не понимаю приблизительно нихуя из того, что происходит.       — Держи в курсе.       Мирон запустил волчок. Получаешь либо деньги и ответ, либо ничего и вопрос. Правила на интуитивном уровне ощущались фундаментально справедливыми. Всё верно. Так и должно быть. Он подумал об этом, и ему тут же повезло.       — Ты так разбазаришь всю кассу, — он хмыкнул, забирая общий банк. Игра, конечно, больше на интерес — ну какой азарт играть на сотки. Теперь можно было задать вопрос, и Мирон задумался. Что спрашивать-то? Почему бармен устал? Как его зовут? Какие у него планы на вечер? А сам-то он интересовался очень странной хуйнёй. Мирон тоже умел задавать пиздецкие вопросы. Мирон тоже устал. — Что бы ты делал на моём месте?       — Взял бы передышку. Ненадолго. Буквально... День-два. Ну не больше, а то проебётся всё, жалеть будешь потом, — ответил так, как будто это был единственный выученный билет из ста. Мирон потянулся к стакану с вискарём, о котором почти забыл, нашарил его на ощупь, потому что взгляда от бармена отвести не мог.       Если бы у Мирона горели сроки на работе, ему бы подошёл этот ответ. Если бы у него были проблемы в отношениях, ему бы подошёл этот ответ. Если бы он спрашивал про чёрную полосу, его бы не удивил такой ответ. Но он спрашивал про своё привидение. И туда это тоже вставало, как по пазам.       — Да... — задумчиво кивнул он, протягивая бармену дрейдл.       — Теперь мой вопрос, — бармен заявил об этом прежде, чем запустить волчок. Мирон недоверчиво косился с полминуты. Если бы сейчас не вышло так, как этот самоуверенный странный тип сказал, он бы даже расстроился. Но всё вышло по плану, и на этот раз Мирон слушал очень внимательно. — Любишь ладан? От тебя пахнет.       — Не люблю, — он пожал плечами, даже немного расстроившись.       — Никто не любит. А кто-то очень не любит. Ходи.       Мирон смотрел на дрейдл и ждал только двух вариантов. Деньги его уже почти не волновали, со ста рублей он был готов поднять ставки до сотки баксов, такие у него тоже в кошельке водились. Вот этот чувак, разговаривающий на языке пассивной агрессии, что-то такое знал.       — А долго ещё это будет продолжаться?       — До конца срока.       — Какого срока?       — А что — «это»?       — Нет, ну подожди, я как твои загадки буду расшифровывать?! Ты же, блин, знаешь, о чём говоришь! — Мирон сам не заметил, как перешёл на повышенные тона. Ему казалось, что над ним издеваются — этот хитрый пидорас явно что-то знал. Плевать откуда, но он мог сказать Мирону что-то важное.       — Понятия не имею. Я отвечаю на твои вопросы, а вот ты знаешь, о чём говоришь. Дай сюда, — он забрал вертушку, и через пару ходов настала его очередь спрашивать.       — Ну что, Мирон Янович, вам не пора?       Мирон почувствовал, как у него задёргался глаз. Он щёлкнул по экрану телефона, который мало того, что пришёл в себя, ещё и зарядился почти полностью. Судя по часам, за дверьми бара наступало утро. Мирон выдохнул тихое «вау» и покачал головой.       — У меня есть ещё вопрос.       — Мы закрываемся, — бармен наконец улыбнулся. В глазах бегущей строкой читалось: «А всё уже, надо было сразу нормально спрашивать».       — Кто ты такой?       — Кто играет не по правилам, в итоге получает пизды. Согласен? Закрываемся! — последнее уже звучало не только для Мирона, для всех. Прежде, чем уйти протирать столы и подгонять неспешных редких гостей на выход, он обернулся, достал из корзины с лежалыми фруктами красное яблоко и поставил его перед Мироном. — Съешь яблочко.       Мирон протянул руку и взял, как будто не мог не взять. Он сунул яблоко в карман, допил вискарь в несколько глотков, уже не чувствуя, что ему хочется залить себя алкашкой, просто как-то на автомате решил. Забрал часть денег, остальное оставив на стойке в качестве оплаты и чаевых, и осмотрел стойку в поисках электронного табло — часто можно было оставить отзыв за обслуживание. Он бы поставил этому месту высший бал за абсурдность происходящего. Вот это уровень, вот это сервис.       ***       Мирон выходил последним. Замешкался, уронил рюкзак, пришлось под чужим недовольным взглядом собирать свои вещи и неловко двигаться к выходу. Он подумал, что очень странно, что на снегу перед баром совсем нет никаких следов, только что же вроде вышла небольшая, но ощутимая орава людей. Мирон тряхнул головой, всмотрелся в тёмное зимнее утром и открыл приложение для вызова такси.       К чертям собачьим. Надо и правда уехать. Ребята как раз в деревне, они его звали до последнего. Ехать — до ебеней, в дороге можно будет поспать. Он маякнул в чат, что передумал и доедет до них. Женя тут же спросила: «С Дилярой?))», получила отрицательный ответ и вышла из сети. Ещё бы. Организовала гуманитарную помощь называется.       Он ехал, втыкал в зимнюю дорогу за окошком. Быстро проскакивающий одним полотном зимний лес притягивал взгляд. Оторваться было невозможно. Такая дорога успокаивала, иногда заставляла податься чуть вперёд, чтобы получше рассмотреть: не показалось ли, что из леса кто-то вышел? Мысли текли плавно и размеренно, даже самые сложные. Мирон очень старался как-то оцифровать произошедшее в этой дешёвой забегаловке. Кто это был? Как он задавал вопросы? Почему Мирону так сложно было ответить? Он вдруг вздохнул быстро, внутренне вздрогнул, так же по ощущениям бывает, когда вспоминаешь, что ты забыл что-то невероятно важное, а возвращаться уже некогда. Мирон понял, что он не мог воспроизвести образ бармена в своей памяти. Лицо было смазанное, как будто не подлежащее восстановлению.       ***       Он добрался до друзей к полудню, вымотанный и уставший. Женька виновато выглядывала с крыльца и всё же решилась подойти и спросить, что случилось.       — Ну вот куда ты в кроссовках приехал в деревню... А где вещи твои? Почему ты один? — она чувствовала себя явно неловко.       — Диляра улетела обратно. Я так думаю. Она решила, что я опять не в себе. Я не смог её переубедить. И... ну, в общем, очень много проблем, и с квартирой, и с документами, и вообще. Давай потом, ладно?       — Ладно. Извини, что так вышло, я правда хотела помочь.       — Ты мне сейчас очень поможешь, если без моих просьб не будешь помогать. Хорошо? Жень, ну правда, я ценю твою заботу, но я как-нибудь разберусь.       — Вижу, как ты с простудой своей разобрался. Глаза красные, голос почти отсутствует, — она вздохнула, но активно закивала. Нет, Мирон понимал, что та хотела как лучше. Женька всегда хотела как лучше, и её можно понять.       В деревенском доме было жарко от протопленной печи, шумно и весело. Никто не стал на него коситься, задавать неловких вопросов, только на улицу не пустили шашлыки жарить, пришлось остаться и изучать эти апартаменты. В доме здорово пахло какой-то древесиной. Никаких лишних звуков, никакого волнения вокруг.       ***       Часы встали. Остановились. И Слава никак не мог понять, сколько времени. Он сидел в своём углу, иногда доходил до кухни, застревал в коридоре, тянулся зачем-то к невидимой преграде, которая разделяла спальню с коридором. Вместе с часами и его собственный счёт времени остановился.       Слава сидел на кухонном подоконнике. Люди в окнах напротив и эти гирлянды дурацкие раздражали. Славе тоже хотелось присоединиться к новогоднему ебанатству. Он, конечно, всё высмеивал: и шелестяшки, и мандарины, и ёлки — но никогда не скрывал, что это напускное. Чувство какой-то странной пустоты внутри хотелось заполнить как можно скорее. Например, воспоминаниями. Он попытался выцепить первый Новый год, который с родителями справлял в этой квартире. Быстрые, сумбурные, неловкие поздравления, желание побыстрее отсидеть семейную часть и свалить к пацанам.       Он закрыл глаза, привалившись виском к окну. Оно как будто чуть-чуть пружинило. Слава попытался вспомнить запах ёлки, и от этой попытки без какого-либо на то согласия вдруг начали рождаться другие картинки из его памяти. Разные — самые ранние вперемешку с последними днями. Уставшие и обеспокоенные родители, вечерний серьёзный разговор о том, что прогуливать нельзя и что на Славу жалуются, а им, получается, стыдно; Слава смотрел в окно, кивал, обещал, что в последний раз. Первые косячки, трава с рук, прямо в подъезде — воняло страшно, но им было больше весело. Сестра, приехавшая в гости совершенно неожиданно на его день рождения. Сюрприз был очень приятным, она спасла его от душных семейных посиделок, утащив с собой гулять по Питеру. Кредиторы и долги, возмужавшие на счётчиках, которые он так и не успел отдать; скопились после того, как отец умер, а мать вернулась обратно в Хабаровск. Шумные тусовки, Андрюха, показывающий фокусы с исчезающим пивом. Тёмная админка, вся в каких-то проводах и стол, заставленный чашками. Саша — девочка, которая влюбилась в его окно. Это потом только стало понятно, что она приходила не к нему, она приходила смотреть в окно и могла перед видом на мрачноватый двор-колодец просидеть несколько часов.       От последнего воспоминания замутило, и Слава открыл глаза, тряхнул головой и пересел на пол, чтобы чужих окон не было видно, только ограждённое крышами и оконной рамой небо. Жизнь проносилась кадрами, непоследовательными, перемешанными по какому-то сложному принципу, и Слава не пытался понять, просто смотрел. Чем больше воспоминаний о собственной жизни проносилось перед его мысленным взглядом, тем шире становилась пустота внутри. Слава встал, насильно прервав этот показ.       Чувство удовлетворения от того, что он находился один, приятно тлело где-то внутри. Охуенно же — он свой собственный план перевыполнил, успешно справился с изгнанием захватчиков, отвоевал, можно сказать, свою территорию. Большая комната пребывала в совершенно мерзком состоянии. На кухне было не лучше. На полу спальни разбросаны разные вещи, от разломанных наушников до обувной ложки. Квартира Мирона и правда стала походить на жилище сумасшедшего. Или это теперь была всё-таки его хата?       «Интересно, он сам за вещами приедет или пришлёт кого-то?» — думал Славик и понимал, что думается ему всё сложнее и сложнее.